Девочка, которая замёрзла

      Из комнаты неизвестный не выходил. Крепус утром остановил Дилюка от посещений гостевой, которую отвели для нового ребёнка, неуёмное любопытство не давало ему не то что учиться — читать, хотя до того библиотека была его любимым местом, как и книги являлись лучшим времяпрепровождением. Горничные носились по поместью, в конце концов мягко выпроводив его на улицу, и Дилюк, должный, по всеобщим убеждениям, быть таким же строгим и правильным, каким был на публике его отец, спрятался за виноградниками, ковыряясь палочкой в земле без особой цели. Какие-то узоры, смятые комочки грязи, выкопанные острым кончиком… Мысли возвращались к незнакомцу.       Грязноватый, маленький, перепуганный — Дилюку он напомнил бродячего кота, выброшенного за ненадобностью на улицу, либо же и вовсе выросшего там. Кэйа выглядел донельзя другим, начиная волосами, повадками и заканчивая цветом кожи. Словно из Сумеру — к отцу пару раз на памяти мальчика приезжали оттуда. Только вот… У сумерцев глаза карие, реже зелёные, если судить по книгам и разговорам. Непонятно.       Нарисовал замок, высокий, как собор, но в ином стиле. Если то, что было в Мондштадте, тянулось вверх всем своим существом, то это… Нет. Где же он это видел? Или слышал?       От поместья послышались голоса горничных, зовущих его. Дилюк поднялся и пошагал обратно, ненароком затоптав чуть кривые линии.

***

      Из угла настороженно сверкали два голубых огонька, появившиеся, стоило Аделинде приоткрыть дверь.       — Всё хорошо. Это я. Помнишь меня? Аделинда. — ставит поднос на столик, показывает на себя. — Кэйа. — показывает на ребёнка.       Всё ещё никакого доверия.       Единственное, что относительно удалось женщине за эти четыре дня — уговорить поесть, и то, только после того, как сама горничная сначала пробовала каждое блюдо. Откуда у ребёнка такие познания, она предпочла не задумываться. В конце концов, буквально нашли на улице…       — Я наберу тебе ванную. Помоешься самостоятельно?       Медленный кивок, и Аделинда скрылась за дверью в ванную комнату, нарочно чуть громче обычного переставляя баночки, двигая стул и гремя мочалками с деревянной ручкой.       Пока она шумит, Кэйа осознает, что никто никого обижать не собирается. Потому ест. Ещё одна вещь, которую Аделинда запомнила в первый день.       Когда женщина вышла, на столике стояли полупустые тарелки, пропала бутылка воды, а в углу всё также в коконе из одеял, словно в щите, находилась Кэйа.       — Я оставлю тебе второе, если проголодаешься, а все остальное унесу.       Аделинде думалось, что, будь Кэйа мальчиком, было бы проще. Но Кэйа — девочка. Дикозверья девочка, которой страшно, которая подпускает только её и Крепуса, а что горничных, что иную прислугу… Даже не притрагивалась к принесённому ими.

***

      Кэйа осторожно распутывала волосы, которые ни в какую не поддавались с той грозы. Расплывалась по воде сероватыми дорожками и оседала поверх пены грязь из колтунов, но подпускать к себе кого-то она опасалась — вполне справедливо.       Последним, что она помнила о произошедшем, была младшая сестра, вцепившаяся в её руку, женщина перед ними, грохот за стенами здания, свет… А дальше ливень, холод и сверкавшие над головой молнии, пропитавшееся за секунды водой домашнее платье, попытки найти дорогу, падение в овраг, корни под ногами…       У младшей ещё не было имени для всех — его давали родители в семь, и Кэйа только-только его получила… Пусть это и не по правилам, но девочка надеялась, что та высокопоставленная особа дала имя её сестре прежде, чем… Что-то произошло.       Местность вокруг совершенно точно не была родной, ведь таких садов, видимых в окно комнаты, да и зелени столько у неё на родине не было никогда. И небо не такое светлое…       Замерла. Подтянула к себе колени, обняла, уткнувшись лбом.       Мокрые волосы облепили спину и сотрясающиеся плечи, дыхание то налаживалось на секунды, то сбивалось, тёплые слезинки катились по и так мокрому лицу, а холодное ощущение одиночества не прогоняла даже горячая вода.       Без сестры, без родителей, без…       Кэйа всхлипнула, потерев лицо ладонями, и с удивлением ощутила дискомфорт от нахождения в ванной, пусть вода и успела подостыть. Во время срыва расцарапала ноги.       Попыталась разобрать первый попавшийся под руку колтун, но тот поддался лишь наполовину. Обидно. Раньше…       Девочка похлопала себя по щекам — слегка. Мама учила не поддаваться грусти, а идти дальше. Всё будет хорошо. Хорошо будет, я сказала!       Выбралась из ванной, завернулась в полотенце, как смогла, замотала голову. Посмотрела на баночки, оставленные Аделиндой. Даже если бы она могла прочесть названия, не факт, что разобралась бы. Мыло-то не с первого раза нашла, потому что оно было странной мелкой стружкой…       В комнате забилась всё в тот же угол, закуталась. Легче стало, но ненамного.       Тихий скрип петель.       — Спит? — удивление, перебитое беспокойством в голосе собеседницы.       — Прямо как вышла… — остановила его движением руки, подошла, поправила одеяла, убрала прядь, щекотавшую нос. — Не переносите её, хуже будет. Пусть лучше так, а потом… Подумаем, что делать.       — Кэйа… — последовал тяжёлый вздох, пока мужчина со скрытой болью смотрел на девочку, после чего, выпустив горничную с остатками еды, закрыл дверь и направился на первый этаж, идя нарочно медленно. — Я думал, что пацанёнка подобрал, а вот как вышло… Боится?       — Всё ещё. Ну так она человек, а не животное, думать умеет. Это кошкам-собакам хватает трех дней, а здесь по-другому надо…       Крепус остановился перед своими комнатами, поднял усталый взгляд на Аделинду.       — Мне так её жалко, ты бы знала.       — Знаю. — она сцепила ладони перед собой, нервно перебирая пальцами. — Но здесь только терпением и добротой, больше никак. Интересно, как она вообще там оказалась… Ещё внешность такая…       — Уже неважно. Она здесь, и мы о ней заботимся. Завтра встану раньше, встреча с Лоуренсами. — и махнул рукой, отпуская горничную. — Спокойного сна.       — Доброй ночи, господин. — Аделинда коротко кивнула в ответ, тоже уходя.