Другой Дом

Дверь подвала отворяется с тихим, надсадным скрипом, и я спускаюсь туда впервые с того самого вечера. За несколько месяцев ничего не изменилось – все те же пыльное окно под потолком, матрас и стены с облупившейся краской без единой надписи. Задвинув щеколду, я прохожу вглубь помещения, замираю, а затем заставляю себя опуститься на матрас. Получается только на самый край. Я невольно вздрагиваю, лишь на мгновение вспомнив, как лежал здесь, накрыв лицо ладонью. Все произошедшее неправильно, все, что уместилось в промежуток между этим и предыдущим моими походами в подвал – одна большая ошибка. Я закрываю глаза, медленно вдыхаю сырой воздух, и заставляю себя признать – его больше нет в Доме. Не знаю, где он и почему это так страшно, ведь, если подумать, он недотянул до выпуска каких-то два дня. Я мог бы утешать себя этой мыслью, отрицать свою вину, но не буду. Я не имею такого права, после всего, что делал в последние месяцы. Стены давят, и я хочу уйти отсюда как можно быстрее, но заставляю себя не просто остаться, но и в мельчайших деталях вспомнить, почему боюсь этого места. Спина холодеет, что-то в груди затягивается тугим, болезненным, пульсирующим узлом, тошнота подступает к горлу, но я не гоню от себя эти мысли, я наказываю себя ими, оправданно, заслужено. Размахнувшись, я бью кулаком об пол, сдираю кожу об голый бетон, но отчего-то мне почти не больно. Или хотя бы не настолько, насколько я этого заслуживаю. Не помню, когда я задрожал, когда начали стучать мои зубы, когда судорога свела тело. Задавив крик еще в онемевшем горле, я опять бью кулаком об пол и зачем-то пытаюсь вскочить, но, разумеется, падаю. Стоя на коленях, на дрожащих от напряжения ногах, я уже слабо понимаю, что и зачем делаю. Нравится, дрянь? – спрашиваю я у себя и чуть ли не шиплю от ненависти. Склоняюсь, упираюсь левой рукой в пол, а правой бью раз за разом до тех пор, пока не начинаю видеть темные кровавые пятна на сером бетоне. Теперь задушить стон не получается, и он выходит наружу из моего горла неразборчивым: - Прости!.. У кого я прошу прощения? У Дома? У того, кому уже все равно? У Призрака, которому оно не нужно? Я не знаю, и, более того, не заслуживаю прощения. Слезы, наконец, находят выход, падают на пол между крупными кровавыми пятнами. - Прости меня. Прости! – хриплю я и сжимаю дрожащую разбитую руку в кулак, снова бью и, как дворняга, скулю от боли. – Прости… - повторяю я, и никто мне не отвечает. Жаба молчит, полностью сосредоточившись на перевязке. Я ничего ему не объясняю и даже не смотрю в его сторону, сижу на кровати, вытянув опухшую руку, отзывающуюся болью на любое движение. На самом деле, Жаба и сам ничего не спросил, только сказал, что нужно привести мою руку в порядок, и он попробует это сделать, хоть и не умеет. - Неправильно тебя крестили, - говорит он, закончив. – Ты не Смельчак, ты дурак. Я бездумно киваю и жду, когда он отойдет, но он не уходит, напротив, садится на мою кровать и легко надавливает на мои плечи, заставляя лечь. Я поддаюсь, и тогда Жаба сам ложится рядом, лицом ко мне, и поспешно гасит свет.