Лето на "Фрегате"

В течение лета к двум профессорам мореходной академии частенько приезжали аспиранты за научной консультацией – это у них давно стало доброй традицией. Но избранные участвовали ещё и в посиделках с шашлыками после прибытия на дачу, потому что каждый такой приезд становился своеобразным праздником – не грех было его душевно отметить. К Ивану Иванычу в день открытия дачного сезона первым являлся его любимчик Дима Фицко, который Францева чуть ли не боготворил и всегда горел желанием помочь с организацией праздника. К Фёдору Родионычу ласточкой прилетал Тимур Джапаридзе, который испытывал к своему научруку довольно похожие чувства, а ещё восхитительно умел готовить шашлык – да и не только его: порой возникало чувство, что за что б Тимур ни взялся, всё ему удастся на уровне мишленовского ресторана. Из-за этого Иваныч тоже благоволил к этому юноше с совсем не по-кавказски незабудковыми глазами и то и дело приговаривал: - Эх, Федя, твой этот Тимур чистое золото... Родионыч подначивал: - А тебе лишь бы пожрать. Францев только с усмешкой плечами пожимал да руками разводил: можно подумать, это было какой-то сенсацией! Между тем, и Тимуру Иван Иваныч тоже импонировал. Хоть он и не пил, но мастерски произносил тосты, порой в чисто грузинском духе: начинал очень издалека, да с отступлениями, да с красотами, а подводил к концовке так ловко и изящно, что ему были готовы рукоплескать даже равнодушные к ораторскому мастерству. А пока Иваныч был занят этой самой подводкой, сидящие рядом смотрели на него во все глаза и даже о еде забывали. Вечером в саду у Францевых наблюдался самый настоящий аншлаг. В этот раз к Родионычу приехали, кроме Джапаридзе, Ваня Ивин, Эдик Малышев и даже обычно застенчивый Георгий Ходжаев, а к Иванычу, кроме Фицко, – хлопцы-молодцы Григорий Горский и Герман Левицкий. Было не видать только Дмитрия Ферапонтова, который больше всего запомнился странной кличкой Фейхоа – Бог весть, кто её придумал! – но он уже пару лет благополучно служил на Камчатке. Заглянул на огонёк и Дмитрий Ростов, давний закадычный друг Фёдора Родионыча, со своей молодой красивой женой Анечкой. Потихоньку розовел солнечный свет, в траве стрекотали кузнечики, носились в небе стрижи. Чуть в стороне от накрытого стола стоял другой, длинный «рабочий», а на нём в художественном беспорядке красовалась всякая снедь, которую в большой степени натащили как раз аспиранты – на нём шёл процесс готовки в походно-полевых условиях. Там чаще всего снующим и орудующим можно было увидеть Тимура Джапаридзе, так что Евгении Ивановне даже трудиться особенно не приходилось. - Попрошу минуточку внимания, - торжественно объявил Иван Иваныч. Собравшиеся уважительно примолкли, а он откашлялся и начал: - Вот и настало лето... Календарное, разумеется, уже давно на дворе, но только сейчас мы все, и преподаватели, и аспиранты, и курсанты, можем с чувством выполненного долга приступить к отдыху! - Ура!.. – несмело крикнул Ходжаев и взял бокал. Ивин деликатно толкнул его локтем: рано, мол, почтенный руководитель только начал разгон; однако несколько гостей так же негромко, но воодушевлённо подхватили возглас. Францев после этой маленькой паузы с улыбкой продолжал как ни в чём не бывало: - Наконец-то мы с Фёдором Родионычем пока что выполнили свою задачу по тому, чтобы сеять разумное, доброе, вечное в головах курсантов, а теперь можем заняться трудами на земле, то есть сеять и пожинать плоды в прямом смысле. И, хотя среди вас дачников не наблюдается, но мы уже привыкли всех вас здесь видеть. Вообще, как известно, «лето – это маленькая жизнь». А любую жизнь нужно проживать достойно – так, чтобы каждый миг был наполнен смыслом и духом созидания. Так что я желаю всем собравшимся тоже ловить счастье каждого момента, получать удовольствие от развлечений и занятий, которые вам по душе... Однако не стоит забывать и о творчестве, - назидательно прибавил Иван Иваныч, - в данном случае, научном. А чтобы не выгорать, очень важна смена обстановки – поэтому мы с Евгенией Ивановной и Фёдором Родионычем всегда вас к себе приглашаем в любое время, чтобы обеспечить посильную моральную разрядку, как сейчас модно говорить, перезагрузку – а заодно в части исследований всегда подсобим и направим! В общем, всех с летом, находите баланс труда и отдыха, набирайтесь впечатлений, пусть они будут самыми положительными и разнообразными, пусть хватает сил и вдохновения для работы!.. Крозенко услышал, как рядом тяжело вздохнул Дима Ростов. Правда, он тут же спохватился, заулыбался, чокаясь с другими гостями, а прежде чем выпить, задорно взъерошил свою пышнейшую, хоть и очень рано поседевшую, гриву. Вскоре он вообще извинился и вышел к беседке покурить. Улучив момент, Фёдор Родионыч подошёл, наклонился к другу, взял его за плечо и вполголоса сочувственно спросил: - Чё, опять тебе дядька жизни не даёт? - Не опять, а снова, - горько усмехнулся Дмитрий. Уже который год, точнее, третий кряду, повторялась одна и та же ситуация. Ростов приезжал на «Фрегат», устав от городской суеты и забот, именно для смены обстановки – он изо всех сил надеялся, что в лирической дачной атмосфере живее пойдёт работа над диссертацией, которую он уже мучил два года. Но не тут-то было... Дело в том, что дача в посёлке принадлежала не ему, а его дяде, Ивану Николаичу Ростову, одному из старейших и заслуженных преподавателей академии имени Макарова – он был старше Францева аж на десяток лет. Но Иван Николаич всего пару-тройку лет назад отправился на покой окончательно, и то поговаривали, что лишь потому, что жена его пилила – хватит, мол, угомонись уже. Надо сказать, что в университете многие вздохнули с облегчением, потому что с возрастом характер у Ростова-старшего становился чем дальше, тем вреднее. Между тем, Николаич покумекал и решил, что супруга, пожалуй, права, и можно найти себе и другие занятия на пенсии – почему бы и не такое типичное и классическое, как дача. Племянника он постоянно приглашал к себе отдохнуть, неизменно подчёркивая, что и его маленьким детишкам тоже свежий воздух и природа пойдут на пользу. Ростов-старший искренне пытался проявлять добрые родственные чувства и гостеприимство, Ростов-младший уже который раз вёлся на такие прекраснодушные предложения дядюшки и отправлялся на «Фрегат». Но здесь рушились все его романтические представления о вдохновенном творчестве наподобие того, что у писателей в Переделкино. Во-первых, Ростов-старший постоянно его припахивал к каким-то садово-огородным работам, а когда Дима пытался увильнуть, то старик дядюшка принимался или образцово-показательно вздыхать и кряхтеть, или прямо упрекать, что «никакой помощи в этом доме», и что «тут вам не библиотека». Тут впору было обалдеть от когнитивного диссонанса – ведь сам же приглашал, никто за язык не тянул! – и праведно возмутиться. Однако Николаич был непреклонен и ясно давал понять: его дача – его порядки. И это было ещё не самым худшим, что он мог сделать. Он мог многозначительно постоять в отдалении, степенно поглаживая бороду, затем подойти, заглянуть через плечо, кашлянуть и произнести: - Ну-с, посмотрим, что у вас тут в диссертации, молодой человек, над чем это вы так усердно трудитесь... Затем следовал такой детализированный разнос, что впору было восхититься ясностью ума и сохранившейся хваткой Ростова-старшего – но на самом деле хотелось плакать и орать, потому что самооценка оказывалась на дне Марианской впадины. Иван Николаич был способен отбить охоту писать по крайней мере на пару дней – что и использовал в своих интересах. В конце концов, Аня одна не справлялась с неугомонными детьми. Николаич становился ещё сердитее и желчнее: он хоть и говорил, что малолеткам полезно побыть на воздухе, но быстро уставал от самого их присутствия, как бы жена ни старалась ему помочь, поэтому Ростову-младшему приходилось «воевать» ещё и со своими ребятишками. Не шла работа, хоть ты тресни! Иван Иваныч тоже был в курсе ситуации. Он как-то незаметно оказался рядом, пару минут мялся в стороне со стаканом компота в руке, но решился подойти и начал издалека: с расспросов о жизни. Через пару минут светской болтовни он учтиво осведомился: - А что же это Иван Николаич вместе с вами не пришёл, хоть бы и на полчасика? И притом было ясно, что его присутствие даже на столь краткое время ничуть не способствовало бы приятности атмосферы. - Да сами понимаете, Иван Иваныч, надо ж спиногрызов на кого-то оставить, да и он уже как-то не очень по всяким посиделкам, - уклончиво отвечал Дмитрий. От двух друзей не укрылось то, с каким облегчением вздохнул Францев, исполнив долг формальной вежливости. Отношения у него с Николаичем были не самые приятные: Ростов-старший, хлопнув водочки или настоечки, становился чрезвычайно общительным – но общительность его была в стиле «разрешите доебаться», а мишенью для подобного рода взаимодействия становился Иваныч, потому что почему-то робел перед своим тёзкой и почти не мог словесно дать сдачи, так что можно было славно самоутвердиться за его счёт. Поэтому дипломатические отношения между семействами были противоречивые: Ростову-старшему тут не очень симпатизировали, хотя младшему - вполне. Францев, секунду поколебавшись, доверительно сообщил: - Дмитрий, знаете, я повторяю: наши двери всегда открыты. Так что если у вас дома не совсем подходящая для работы обстановка, можете наведываться к нам. - Спасибо, Иван Иваныч, я уж как-нибудь непременно... Всё это смущённый Ростов-младший говорил тоже, скорей, из вежливости: Николаич не очень-то одобрял его дружбу с Крозенко и с Францевыми – и не стеснялся их всех чихвостить, если Дмитрий засиживался в гостях. Когда они вернулись к столу, то уже с некоторого отдаления по голосу и характерным интонациям сообразили, что Дима Фицко вовсю рассказывает свои эпические истории: и как он на конференции в Китае выступал, и как он с гопниками на Лиговском дрался, и как человека из воды на Большой Неве спасал, и как занял первое место на соревнованиях по стрельбе. Сейчас как раз звучала лекция про гопников и Лиговку и замечание о том, что Питер только на словах культурная столица, а на самом деле тут творятся страшные вещи прям в центре города и иногда среди бела дня. Шёл он как-то вечером по проспекту, услышал крики из какого-то двора, кинулся туда, аки Робин Гуд, а там до девушки домогались и ограбить пытались, и хоть бы кто среагировал, хоть бы в окно выглянул, не то, что полицию вызвать – ну, и он пошёл против четверых... Ещё Дмитрий не упускал случая упомянуть, что это сейчас он остепенился и выбрал академическую карьеру, а так-то изначально служил в ВДВ и потом перевёлся во флот. А в тот раз драка была знатная, так что боевые навыки ему пригодились, а один гопарь его ещё и ножом пырнул - во такая финка! - хорошо, что ловкий Фицко уклонился чуть ли не как в «Матрице», так что лезвие прошло по касательной, но шрам остался примечательный... - Если разрешите, могу даже продемонстрировать, - произнёс Дима и потянулся к верхней пуговице рубашки. Он явно уже прилично – точнее, неприлично быстро – намешал шампанского и фирменной вишнёвой настойки Евгении Ивановны. Остальные смотрели на него с трудно читаемыми усмешками, мол, ладно, ладно... Фёдор Родионыч и сам хлопнул рюмашку водки и нарочито вальяжно захрустел солёным огурцом: - Дим, ну, это история известная. Может, лучше расскажешь, как в день защиты диплома тебя чайки возле Севкабеля обосрали? По ходу, это более эпичный случай! Наступила немая сцена. Время будто замедлилось. Фицко воззрился на Крозенко, словно на языке его вертелся всего один вопрос: «Ты чё, реально только что вот это вот при всех сказал?» Тот невозмутимо жевал следующий кусок огурчика. Гости, очевидно, терялись: то ли возмутиться, то ли похихикать. Евгения Ивановна деликатно пригубила шампанское с каменным лицом, хотя чуть заметно подала взглядом знак Софье: «Уйми своего бешеного». Выражение Ивана Иваныча вообще трудно поддавалось описанию: он лихорадочно соображал, что же предпринять в такой щекотливой ситуации, но мозг выдавал «ошибку 404». Сколько так продолжалось, неизвестно. Наконец, отвиснув, Францев не нашёл ничего лучше, чем провозгласить: - А давайте-ка лучше споём под гитару! А то всё разговоры да разговоры. Как ни неловко, а это было лучше, чем ничего для разрядки обстановки, и тут оживился Ивин – это он в компании имел репутацию записного барда. Даже его аккуратная бородка смотрелась так, будто он проходил кастинг в качестве полярника или геолога годов этак шестидесятых-семидесятых и входил в роль. Он шустро вынул инструмент из стоящего рядом чехла, который дожидался очереди до сих пор, и затянул приятным тенором с бархатистым оттенком: Изгиб гитары жёлтой ты обнимаешь нежно, Струна осколком эха пронзит тугую высь, Качнётся купол неба - большой и звёздно-снежный; Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались... Ему немедленно начали подпевать, потому что это был извечный гимн дачных посиделок. Софья взяла Фёдора Родионыча за руку и увлекла из-за стола, красноречиво покашливая: мол, тебе пока хватит, лучше шашлыка дождись и уж наляг хорошенечко. Тот с деланной беспечностью пожал плечами: плавали, знаем. Походка его была тверда, но развязная злорадная мимика говорила, что он тоже как-то слишком шустро догнался. Только б до драки не дошло. - Ну вот чего ты залупаешься! – зашипела Расколова. – Нормально ж всё было, хорошо сидели! - Да и ща вроде хорошо, - отозвался Крозенко, - и вообще, не я первый начал. - Ой, Федя, смотри мне! – фыркнула Софья, как рассерженная кошка. Он неопределённо мотнул головой, хотя сам подумал: «Ну, а может, я и хватил маху. Хорошо ещё, что Фицко с Катей не пришёл...» Это была история известная и в академии, и в посёлке: аспирант Фицко встречался с курсанткой Екатериной Тереховой. Дело было не новое, но обсуждаемое и частично осуждаемое, в том числе и самим Родионычем. Катюху он знал с малолетства. Её отец когда-то служил с ним вместе, и даже дача у того была неподалёку, через пару домов. И было у него двое детей, Ваня и Катя – ещё одно морское семейство. Оба отпрыска различались полом, но не интересами, и потому оба мечтали о море. В то же время, под конец лихих девяностых вследствие полученной производственной травмы Терехов-старший вышел в тираж, а места в мирной жизни на суше себе не нашёл и начал спиваться. Итог был печален: после какой-то пьянки он замёрз в сугробе буквально под окнами своей же панельки. Частенько, вспоминая соратника, и сам Родионыч силой воли удерживал себя от того, чтобы поддаваться соблазну – не конкретно сегодня в день празднования, но вообще... Ему захотелось взять ребят под своё чаячье крыло, и он был их репетитором при поступлении. Кроме того, и на даче они постоянно пересекались, потому что участок Тереховым был следующим за участком Францевых. Мать Вани и Кати ездила на дачу чисто в плане обязаловки и практически ничем не занималась, огород зарастал бурьяном, она лишь сидела на крыльце и курила и тяжко смотрела в одну точку. Брат с сестрой, которым в то время было лет на шестнадцать, не выдерживали. Они постоянно бегали к Родионычу на участок и предлагали помощь. Тот не отказывался и давал им мелкие поручения. Когда оба поступили в академию, он рад был, как за своих. Хотя порой горчило: а свои-то будут вообще?.. Тут уже был повод обернуться на Соню со смутным желанием, но он понимал, что её решение закон. Тем более, что в семье Францевых вообще было не принято кого-то к чему-то понуждать «просто потому что». Касательно Тереховой, она была смышлёная, бесшабашная, старательная и очень целеустремлённая. А эти качества лично Крозенко всегда в женщинах импонировали, как и Францеву. Фёдор иногда – стараясь, чтоб это звучало не слишком часто, а хотя бы только раз в сезон, а то и в полгода, говорил: - Ты, Екатерина, если всё будет хорошо, дослужишься, ну, если не до капитанки... капитанши... капитанессы... да как там у вас принято говорить сейчас?! - Ну, не суть. - Вот. Только не почивай на лаврах и не слишком увлекайся личной жизнью, а то знаем мы вас, молодёжь. Она с театральной покорностью вздыхала. Её роман с аспирантом Дмитрием Фицко уже стал достоянием общественности. Но Родионыч разумно рассуждал: его отношения с Софьей для Иваныча тоже были поводом для постоянного ворчания, и что? Францеву хватало ума только бухтеть со стороны, но не особо-то и вмешиваться. Почему он сам заимел бы право учить жизни Катю? Лишь бы предметы как следует сдавала, а там хоть трава не расти. «Вот разочаруется, сама же и прибежит ко мне с горящими щеками и полными слёз глазами, чтобы я ей экстренную подготовку к какой-нибудь экспедиции зарядил, небось, захочет к своему братцу-моряку на Сахалин сбежать», - с затаённым злорадством думал он, когда был не в духе. А когда становился более благодушен, то думал: как же всё повторяется, все мы переживаем, когда наши девочки влюбляются в мужчин постарше, а уж если наших сослуживцев – ну, аврал. Чего стоил его роман с Софьей. У Димы и Кати было то же, только минус сколько-то там лет. «А Катька-то мне реально почти как приёмная дочка, - усмехаясь, думал Родионыч, - вот и беспокоюсь. А может, не стоит, при её-то бойцовском характере?» Единственное, о чём он сейчас думал, было то, что он не смел перечить своенравной подопечной Катюхе – которой он на экзаменах поблажек не давал, но перед тем мог и основательно подтянуть по своему предмету. И ещё более сочувствовал Иванычу, которому нечего было предъявить, притом что тот испытывал симпатию и к нему, и к Фицко – и постоянно оказывался между двумя огнями. Единственное, чем Крозенко капал на мозги Катерине, было следующее: - Да поменяй ты уже электронную почту! - А чем вам она не угодила? – обиженно тянула та. - А тем, что там фамилия Торрингтон! Фёдор Родионыч увлекался историей, в том числе поисками Северо-Западного прохода, а уж про исчезнувшую экспедицию Франклина знал поболее многих. И он не мог бы назваться совсем уж суеверным, но был убеждён: как вы яхту назовёте, так она и поплывёт. А старший кочегар Джон Торрингтон был первым погибшим. - Смотри, ещё братишку Ваньку своего сглазишь, тьфу-тьфу-тьфу! – ворчал Родионыч. Катька вздыхала, обещала, что придумает новый ник, но всё медлила и медлила: чем-то её история злополучного моряка зацепила, а многое она, видимо, додумала – безгранична фантазия мечтательных людей, особенно юных... Между тем, Фёдор Родионыч и Софья таки вернулись к столу и увидели, что там царит уже вполне себе лирическое и миролюбивое настроение. Гости потихонечку начинали бродить по саду, то возвращаясь, то снова отходя – это совершенно не возбранялось – и разбиваться на парочки или группки. То есть, они c Соней, можно сказать, невольно подали сигнал к началу неформальной части мероприятия. Ну вот и ладушки, подумал Крозенко, и оглянулся по сторонам, по привычке прикидывая и оценивая обстановку. К нему бочком подступил Дима Ростов и с извинениями сообщил, что им с Аней уже пора домой, ибо без него случится сущий погром, Иван Николаич исходить ядом, а его супруга тоже будет метаться и нервничать – то есть, остаться до конца праздника он никак не мог. Оказалось, Ростов-младший уже со всеми тепло распрощался, остались лишь Соня и Федя – с ними он обнялся и ушёл, аккуратно прикрыв калитку. Софья Андреевна покачала головой и со вздохом произнесла: - Вот видишь, что делает с человеком семейная жизнь! От такого намёка Родионыч хмыкнул и слегка помрачнел. Тем временем, Горский и Джапаридзе сидели за столом, а Малышев по своей интровертской привычке сначала тоже отошёл покурить, а потом вообще побрёл куда-то к яблоне, прислонился к стволу и стоял там с очень меланхолическим видом. «Вот уже ослик Иа», - ворчливо подумал Крозенко. Эдик был хорошим парнем, одарённым и ответственным, последнее даже с приставкой «гипер» - наверное, от этого и проистекала львиная доля его озабоченности и невесёлости. Вот она-то Родионыча иногда раздражала, потому что он невольно узнавал в этом самого себя. Тимур тоже заметил, что товарища что-то долго нет, а увидев его, тут же мягко направился в его сторону, возможно, чтоб деликатно осведомиться, а не случилось ли чего. «Ишь, заботливый!» - тепло усмехнулся про себя Родионыч. Именно Джапаридзе всегда удивительным образом удавалось приободрить Малышева и развеять его тревожность и пессимизм. Неразлучные Левицкий и Фицко отошли чуть в сторонку и по привычке зубоскалили, решив разбавить лирический настрой, заданный песнями примерного и положительного Ивина. На перилах веранды вдруг появился кот Феликс. Дима всё попытался его погладить, но тот принялся уворачиваться и прогибаться, почти не двигаясь с места – так, как это только кошки и умеют делать. Наконец, ему надоело присутствие двух невоспитанных молодых людей, и он развернулся с намерением удалиться. Не смиряясь с дипломатическим поражением, Фицко попытался дурашливо ухватить его за хвост, но тут же отпрянул со сдержанным: «Ай!». Рука его украсилась свежими сочными царапинами к вящему злорадству Крозенко. «Правильно, чтоб неповадно было! А то чего удумал. Да даже Иваныч бы тебе подзатыльник дал, если б узнал, что ты его животинку обижаешь». Однако Францев этого не видел. Он сидел, облокотившись о стол, подперев щёку рукой – и взирал на молодого тёзку Ивина с отеческой теплотой. Тот всё пел и обычно серьёзное, даже строгое его лицо сейчас светилось каким-то откровенно романтическим светом, чем-то возвышенным, но не «душным», а мечтательным. Ивин как раз вытягивал припев любимой песни Францева: Видишь там, на горе, возвышается крест. Под ним десяток солдат. Повиси-ка на нем. А когда надоест, возвращайся назад, Гулять по воде, гулять по воде, гулять по воде со Мной! Евгения Ивановна отсела на скамеечку, закинув ногу на ногу, и уткнулась в телефон. Очевидно, она была поглощена редактированием фото, но при этом покачивала носком в ритм песни. К делу она относилась серьёзно и азартно, и ей удавалось из самых вроде бы обычных снимков делать высокохудожественные. Стеснительный Ходжаев приютился у края стола и то с кем-то переписывался, то вдруг откладывал телефон в сторону и принимался слушать Ивина, будто не мог выбрать между двумя занятиями. Иногда он даже принимался шевелить губами – петь в голос не осмеливался, но душевно вовлекался. Ходжаеву Крозенко тоже симпатизировал, хоть и отмечал, что тот немного «странненький». Правда, на качестве его учёбы это никак не сказывалось, но публичные выступления становились для него настоящим подвигом. Наконец, прозвучал заключительный аккорд песни. И тут решительно и задорно подал голос Горский: - Молодчага, Ивин! Давайте поблагодарим нашего барда! Григорий явно вознамерился перехватить инициативу. Из разных мест начали доносится аплодисменты, Джапаридзе даже издалека крикнул: «Браво!», а Ваня слегка застенчиво, но обрадованно усмехнулся в бороду и неловко раскланялся. Горский продолжил: - Но давайте, может, что-то более весёлое? Товарищ, вы позволите? – подмигнул он. Ивин, уже немного устав от бенефиса и желая глотнуть компота по примеру Иваныча, с готовностью передал ему гитару, как переходящее знамя. Горский для начала, одарив всех звёздной улыбкой, затянул битловское All You Need Is Love. У него было прекрасное английское произношение, звучный и поставленный голос, да и то, что Иваныч старый битломан, всем присутствующим было известно – короче, его выступление тоже обещало быть полным попаданием. Атмосфера мягко, но ощутимо поменялась и стала ещё более непринуждённой. ...Иногда Родионыч фантазировал, как бы мог обменяться аспирантами так же, как клубы порой обмениваются футболистами. Так, Крозенко думал, что с удовольствием «купил» бы боевого и отчаянного Григория Горского, сколько б ни пришлось доплатить, а Иванычу отдал тихого, но строгого, тщательного Ваню Ивина – и это не потому, что он Ивина не уважал и не ценил, а просто в силу личных предпочтений. Под хмельком ему приходили в голову довольно смелые, немножко циничные сравнения. Тем временем, все потихоньку стягивались обратно к эпицентру. Горский вовсю уже бренчал и лихо исполнял другую песню «Битлз»: Ob-la-di, ob-la-da Life goes on, brah La, la, how the life goes on!.. - О, бляди! – гыгыкнул Левицкий. - О, бляда! – подхватил, прыснув, Фицко. Эти двое были в своём репертуаре. Хорошо, что Иваныч их не слышал. Но они стояли всё ещё слегка в отдалении и справа, зная, что этим ухом их научрук слышит хуже – короче, вели себя, как весёлые засранцы. Как бы они ни любили вокал Горского, но предпочли организовать собственный клуб по интересам за кустами крыжовника и врубили видос, где мальчик на арабском поёт лирически-патриотическую песню с русскими субтитрами, а прикол состоял в том, что именно слышится русскому уху: Где бляди живут, бляди, Ма-а-ахнатые бляди? Денег мало, длинный шмель, Ты в кибитку не ходи! Тем временем, стемнело. Все уже почувствовали, что несколько засиделись. В принципе, к этому тоже были готовы. Изначально, варианта существовало два: либо гости уезжают обратно в город на электричке, что отправляется из Выборга примерно без двадцати десять, либо остаются ночевать. И чаще всего по умолчанию предполагался второй вариант. И на этот раз, как и многажды до этого, выяснилось, что товарищи аспиранты все, как один, прозевали поезд. Никто не изъявлял беспокойства. И спальные места, и завтрак – в виде остатков вчерашнего пиршества, приготовленного в основном руками Джапаридзе, - были обеспечены. Горский на бис затянул песню All You Need Is Love, а потом Крозенко сказал уже слегка заплетающимся языком, что зря только третий тост пьют за любовь, за неё никогда не мешает выпить, глотнул шампанского из бокала, потому что водки уже не осталось, и заявил, что любовь к друзьям и товарищам не менее важна, чем романтическая к женщинам – и при всех повторил тот же трюк с Иванычем, что и накануне у дверей академии – то бишь, по-брежневски засосал Францева на виду у всех. Евгения Ивановна, которая и сама к тому времени повеселела и была смешливой и благодушной, тем не менее, крикнула: - Э, алё! Ребята, вы уже достали, я ж не раз говорила – оставьте свои флотские привычки в море, не тащите их в гражданскую жизнь, are you ohuyeli? Её двусмысленную шутку встретил дружный хохот. Все знали, что Евгения Ивановна женщина боевая и что даже перед своим мужем, просто невозможным для флота интеллигентом, чисто как филолог успешно отстояла редкое употребление экспрессивной лексики. Иван Иваныч, впрочем, всё равно стушевался в своей обычной комичной манере, Фёдор Родионыч кис со смеху на пару с Софьей Андреевной, но нашёл в себе силы ввернуть: - Ну, вот Соня со мной не хочет взаимодействовать, я и переключился! - Чего? – воскликнула Расколова с театральным возмущением. - Смотри, на меня не переключись! – в том же духе пригрозила Евгения Ивановна. – А то я тебе всыплю! Надеюсь, за вечер добежишь до канадской границы! Культурные люди за уже не особенно культурным досугом оценили её отсылочку к О’Генри и снова залились хохотом. - Ладно, я исправлю положение, - заявила мадам Францева и наградила мужа столь же страстным поцелуем. Тот смотрелся примерно как кролик в пасти у удава, замерший и покорный, потому что уже окончательно перестал понимать происходящее – он морально готовился к такому веселью, но это всё равно как мямлить на экзамене и робким голосом повторять: «Я учил…» Каждый год повторялось одно и то же. Всё происходило душевно, довольно прилично – в смысле того, что никто в итоге не нажирался вусмерть – этого Иваныч и так согласно правилам официально не позволял. Но, разумеется, кто-то что-то приносил с собой. А ещё дача служила неким символом раскрепощения. Но потом аспиранты к нему все ездили дисциплинированные и серьёзные – возможно, обалдевающие от когнитивного диссонанса от празднования при открытии сезона. Его подкрепляла Евгения Ивановна, церемонно встречающая у калитки с заявлением: «Здравствуйте, такой-то и такой-то! Ваш научный руководитель вас ждёт. Вот только позову его, а то он сейчас поливает розы. Пройдите в кабинет» - и многозначительно, иронически усмехалась. Иваныч невозмутимо завершал хозяйственные дела «до точки» и принимался за консультацию. В этой обстановке, когда дача и привычная университетская деятельность сливались воедино, он чувствовал себя как рыба в воде. А вот на праздниках частенько терялся, потому что оставался единственным абсолютно трезвым человеком во всей честной компании. Это ещё не считая того, что он и в принципе был довольно-таки социально неловким и над некоторыми реакциями на шутки думал так долго, что в академии его прозвали «эстонским шкипером». Когда Родионыч об этом узнал, тоже терялся, как реагировать, то ли посмеяться, то ли психануть, в итоге поржал, но потом пригрозил, что от кого услышит, порвёт на британский флаг. Кто пустил этот прикол, так и не удалось определить. Равно как и кто придумал кличку ему самому и прозвал Винни-Пухом. Это ему тоже птичка на хвосте принесла, и он сначала разозлился от подобного неуважения. Но, в тот же день, отправляясь с кафедры домой, стоял перед зеркалом, стремясь соблюсти всяческий аккуратизм: надел новое тёмное пальто в стиле милитари с блестящими пуговицами, повязал тёплый чёрный шарф, напоминающий о викторианских галстуках середины девятнадцатого столетия – и всё-таки признал: хоть он и молодцом, крепкий и брутальный, но как бы ни старался подражать элегантным современным образцам, плотная комплекция и возраст берут своё – так что сходство всё-таки имело место. «А что, даже прикольно», - решил Родионыч. И, как диванный психолог, прикинул: возможно, такие ассоциации помогут некоторым экзаменующимся увидеть в нём что-то более симпатичное, а не замирать от страха на добрые две минуты с неспособностью связать пару слов. Но, вообще-то, он думал в этот момент не столько о шутниках-курсантах, сколько о Софье, которая во сне обнимала его, как любимого плюшевого мишку. И всё-таки он легче относился к смущающим моментам, чем Иван Иваныч. Францев в некий миг застолья испытал дискомфорт, хотя не питал никаких неприязненных чувств ни к кому из собравшихся. Просто на него накатило, может, мимолётное, но неприятное чувство, будто он здесь лишний. Отбояриться было нетрудно: он соврал, что у него скакануло давление и надо бы принять таблетку да на пятнадцать минут прилечь – хотя давление было чисто социальным. Евгения Ивановна догадывалась, в чём дело, и отпустила его – не впервой уже. Да и все здесь привыкли к его отлучкам. Иван Иваныч зажёг свет в кухне, заварил себе чаёк с мелиссой и, почти не глядя, взял с полки какую-то книжку – кажется, Честертона. Нужно было время на перезарядку. После таких моментов он возвращался ко всему честному обществу посвежевшим и улыбчивым. Однако сегодня, сморенный сытным ужином, он заснул в кресле – до последнего боролся, но всё-таки закрыл глаза «буквально на две минуты» - а когда их открыл, то испытал когнитивный диссонанс. За полминуты – так ощущал время Иваныч – изменилось всё. В первую очередь, он садился листать страницы любимого английского детектива при уютном свете торшера – а сейчас вокруг царила кромешная тьма. «Кто я? Где я? Какой сейчас год?!» - такие вопросы хоть в раз в жизни при пробуждении испытывал почти каждый из нас. Светя телефоном и невольно натыкаясь на предметы, Иваныч выбрался на участок через чёрный ход в кухне и побрёл в потёмках, пытаясь приглядеться хоть к малейшему блику. Однако фонари на улице тоже не светили. Видно, стряслось что-то серьёзное. «Ну и дела!» Тем временем, у кустов гортензии мелькнул светлый силуэт, вроде как женский и вроде как знакомый, хотя что-то в голове не стыковалось. Что именно? Бог его знает... мираж, видение... Это напоминало сюжет для хоррора. Но к достоинствам Иваныча относилось и то, что он запоздало пугался – а, следовательно, не впадал в моментальную панику. Именно это сослужило ему хорошую службу в приснопамятном случае, когда он отогнал белого медведя красным знаменем. Так, только не торопиться, ступать осторожно, чтоб не навернуться от встречи с лейкой или шлангом... Но, когда Иваныч медленно шагал возле злополучных кустов, на него мягко напрыгнул тот самый призрачный некто. И обнял за плечи. Францев, стремясь быть в тренде, таки прочитал в своё время «Гарри Поттера» - и мог бы подумать, что это какая-то фантастическая тварь, но судя по тому, что произошло дальше – что это дементор. Хотя всё было слишком быстро и невесомо – совсем не так, как грубый провокационный засос товарища Крозенко и душевный поцелуй супруги. К тому же, неведомый некто обратно ломанулся во тьму, как ошпаренный. Но во время всего этого действа мелькнула фотовспышка. Окончательно шокированный Иваныч закричал: - Кто здесь?! Выходи! Прошла пара-тройка секунд. За это время Францев успел и распознать пресловутый греческий сарафан жены, и понять, что по ощущениям это вовсе не она! Губы были довольно тонкими и сухими, Иваныч по какому-то неведомому инстинкту тоже обнял это неведомое нечто, наскочившее на него из тьмы, и ощутил атлетическую мужскую спину и бока – да что за чёрт?! - А ну стоять! – выкрикнул он и подрагивающими, но всё-таки проворными руками включил фонарик телефона. Из кустов на него смотрел совершенно очумевший Дима Фицко, взъерошенный и виноватый. Каков же был культурный шок, когда Иваныч увидел, что его дражайший аспирант как раз и нарядился в платье Евгении Ивановны. И он-то играл роль дементора – иных предположений быть не могло. - Молодой человек! Что всё это значит?! – со всей возможной грозностью вопросил Францев. – Что здесь, Господи, вообще происходит?! Послышался сдавленный дамский хохот: голос тоже был узнаваемым: рядом кисла со смеху Сонечка. - Дядь Вань, не убивайте Димочку, он хороший, - томно протянула она. И захихикала: понятно, что Иваныч даже переносном смысле был неспособен на условное убийство. Он даже комаров не прихлопывал, а отгонял – хотя в доме это было логично: чтобы обои и занавески не заляпать – вот за их повреждение готова была убивать Евгения Ивановна. Францев наводил фонарик телефона на виновников, как следователь на преступников при допросе. Вот только те не питали никакого почтения к власти: Софья ехидно лыбилась, а Фицко пригнулся, как партизан, так что из зарослей торчала лишь его каштановая макушка. - Вообще-то, это я его заставила Аполлона косплеить, - заявила Софья. Дело принимало интересный оборот. - То есть? Не игнорируйте вопрос, что тут творится? И сколько я отсутствовал? - С час, наверное. И за это время на подстанции случилась авария и вырубился свет. Но мы с ребятами нашли керосинку, свечи и сидим играем в бутылочку. До Францева начал доходить смысл и суть происходящего. Он, конечно, был в курсе существования всех этих пикантных игр, но не думал, что они когда-то развернутся к него дома на «Фрегате». - То есть, вы посчитали прекрасной идеей в качестве задания нарядить Дмитрия подобным образом. - Ага, - прыснула Софья, в том числе угорая с его формальной речи, скрывающей шок. Фицко по-прежнему таился за кустами, не шелохнувшись, как ниндзя. - И вы решили, что «темнота – друг молодёжи»? Ну-ну. Посмотрим, что тут в принципе творится! – заявил Иван Иваныч. Он осторожно вышел из-за угла дома, пытаясь не впечататься в край компостного ящика, и увидел преинтересную картину, которая немножко напоминала шабаш. В кругу из горящих свечей сидели аспиранты - на корточках или сложив ноги по-турецки. Черты их лиц были подсвечены так, что казались непривычными, но в то же время узнаваемыми. Они вращали опустошённую бутылку из-под вина, а потом, когда она останавливалась, указуя на кого-то из участников, то раздавался смех и начинались раздумья – какое бы задание дать? Неким чудом Иваныч разглядел, что это та, которую он покупал сам ещё в Питере – интересной формы, с имитацией корзинного плетения на стекле. Сам Францев не пил, но считал хорошим тоном внести скромную лепту в организацию посиделок. Правда, Родионыч как-то слишком скептически посмотрел и спросил, что за вино. - Вроде грузинское, не помню, кажется, цинандали... - Ну, судя по всему, - едко усмехнулся Крозенко, вертя бутылку в руках, - это вино под названием «минассали». Он оставил Иваныча ещё несколько минут недоумевать и гуглить сорт, который встречался только в анекдотах. Ладно, теперь хотя бы тара пригодилась, пусть и с сомнительной целью. Тем временем, Софья Андреевна резво трусила за дядей, словно видела в темноте, как кошка, и уже успела частично рассказать о прелестях игровых поручений. Оказалось, Ивина заставили петь матерную частушку, Ходжаева взобраться на яблоню, Малышева нарисовать Ивана Иваныча и Евгению Ивановну в виде обнимающихся котят (но чтоб с портретным сходством!), Джапаридзе станцевать лезгинку, Горского отжаться сорок пять раз, Левицкого изобразить танец маленьких лебедей под версию группы «Ленинград», которая называлась «Танец маленьких блядей». Ну, а Фицко досталась роль травести с переодеванием в платье, которое Евгения Ивановна ему охотно уступила. Увы, бутылочка указала на Дмитрия ещё раз, и ему предстояло иное, более деликатное, партийное задание: поцеловать своего научрука. - Господи, я и не думал, что когда-нибудь у меня на даче будет твориться такой разврат! – возопил к небесам Иваныч. - У вас просто память плохая, - хохотнула Сонечка. Память-то у Францева была прекрасная, хоть и специфическая – очевидно, травмирующие моменты вытеснялись. - И всё равно как-то это сомнительно. Откуда вы только берёте такие идеи? - Из чертогов разума! – воскликнула Софья, ссылаясь на сериал про Шерлока Холмса. – А вообще, дядь Вань, вам и в позапрошлом веке туго бы пришлось, будь вы светским человеком! Стойте, ща расскажу, какие приколы... Иваныч скептически хмыкнул. А Софья Андреевна принялась пояснять: в девятнадцатом веке игра в фанты, которую потом практически заменила игра в бутылочку, была основана именно на поцелуях – самое будоражащее и непристойное действо! Двести вариантов заданий, но все «поцелуйные» - и кого называть озабоченным, нынешнее «распущенное» поколение или старинное, имперское? Вопрос оставался открытым. - Очень рад за вас, дорогие пионеры, - пробурчал Иван Иваныч, - а ещё и за вашу историческую подкованность. Какой только эрудицией ни обзаведёшься, лишь бы ерундой заняться! А что со светом, меры какие-то предпринимаются? - Тётя Женя уже с энергетиками ругается, угрожает лично приехать и следить за ходом работ. - Вполне в её духе. А где твой дорогой Федя? - В гараже у себя! У него ж там генератор стоит. Правда, дрыхлячий, он не уверен, что запустить удастся. Я сейчас к нему как раз собиралась, подсобить, - бодро объявила Софья. - Ну-ну, - покачал головой Иваныч, - и вы друг другу не помешаете во время ремонтных работ? - А чего это, сложно что ли, стоять рядом и светить? - Смотря чем и как светить. Конечно, дурное дело нехитрое! Соня прыснула. С возрастом Францев стал заметно ехиднее и острее на язык – можно было нелестно отозваться насчёт стариковской вредности и брюзжания, но таким дядя Ваня нравился Софье даже больше. - А вы, дорогой Дмитрий, - возвысив голос, обратился он к до сих пор невидимому Фицко, - отправляйтесь обратно к честной компании – но как следует, по дорожке, а не кустами, а то ещё трухи и репьёв на платье нацепляете. Думаю, Евгения Ивановна будет не рада, потому что вещь почти новая. Как она вообще вам её доверила? - Я уговорила! – встряла Соня, даже не давая Диме раскрыть рот. – Да и уговаривать не пришлось, она сказала: «О, прикольно, подождите, я сейчас тикток сниму!» - Господи ты Боже мой! – воскликнул Иваныч. – На минутку приляжешь – и на тебе, беспредел какой-то!.. Такое чувство, что с первобытной темнотой все тут решили вернуться к первобытному состоянию... Я надеюсь, Дима с Германом ещё не успели станцевать танго? - Нет, мы танцевали вальс, - раздался из зарослей смородины голос Фицко – он покраснел до кончиков ушей, благо в темноте это было не видно. - Да, такие делишки! – развела руками Софья – опять же, это можно было угадать только потому, что Иван Иваныч хорошо знал манеры и жесты своей племянницы. - Кстати, вы лично не переживайте, сейчас я сниму с вас гейские чары, и всё будет окей! - Чего-чего?! Он не успел дождаться ответа, потому что Соня тоже подпорхнула к нему ближе, обняла и смачно чмокнула в губы – а затем, хохоча, отпрянула и вприпрыжку понеслась прочь, подсвечивая путь. - Да вы что тут, все вконец офонарели?! Ни за что вас больше не пущу на дачу! Софья, ты моя племянница, но тебя это тоже касается! Расписывайся с Крозенко, съезжай к нему – и занимайтесь какой угодно ерундой! На эту гневную тираду последовал новый взрыв хохота и задорный возглас: - И не подумаю! Ох, слышал бы её сейчас Фёдор Родионыч – сильно бы расстроился... Иван Иваныч направил луч телефона на кусты, но там раздался лишь шорох – Фицко, используя всю свою военную сноровку, решил включить стелс-режим и смыться подобру-поздорову. Францев дозвонился до супруги и узнал, что она тоже у Крозенко, возится с генератором. Всё, что тот успел сообразить, это что масла не хватает, а может, что-то с фильтрами, но это неточно, сейчас выясняется. А вскоре Евгения Ивановна воинственно пресекла: «Подожди, Вань, у меня тут вторая линия» - вероятно, она уже настолько задолбала работников электросетей, что они принялись названивать ей сами, лишь бы упредить её яростную долбёжку по всем известным номерам и вынос мозга. Иваныч кое-как проковылял к соседскому участку, умудрившись ещё и споткнуться о кота, добрался до гаража и посветил в распахнутую дверь: там действительно виднелся растрёпанный Фёдор Родионыч на корточках, Соня с фонариком, Евгения Ивановна с уже явно чуть ли не раскалённым мобильником в руке. Женщины к нему обернулись, а Родионыч был слишком занят: он нажал заветную кнопку, раздалось пыхтение заветного механизма, и Соня, как кот Матроскин, провозгласила: - Ураааа, заработало! Тут же оба дома озарились светом, пусть и неярким. Издалека Иваныч, который таки выскочил на улицу для разведки, узнал торшер на первом этаже своего дома. Вот только радость продолжалась считанные секунды. Генератор ещё чихнул несколько раз и окончательно сдох. - Да ё-моё, - сокрушённо воскликнул Родионыч. «А потому что скупой платит дважды, - твердил внутренний голос, - вот если б ты на новый накопил, а не взял какую-то рухлядь почти даром...» К дому Францевых Крозенко плёлся, как кот, потыканный носом в собственные художества. И это он-то смел считать себя самым предусмотрительным! Но что ж было теперь сожалеть? Теперь надежда была на старорежимные свечи. Вот только их не оказалось. Аспиранты всё извели на свой сомнительный «шабаш» - а всё потому, что Софья беспечно махнула рукой и уверила, что тут такого добра завались – дача же всё-таки. Проверяла ли она верность своих слов? Да как бы не так! Теперь прилетело не только ей, но ещё и Иванычу за то, что он не сделал запаса. Конечно, можно было бы и поспорить, что беда не столь велика: пик белых ночей в Ленобласти уже миновал, но всё-таки нельзя было сказать, что сейчас темно хоть глаз выколи. Другое дело, как управиться в помещении и не расквасить себе нос – тут оставалось либо скакать по соседям да выспрашивать, не поделится ли кто свечкой или керосинкой, либо надеяться на фонарики и телефоны. Другое дело, что растаявший и потёкший холодильник – источник удовольствий ниже среднего. Тем временем, тусовка уже поутихла: все понимали, что не могут внести какой-то вклад в ситуацию, но хотя бы посочувствовать хозяевам и вести себя более смирно – они просто сидели в кружке, доедали клубничный пирог с остывшим чаем и совещались, что предпринять. И тут раздался звучный капитанский голос Францева: - Товарищи! Раз произошло такое ЧП, сейчас нам остаётся лишь одно – разойтись по койкам: как говорится, утро вечера мудренее. Всё уберём за собой завтра при свете дня. Его предложение было встречено смущённым, но признательным гомоном. Конечно, пора было и честь знать. Теперь стояла задача разместить на ночь всю ораву, но, к счастью, вопрос был отработанный. Дачу Францевых Родионыч не зря называл хоромами: кроме хозяйских комнат там имелась и гостевая, да ещё диван в зале – так что приютить и Фицко, и Горского, и Левицкого вообще не было проблемой. У Крозенко условия были куда более спартанские. В ход шла и пресловутая раскладушка, и надувной матрас, и потрёпанный диванчик в бане. Самым везучим считался тот, кому доставалась железная кровать в клетушке на чердаке тире в мансарде; аспиранты обычно бросали жребий, кто там будет спать на этот раз, а дальше уже кое-как разбирались между собой. Прошла ещё уйма времени, пока все расползлись по постелям: всё-таки толкотня такой обширной компании на ограниченном пространстве да ещё и в темноте не способствовала скорости и удобству. И только-только голова последнего из гостей коснулась подушки, как – о чудо! – везде загорелся свет. - Ну бляха-муха! – воскликнул Родионыч. Возможно, он был не единственным, кто отпустил досадливую реплику. «Вечно так: как что-то надо – так его нет, а как уже не надо – так пожалуйста...» Немного побухтев про себя и поворочавшись, Фёдор Родионыч уснул. Назавтра вся честная компания снова собралась в саду. - Вечеринка плавно перетекает в утренник, - усмехнулась Евгения Ивановна. - Да уж и правда утренник, потому что поведение некоторых из числа собравшихся, - повысил голос Иван Иваныч, - это детский сад, штаны на лямках! Вот только хулиганство совсем не детское! Тут аспиранты, Фёдор и Софья украдкой переглянулись, заулыбались, захмыкали, кто-то потупил взор – каждый в меру своей распущенности. Францев назидательно произнёс: - Нудить не буду, но намекну всего двумя словами: «облико морале». Советую вам над этим подумать, иначе мероприятия нашего излюбленного формата придётся отменить. Со всех сторон послышался извиняющийся бубнёж и заверения в том, что в следующем году всё пройдёт чинно-благородно, как в воскресной школе. «Ага, щас, - мысленно усмехнулся Иван Иваныч и вздохнул: - Эх, молодёжь!» И всё-таки в глубине души даже он признавал, что когда всегда «чинно-благородно» - то это, пожалуй, скучно... Тем временем, молодёжь в лице Сони ещё пару дней кидала на Иваныча загадочные взгляды и тонко улыбалась. Он терялся в догадках, что же означают эти взгляды и какова их природа. На прямые вопросы Софья лишь пожимала плечами да отнекивалась: чего, мол, улыбаюсь, да так, ничего. А когда Иваныч отворачивался, то, еле удерживаясь от смеха, мурлыкала себе под нос строчки из известной песни: Водил меня Серёга На выставку Ван Гога, Там было тёлок много, И нервы как канат, Но я не недотрога – Дала понять с порога: На выставке Ван Гога Я – главный экспонат!