О монстрах и их богах

С тех самых пор как я перебрался в Интерзону, я не раз бывал на Плато, но все равно не перестаю поражаться пронзительным далям потерянной эпохи Земли, подчеркнутым блеклым бездонным небом. Километры первобытных равнин блестят зеркалами мелких водоемов и болот, лавируют между тенистыми чащами и одинокими деревьями, чтобы затем спустится в укрытые молчаливыми зарослями долины и в конце концов затеряться там, у туманного горизонта, где земля вздымается волнами холмов, за которыми лежат новые равнины и болота. В Городе частым спутником мародера становится мистический страх, или чистый, животный ужас, здесь же, на Челленджере, душу не редко охватывает тоска. Слепящая пустота снаружи затрагивает пустоту внутреннюю, напоминая лишний раз, что рано или поздно всему приходит конец. На этой земле сотни миллионов лет назад начиналась сама жизнь, на наше время выпало ее неумолимое угасание, не просто окончание очередного цикла существования форм, но полное небытие, вернутся из которого не сможет уже ничто. Мимо нас гудя как натянутая струна проносились огромного размера стрекозы, на плоских камнях грелись под лучами далекого солнца динозавры, украшенные гребнем на спине, в отдалении несколько раз показывались скорпионоподобные твари размером с немецкую овчарку, ползущие куда-о по своим жучиным делам. В темных глубинах многочисленных прудиков мелькали силуэты загадочных предков современных амфибий. Иногда на глаза попадались руины явно рукотворных построек, мы старались обходить их стороной. В развалинах могла завестись любая дрянь, тратить драгоценные патроны на которую не слишком хотелось. Кто и когда возвел эти здания, так напоминающие закрученные раковины моллюсков, если даже в палеозое они уже опустели и обветшали? Хотя, опустели ли? В земле, окруженные развалинами стен из губчатого камня, зияли провалы колодцев, или, скорее, иссушенные солнцем и ветрами норы. Могло ли быть так, что они вели к остаткам первозданного океана, в мрачных глубинах которого теперь и таились обитатели брошенных городов? В голове промелькнула идея — что если привязать к веревке включенный транслятор на пару с фонарем и опустить вниз? Какие секреты тогда открылись бы? Может действительно стоит поговорить на этот счет с Паскалем, мне почему-то казалось, что любопытному мистику затея придется по вкусу. В каменных порах покинутых стен тихонько подвывал ветер, так похожий на призрачные голоса. Время перевалило чуть за полдень, когда мы наконец-то добрались до холмистой гряды, отделявшей нас от Зеленой Раны. Жан предложил сделать короткий привал, никто не возражал, впереди поджидала самая трудная часть работы, другого шанса на отдых уже не будет. Взобравшись на вершину самого высокого холма, мы разбили импровизированный лагерь. Отсюда открывался прекрасный обзор на окружающие долины. На короткий момент я попытался представить себя и остальных со стороны, как если бы на нас смотрели издалека — четыре темные фигуры, расхаживают по линии горизонта на фоне прозрачного небосвода с редкими, больше похожими на дым облаками. Иногда мне нравилось совершать подобные мысленные упражнения. Бывает полезно взглянуть на ситуацию с иного ракурса. — Гм, отсюда он выглядит еще более угнетающим, вам не кажется? — Спросил Оскар, слегка приподняв руку на уровень груди он указал пальцем в восточном направлении. Конечно же, Картежник имел ввиду Город. Оплот тайн и кошмаров гротескной волной нависал над Челленджером, видимый даже слишком хорошо, вплоть до некоторых отдельных зданий поистине циклопических размеров, и объектов… иного рода. Не стоило этому удивляться, благодаря неизвестному физическому явлению Город искажал пространство вокруг себя, его было видно из любой точки Интерзоны и фронтира в любое время суток. В поселении дома частично скрывали этого левиафана, выводя на периферию зрения, здесь же он лежал как на ладони, во всей своей дьявольской красе. Ближе к Городу небо меняло цвет, постепенно темнея, от оттенков заката к абсолютной черноте космоса, сразу две луны висело посреди этой холодной пустоты. Край одной из них, той, что находилась выше, был расколот, застывшие обломки парили рядом. Интересно, что изнутри их не увидеть, над каждым фрагментом свое небо. Я не находил вид Города угнетающим, если честно, меня он скорее восхищал, в какой-то степени даже манил своей непостижимостью. Левиафан был загадкой, которую хотелось разгадать. Возможно, все дело в моем прошлом, дают о себе знать старые привычки, многое я тогда повидал, чего обычные люди и представить себе не в силах. Даже Жан и Оскар, не говоря уж об Эрихе. Рука сама машинально хлопнула по карману штанов, однако правило есть правило — сигареты остались в Интерзоне. — Наверное, примерно с такого ракурса Дюпон рисовал последнюю в своей жизни картину, — задумчиво произнес Жан. — А ведь и верно! — оживился Картежник, — по крайней мере, произошло все определенно на Челленджере. Честно, я был немного удивлен, что об этом заговорил первым именно француз. Мне казалось, он всегда сосредоточен только на деле и больше ни на чем. — Еще одна местная gespenstergeschichte — история о призраках — ja? — поинтересовался Гот. — Звучит знакомо. — Для тех, кто подзабыл, — начал Оскар, устраиваясь поудобнее на камне, — хочу напомнить, господа, Дюпон был без преувеличения гениальным художником, чьи картины отличались крайним реализмом, он не упускал ни одной даже самой малейшей детали в своих работах. Как считают некоторые, именно эта черта его и сгубила. Однако, я забегаю немного вперед. Так вот, в Интерзоне он объявился в возрасте, кажется, двадцати семи лет, имея при себе холсты, краски и по слухам приличную сумму в местном банке. — Предприимчивый парень — кивнул Эрих. — Несомненно. Видите ли, Дюпон горел идеей открыть через свои картины Интерзону для всего мира. Показать без прикрас местный быт, жизнь, и смерть. — Чего, чего, а последнего тут хватает, — согласился я, — с этим у него точно проблем не возникло. — Так что же все-таки случилось? — Не терпелось Готу. Оскар вздохнул, хорошую историю он ценил не меньше карт и выпивки. — Если коротко, — произнесено это было с легким оттенком неодобрения, — Дюпон работал страстно, как и полагается истинному творцу, даже на еду прерывался крайне неохотно. За год он практически завершил «Лица Интерзоны», — так называлась коллекция, — не доставало всего одной картины, чтобы поставить точку. Ею должно было стать изображение Города. Так что, однажды Дюпон взял все необходимое, в том числе переносной телескоп, чтобы не пропустить ничего важного, увековечить Город до последнего камня так сказать, нанял несколько человек для охраны, затем отправился на Плато. Картиной он занимался дня четыре, и все это время не покидал Челленджера ни на минуту. Трагичная развязка наступила, когда он рисовал окно одного из зданий, изучая его через оптику. Из картины внезапно высунулась огромная, мерзкая рука, она сдавила Дюпона вокруг туловища, да так, что хруст костей слышен был на милю, не меньше, а в следующую секунду лапа утащила художника внутрь собственного творения. Прямо в то злополучное окно. Повисла драматичная пауза, Оскар окинул нас серьезным взглядом, покручивая кончик уса. — Парни, которые его охраняли чуть там же и не поседели. Разбираться что да как они не стали, просто изрешетили картину из верных томми. Говорят, ошметки до сих пор по Челленджеру мотает, в том числе и тот самый фрагмент. — Мда-а-а, дела, — протянул Эрих. В камнях свистел ветер. Мне представилось, как он несет над джунглями и песчаными равнинами куски картины Дюпона, а рука из окна хватает оказавшихся на пути динозавров и монстров. Выглядело это скорее комично, чем зловеще, я невольно улыбнулся. — В общем, кто не верит, — сказал Оскар, поглядывая на меня, видимо принял улыбку за признак скептицизма, хотя я знал, что история правдива, пусть и приукрашена, — милости прошу к Освальду О’Брайену, он был одним из охранников Дюпона, могу заверить, что сей джентльмен всецело заслуживает доверия, остальные участники тех событий, увы, мертвы. А картины и сейчас можно встретить по всей Интерзоне. Одна из них, например, висит в оружейке Януса, вы просто не могли ее не видеть. Картежник прав, не заметить упомянутую картину крайне сложно, хотя бы из-за ее размеров, Дюпон не мелочился, создавая свои полотна. Она занимает одну из стен лавки Януса практически полностью, разглядывать ее можно часами, находя все новые и новые детали и образы. Называется картина, если верить бирке, «Видения глубокого прошлого», скорее всего Дюпон рисовал ее с Вершины на Дне, только оттуда мог открываться столь всеохватный вид на Челленджер. В мельчайших подробностях изображены деревья, болотца, каменистые равнины и их обитатели, если вооружиться увеличительным стеклом, на ящерах можно рассмотреть отдельные чешуйки, даже фотография не в силах передать столько нюансов. Кажется, будто стоишь перед огромным окном в затерянный мир, еще немного, и он придет в движение, волос коснется ветер, нос же учует те неземные запахи, о которых я говорил. Даже Интерзону можно различить, ближе к верхней части полотна, прямо на краю доисторических джунглей видны разномастные домишки, следующие по причудливой линии, напоминающей изломанную букву «S», только сильно растянутую в обе стороны. За пределами поселения нет ничего, кроме неба. Удивительно, почему Янус, большой любитель батальных сцен и бравурных маршей, разместил у себя столь пасторальный пейзаж. Возможно даже в нашем мрачном повелителе оружия и пороха сохранилась частичка тяги к прекрасному? Или же, он просто прикидывает, чем ловчее всего испепелить эти зеленые дали. Как знать. Время историй и отдыха подходило к концу. Напоследок мы перекусили консервами, украсив инопланетную местность несколькими вполне земными жестяными банками, на которые тут же сбежались насекомые, выесть остатки угощения; последний раз перепроверили оружие, и вскоре наша честная компания уже спускалась по противоположной стороне холма, к зеленому озеру первозданного леса. Вокруг нас неотвратимо сгущались тени, а небо становилось все выше и выше. Зеленая Рана. В этом безрадостном царстве мрака и гниения люди редкие гости, обычно мародерам нет нужды отклоняться от привычного маршрута, проложенного между Интерзоной и Городом. Последнее время только дело, подобное нашему, может завести хоть кого-то в здешние дебри. Кто придумал назвать по сути всего лишь очень большой и протяженный овраг Зеленой Раной — история умалчивает. Однако, если смотреть сверху, определенное сходство имеется. Впадину со всех сторон окружает каменистая равнина, протекающие по ней ручьи нередко оканчивают свой путь на ее дне, чем и обусловлено здешнее пышное цветение. Будто великан распорол ножом однородный пейзаж, выпустив на волю кровь в виде леса. Так что, название прижилось. Из-за высокого же уровня влажности тут гнило все, что только может сгнить. Словно после знатного побоища болотистую землю усеивали стволы разномастных деревьев, большинство из них рассыпалось трухой от малейшего прикосновения, особенно те, что полые внутри. Эти хрустели словно кости, стоило на них наступить. Над мертвыми собратьями толпились их более крепкие, упорные копии. Между ними вольготно устроились хвощи, что-то вроде папоротника, и множество других, неизвестных мне причудливых растений. Так выглядит бесконечный цикл смерти и рождения. Одно процветает поверх другого. Застойный воздух, лишенный даже намека на дуновение ветра, полнился удушливыми испарениями. Очень скоро нам пришлось закрыть нос и рот повязками, куски ткани превратили нас в бандитов с дикого запада, задумавших ограбить поезд. Мы двигались цепочкой, держа оружие наготове. Оскар шел первым, затем я, за мной Эрих, Жан замыкал строй. Мне невольно вспомнились слова француза о мю-йол. Интересно, успеем мы заметить их скрытные, гибкие фигуры среди листвы и теней, прежде чем испепеляющие лучи их оружия оставят от нас горстку пепла? Хотелось верить, что да. Выставили ли они охрану вокруг пещер? Патрулируют ли территорию? Откроют огонь сразу, как только завидят нас, или сперва попытаются прогнать без боя? Я не знал. Да и что мы вообще знаем о мю-йол? Мы привыкли мерить других по себе, и убеждены, что люди некий абсолют вселенной, все остальные непременно копируют наш образ мышления, традиции и привычки. Адепты веры только подбрасывают дровишек в огонь самомнения, ссылаясь на ничем не подтвержденные писания и домыслы о божественном. Но я видел так называемых богов, и нашего среди них нет. Как можем мы понять чужой разум, особенно столь инородный, если не можем выйти за рамки собственного? Люди не могут разобраться даже между собой, мелочно и дотошно выискивая не сходства, но различия, плетут заговоры против друг друга, и продолжают заниматься этим даже сейчас, когда Город продемонстрировал человечеству, что оно всего лишь одна из форм жизни, коей повезло гореть среди миллионов других звезд. Причем не самая совершенная. Да и не самая разумная тоже. Все живое проходит путь от простого к сложному, процесс этот стол же естественный, как дыхание, и только люди стараются искусственно задерживать развитие, по сути борются с эволюцией. Отсюда проистекает наша склонность к упрощению действительности. Уверен, поэтому мы предпочитаем стрелять первыми. Что может быть более простым средством упрощения мира, чем уничтожение того, что его усложняет? Нам всегда было легче запереться внутри раковины, где никто не сможет отнять у нас право разлагаться так, как нам нравится, не вытащит из благостного мрака на яркий свет, оглядев который мы устрашимся его неохватности. С этой точки зрения, Интерзона, являющаяся воплощением такой неохватности, просто обречена на разрушение, а вместе с и мы, ее обитатели, как те, кто мог бы стать проводниками в этот невообразимый, обжигающий свет. Трагичность этой мысли взволновала меня, я почувствовал внезапный прилив сил и решительности. Поборемся. Посмотрим кто кого. Мир нас, или мы мир. Когда придет время.