О монстрах и их богах

«Биг-бен» устроил мне побудку ровно в семь утра, как запланировано. Чертов будильник — пользовался я им редко, так что уже успел позабыть этот адский перезвон, встряхивающий вам саму душу. Я поспешил вырубить оглушительно орущую машинку, проклиная про себя того, кто придумал сделать из нее колокол судного дня, не меньше. Еще даже толком не продрав глаза, я первым делом метнул руку под подушку, нащупав шершавую рукоять верного маузера. Пистолет я всегда держу под рукой, старая привычка. Взяв комнату под прицел, я внимательно обвел помещение пристальным взглядом. Все вещи находились на своих местах, там, где я их и оставил вчера: мятый костюм висит на стуле, оружейная стойка в порядке, пустая кружка по-прежнему стоит на краю верстака, транслятор рядом с ней. Дверь тоже заперта, ни один замок не взломан. Но на всякий случай я проверил пространство под кроватью. Только убедившись, что нахожусь совершенно один, я отложил пистолет и свесил босые ноги на пол. Едва прикрытый ветхим ковром дощатый настил отозвался холодом, хотя в комнате было довольно тепло. За окном вовсю разгорался рассвет, сквозь туманную плену просвечивали блеклые лучи низкого солнца, иногда среди этой белесой мути мелькали темные силуэты ранних прохожих. Накинув рубашку и натянув брюки с подтяжками, я разогрел электрическую печурку, оставленную предыдущим хозяином дома, а может и кем-то до него. Поставив закипать чайник, я на скорую руку соорудил обычную яичницу с беконом, оставшееся мясо я использовал для тостов. Завершение моего скромного завтрака пришлось на сорок минут восьмого, экспедиция же была назначена на девять. Если все пройдет более-менее благополучно, мы успеем вернуться до темноты. Но питать надежду на этот счет дело пустое, за пределами Интерзоны надежда умирает первой, остаешься только ты, и твое умение адаптироваться и выживать. Почти так же, как в окопах на Великой войне. В любой момент все может пойти к черту, ты и опомниться не успеешь. Свалив грязную посуду в специально предназначенное для этой цели жестяное ведро возле плиты, с твердым намерением отмыть все, как только вернусь, я полез под верстак, откуда извлек видавший виды сундук-кофр. Весь потертый, серая краска местами давно облезла, обнажив темное матовое железо. И только чернеющая на крышке эмблема в виде зловещего ломаного силуэта дома, из приоткрытой двери которого тянется рука скелета, выделялась все так же четко, как и много лет назад. Еще одно напоминание о прошлом. Я невольно выдал мрачную усмешку. Когда-то этот символ был неразрывно связан с кошмарами и тайнами столь темными, что очень немногие имели знание о них. Не так уж и много осталось тех, кому это изображение может что-либо сказать, большинство посчитает его просто забавной картинкой, не более. Внутри ящика я хранил одежду для вылазок за пределы Интерзоны. Мою боевую экипировку. Каждый мародер старается создать себе выдающийся образ, словно ландскнехты древних времен, осознающие, что жизнь их слишком коротка и дешева, чтобы проживать ее серо и скромно. Кто-то одевается стильно, со вкусом, кто-то уподобляется голливудской богеме, иные, будучи солдатами в прошлом, остаются ими и здесь. Экипировка для экспедиций — это еще один щит между твоим разумом, и тем, что тебя ожидает за границей Интерзоны. То, как ты себя воспринимаешь, а не то, кто ты на самом деле, играет роль в столкновении с непознанным. Я знал людей, робких в обычной, относительно безопасной среде, дрожащих при зловещем шуршании на чердаке, но стоило им облачиться в одежду мародера, и они были готовы бесстрашно залезть в пасть самому дьяволу. Другая причина данной традиции — иногда одежда единственный способ опознать останки жертвы чудовищных обитателей Города и Плато. Мой костюм по большей части практичен: мягкие кожаные сапоги, серые джинсовые брюки, белая рубашка из грубой ткани с укороченными до локтей рукавами, и черный шелковый жилет с тисненным узором на фронтальной стороне. И еще один небольшой штрих — багровый галстук. На дне ящика остался лишь мой старый мундир, довольно необычного покроя. Когда-то на нем красовались нашивки с тем же символом, что и на крышке кофра, но я давно уже их спорол. Сегодня он мне не пригодится. По возвращению из джунглей все это придется опять нести в прачечную мадам Розы. Прекрасная женщина, благодаря ее стараниям мы до сих пор не превратились в оборванцев, но ей стоило бы быть чуть скромнее в своих денежных аппетитах. Некоторое время я размышлял как поступить с транслятором, он казался слишком хрупким, чтобы нести в сумке, в итоге я надел его сразу. После, закрепив патронташ-бандольеру, подсумок с дисками для томми-гана, обвешавшись оружием и закинув за спину сумку с припасами, я опустил на голову свою верную шляпу, и вышел на улицу, влившись в людской поток. Улицы Интерзоны. В них заключена немалая доля чудесного очарования этого места. Будь я поэтом, или хоть что-то смыслил бы в писательском деле, я бы посвятил им поэму или подробно описал в очерках, стараясь запечатлеть и упомянуть каждую деталь. Они полны жизни, но это жизнь посреди бесконечного увядания под холодным небом, потому она такая яркая и свободная. Мы принадлежим лишь себе, и нависающему над нами неумолимому року Города. Здесь нет хозяев, здешний калибр людей не по зубам политикам и тиранам. А может дело в том, что мы попросту хуже, чем они. Год назад, если мне не изменяет память, чикагский (хотя это мог быть и нью-йоркский) дон мафии прислал нескольких лейтенантов с целой бандой головорезов, взять под контроль местный бизнес и заставить мародеров делиться частью небогатых доходов, попутно изымая все добытые в Городе штуковины. Сперва их притязания молча игнорировали. Торговые кураторы вежливо дали понять, что покровители им не нужны, они и сами прекрасно справляются со всеми делами, а наша братия не стала даже с ними разговаривать. Тогда эти идиоты решили подчинить Интерзону силой. Если первой их ошибкой было явиться сюда, то эта стала второй и последней. Перестрелка длилась с полудня до самой ночи, некоторые бандиты сумели проскользнуть в темноте сквозь оцепление, скрывшись на Плато, остальных перебили. Всех, кроме лейтенантов. Им прострелили ладони и отправили обратно к боссу, в качестве предупреждения. В зачистке участвовал даже орден ока, может они не слишком общительны, но Интерзона их дом, точно так же, как и наш, любого врага мы встретим вместе, хотя бы потому, что от этого зависит общее выживание. По крайней мере, хотелось бы в это верить. Сократив путь через извилистые переулки, я вскоре оказался на Площади Возвращения, тут я должен был встретится с остальными. В центре площади высится постамент с бронзовой статуей, негласным символом всех мародеров. Усталый, потрепанный мужчина в распахнутой рубашке, обвитый патронташами и с винтовкой за спиной, сидит свесив ноги, в руках у него непонятный, абстрактный предмет, изображающий добытую в Городе реликвию. Изваяние находилось тут еще до того, как я прибыл в Интерзону. Его заказал ныне покойный сэр Эдвард Ноттингемский, первооткрыватель фрагмента Невозможное Море, после того, как вернулся из последней в своей жизни экспедиции. В ней он потерял несколько своих самых верных сподвижников, а сам оказался отравлен медленнодействующим ядом, зато принес необычную реликвию, которую упорно называл «звездным ключом». Где именно он побывал, Эдвард так никому не рассказал, эту тайну он забрал с собой в могилу. Что стало с «ключом» тоже загадка, возможно ключ покинул Интерзону. Товарищи по экспедиции уже поджидал меня возле памятника, рассевшись по краю квадратной площадки, окружающей постамент. Оскар, несомненно, поддерживал облик истинного джентльмена, в его наряде нестыдно было бы явиться на светский раут, в то же время брюки, ботинки и верхняя одежда черных оттенков смотрелись весьма минималистично, белая накрахмаленная федора на их фоне выглядела звездой посреди ночного неба. Грудь Картежника, как и у меня, пересекала бандольера, набитая патронами для винчестера, сейчас лежащего у него на коленях. Несколько малых патронташей с боеприпасами для револьверов он закрепил на правой руке. Завидев меня, Оскар приветливо помахал. Жан при моем приближении приветственно приподнял открытую ладонь. Пожалуй, из всех нас он был одет необычнее всего. Вместо вчерашней военизированной одежды на нем была легкая белая рубашка с жабо, закатанные рукава подвязаны веревочками на уровне локтей, широкие манжеты спадали вниз. Грудь прикрывал идеально сидящий нагрудник в многочисленных царапинах, однако, брюки и сапоги вполне себе современные. Если бы не это, и не патронташи на пару с оружием, можно было бы подумать, что Жан явился прямиком со взятия Бастилии. Удивительный контраст. И только довольно осклабившийся при моем приближении Эрих не гнался за роскошью. Простая рабочая одежда — удобно и функционально. Разве что, местами темнели кожаные заплаты, все в белых текстах из готических букв. Он утверждал, что это некие заклинания, переведенные из таинственного фолианта, найденного в заброшенной церкви, посреди непроходимых лесов его суровой родины. Я очень в этом сомневался, письмена совершенно точно обычная пустышка, возможно Гот придумал эту историю ради забавы. Вполне в его духе. Одной рукой он придерживал ствол упертого прикладом в булыжную мостовую ручного пулемета «Мадсена». За спиной висел походный рюкзак, на голове суконная кепи. — А вот, наконец, и он. — Эрих поднялся навстречу, закидывая пулемет на плечо. Остальные встали следом. Пожав протянутые руки, я зажег сигарету, попутно отметив, что все, кроме Гота, пристроили транслятор заранее, как и я. — Что-то вы рано, — заметил я, — куда-то торопитесь джентльмены? — Это мы-то рано? — фыркнул Оскар, — я по пути сюда проходил мимо особняка, Декер уже сидит, пялится на него, да так, что ничего вокруг не видит. Мне кажется, он и не уходил. Его унылый вид вгоняет в тоску. Говорю тебе Дэйв, он болен! Никто в здравом уме не откажется от простых радостей жизни, особенно, если все они буквально под рукой. — Может быть. — Я нахмурился. Скорее всего, придется что-то предпринять. Виделось весьма вероятным, что Декер повредился в ментальном плане, такое иногда происходит. Он может стать опасным для окружающих. Пока он целится в дом, но ему в голову может внезапно прийти мысль, что поджидаемые «они» уже здесь, ходят по улицам прямо за его спиной. Ладно, я не один такой умный на всю Интерзону, в случае чего с ним разберутся. — Это не наше дело, — твердо сказал Жан, видимо расценив выражение моего лица как желание вмешаться в ситуацию. — Что ж, — я выдохнул табачный дым, мгновенно смешавшийся с последними клочьями тумана, — верно. Все готовы отправиться в неизвестность? — Само собой, — блеснул улыбкой Картежник, — иначе для чего мы здесь? — Да, — коротко кивнул француз, оправив ножны с рапирой. — Даже не сомневайся der freund, — отсалютовал от виска Гот. — Тогда на фронт, — я бросил сигарету и затушил ее каблуком, — объявляю экспедицию официально открытой. Привычная нервная горячка в ногах не отпускала меня еще несколько минут после этих слов. За спиной оставались молчаливые дома, одни лица сменялись другими, знакомыми и незнакомыми. Мокрый аромат прелой листвы ощущался как никогда остро. Я не знал, вернусь я обратно, или сегодня тот день, когда предстоит столкнуться с неизбежным. «Мы встретимся опять» мельком обернувшись на улицу подумал я, «и никак иначе». О чем в этот момент думали мои товарищи гадать было бесполезно, у каждого в голове своя тюрьма, страхи, и надежды. Фронтом называют весьма условную линию обороны, отделяющую Интерзону от Челленджера. Собственно, условная она потому что никаких защитных укреплений или чего-то подобного попросту нет, линия существует только на карте. Однако, на определенном расстоянии друг от друга установлены наблюдательные посты, за которые отвечают люди местного подобия шерифа, ставленника кураторов. От обычных мародеров жандармов можно отличить только по значку, а его еще сперва нужно разглядеть среди пестрой одежды. Главная их цель вовсе не в том, чтобы следить за порядком, это попросту ни к чему, они защищают интересы своих нанимателей, когда того требуют обстоятельства. Бизнесу ничто не должно мешать. Ситуация на фронте большую часть времени без изменений. Иногда жандармам приходится отгонять случайно оказавшихся рядом насекомых-переростков, наподобие гигантских многоножек, а также разного рода ящеров, вроде тех, что с гребнями на спине, но что-то по-настоящему опасное происходит не так уж и часто. Самые чудовищные твари предпочитают подстерегать свою добычу укрывшись под сводами джунглей и в тумане болот. Атмосфера и воздух начали меняться примерно за двести метров до заставы. Небо, казалось, стало ниже, синеву прикрыла волнующаяся облачная масса, подернутая изнутри розоватой пеленой. Странные, тревожные запахи коснулись ноздрей. Я много раз пытался подобрать для них сравнение с чем-то привычным, но всегда находилась пара деталей, описать которые у меня никак не получалось. «Неземные» — лучшее определение, которое удалось для них подобрать. Мы готовились отправиться на сотни миллионов лет назад в прошлое, на Землю, чужую для людей, по сути, иную планету. К сапогам начала липнуть влажная почва. Тут и там проглядывались побеги доисторических растений. Возвышающийся над одной из двух смотровых площадок парасоль изысканного черного цвета я увидел еще издалека, не заметить его было бы сложно, он четко выделялся на фоне белесой дали, раскинувшейся далеко за горизонт. С той же стороны до нас доносились переливистые звенящие звуки разной тональности, складывающиеся в единую мелодию. И зонт, и пение означали одно — сегодня на этом участке Фронта дежурит Разбитая Алиса. Она замолчала стоило только нам приблизиться. Под парасолем поднялась укрытая тенью гибкая фигура в черном вечернем платье с вырезом на спине, на фоне бледной кожи отчетливо выделялся ремень патронташа, голову покрывала роскошная широкополая шляпа с перьями и жемчугом, на плечах лежала горжетка из серого меха. Мы молча стояли, задрав головы кверху в ожидании. Уйти, не поздоровавшись с дежурным жандармом было невежливо. Даже если это Алиса. Нет, не так. Особенно если это Алиса. Подобные редкие встречи единственное, что все еще напоминало ей о настоящем. Нет, я не ошибся, именно о настоящем, и скоро вы поймете почему. Она задумчиво склонила голову вбок, опять послышался тихий стеклянный перезвон. Через мгновение она медленно повернулась в нашу сторону и подошла к краю площадки, устремив на нас взор ужасающих, абсолютно черных немигающих глаз. Тусклое солнце осветило ее с ног до головы. В такие моменты любой, кто впервые встречался с Алисой, понимал, почему ее прозвище «Разбитая». На нас смотрела живая стеклянная статуя, изрезанная молниями трещин. При этом она не была прозрачной, вовсе нет, кожа Алисы сохранила свой цвет и плотность, но стекло стало ее плотью и сущностью. И даже голос ее превратился в перезвон осколков, а память как зеркало отражала только текущий момент. Когда мы уйдем, она тут же о нас забудет. Но, что удивительно, при этом Алиса помнит все, что было с дней до превращения, в том числе и приказ охранять периметр Интерзоны. Поэтому она все еще здесь, несет неусыпный дозор, не нуждаясь ни в еде, ни в сне. Вечный стражник. Ее не стали прогонять, и каждую неделю стабильно снабжали патронами. Придерживая в объятиях на уровне груди винтовку «Энфильд», Разбитая Алиса спустилась к нам. Вблизи, ее трансформация бросалась в глаза еще сильнее. В стеклянных гранях между трещинами я увидел наши искаженные отражения. Жан держался настороженно, как и всегда, в глазах Гота было только любопытство, а вот Картежник явно чувствовал себя немного не в своей тарелке. Наверное, потому что он единственный из нас, кто застал Алису в человеческом обличии три года назад. И даже немного ее знал. Целую жизнь назад по меркам Интерзоны. В этом позабытом всеми богами месте три года огромный срок. Оскар всегда играл по-крупному. Алиса явно узнала его. Девушка, игнорируя нас, подошла вплотную к Картежнику, их глаза встретились. Это было все равно что заглянуть в космическую бездну. Оскар мужественно выдержал эту игру в гляделки, во взгляде читалось сожаление. Она что-то сказала, но вместо слов, разумеется, раздался только звон разбитого стекла. Картежник только беспомощно развел руками, Алиса тихо рассмеялась. Мы не могли понять ни слова, зато она понимала нас, и это ее, судя по всему, забавляло. Какие мысли обитали в этот момент в ее голове? Что видела она перед собой пустыми глазами? В каком-то роде, эта стеклянная женщина представляла из себя живое воплощение теории Паскаля об отсутствии времени, ведь Алиса была заперта посреди одного бесконечного дня, за пределы которого вырваться она была попросту неспособна. — Ну что, — кашлянул я, — кто начнет? Эрих с вежливой улыбкой почесал переносицу и промолчал, француз отрицательно мотнул головой. Понятно. Видимо, придется самому. Картежник тоже ничего не ответил. В отношении Алисы существует своеобразная традиция — каждый, кто встречает ее на пути за пределы Интерзоны, или возвращаясь обратно, коротко рассказывает ей о последних событиях, больших или малых, не важно. Изначальный смысл данной процедуры успели забыть, по крайней мере о нем уже не задумываются, таким образом, действие превратилось в мистерию. Алиса же стала подобием бога лара Интерзоны. Гением, присматривающим за всеми нами. Ее роль вечного охранника лишь усиливала этот образ. Истории — наше для нее подношение. Иногда к ней специально ходят выговориться, Разбитая Алиса не только хороший слушатель, но и, по вполне понятным причинам, надежный хранитель секретов. А людей с секретами в Интерзоне предостаточно, и некоторые из них столь ужасны, что рано или поздно требуют выхода наружу. Я опять кашлянул, готовый начать рассказ, но меня остановил Оскар. — Позволь мне это сделать, — он выступил вперед, задумчиво покручивая кончик правого уса. Я молча склонил голову в согласии. Картежник подходил для этого как никто другой. Алиса все это время стояла неподалеку, разглядывая нас так, словно мы были для нее некими экзотическими тварями с фронтира, и я опять невольно задумался, как далеко зашло ее превращение, сколько еще человеческого в ней осталось? Да, из-за формы мы все еще воспринимали ее как человека, но в действительности перед нами находилось создание совершенно иного порядка, и, если Алиса действительно вечная, может статься, что однажды она останется последним живым существом на Земле и в Интерзоне, и даже не сможет осознать этого ужасающего факта. — Я бы хотел поговорить с ней наедине, — сказал Оскар, выглядел он на редкость серьезно. — Если что, мы пока покурим в сторонке, — кивнул я. Жан и Эрих не возражали. — Некоторые партии проще разыгрывать в одиночку, — блеснул улыбкой Картежник, весьма, надо сказать, натянутой, — много времени это не займет. Он проводил нас взглядом и повернулся к Алисе. О чем ей рассказал Оскар, что пытался до нее донести, мы так никогда и не узнали. Каждый смотрит в зеркало, чтобы увидеть себя.