Лето на "Фрегате"

Однажды чёрной-чёрной ночью по чёрной-чёрной дороге медленно ступал чёрный-чёрный человек... Так могло бы начинаться сие повествование. И это оказалось бы пусть и штампом, но совсем не преувеличением. Было действительно темно хоть глаз выколи. Ещё с вечера небо заволокла густая, давящая пелена свинцовых туч. Теперь через них, несмотря на полнолуние, не пробивался ни единый бледный лучик. Фонари уже давно погасли – было около двух часов ночи, самое глухое и недоброе время. В Ленобласти было объявлено штормовое предупреждение, но гроза всё никак не начиналась, лишь налетал тугими, злыми порывами душный ветер, и тревожно шумели кроны, и гнулись, метались ветви. Деревья словно предчувствовали беду и заламывали руки в отчаянии. И правда, если верить прогнозам синоптиков, немало веток будет обломано за ночь, если всё-таки разразится обещанная буря, подумал Фёдор Родионыч. Ведь это именно он брёл по пустой тёмной улице мимо спящих беспробудным сном домов посёлка. Его мучил один из регулярных приступов тяжёлой бессонницы. За день он изрядно умотался на участке, но уснуть всё равно не мог, несмотря на нытьё в натруженном теле. Он мог только ворочаться и лежать, уставившись в потолок глазами, в которые словно песка насыпали. Не помогал ни травяной чай, ни снотворное, ни бормотание аудиокниги. От импульсивно предпринятой уборки Фёдор Родионыч утомился ещё больше, но сон не шёл, и хоть ты тресни. Как ни крути, положение было получше, чем во время учебного года: завтра не предстояли лекции и семинары, не нужно было терзаться вопросом, а как же дотянуть до конца пар и что будет вечером. И всё равно для человека, привыкшего всегда быть «на коне» и при деле выпадение из графика воспринималось болезненно. Но что было толку просто психовать? Крозенко считал дельным совет: если заснуть не получается, не корите себя, не переживайте, а просто чем-то займитесь. Он решил развеяться и отправиться побродить по посёлку среди ночи – возможно, для «критической массы» усталости не хватало всего лишь прогулки. Всё так же угрожающе в кромешной темноте шумела листва. На горизонте сухо вспыхивали пыльно-оранжевые зарницы. Дома казались ненастоящими и вымершими. Ни души. Теоретически, навстречу мог попасться сторож, но само понятие «сторож» казалось каким-то непонятным словом на языке чужой галактики и теряло всякое наполнение. Вокруг была только чёрная пустота и вездесущий ветер. И в этом была даже какая-то своя, особая тёмная романтика. Закурить, как ни ловчись, было невозможно. Во время зарядки отошёл контакт, и теперь батарея телефона садилась, фонарик не включался. Фёдор Родионыч задумчиво шагал почти наощупь к главной, с позволения сказать, площади посёлка. Там призрачно вырисовывался крошечный офис правления садового товарищества – бывший сельмаг с дешёвым евроремонтом внутри, который теперь казался таким же сюрреалистичным, как и всё кругом. Крозенко поднял телефон, и впереди мелькнул смутный блик. Он подошёл ближе. Некая гладкая поверхность... Может, отблеск инопланетного портала или невесть откуда взявшегося древнего зеркала, несущего в себе тайну?.. Но нет, это было самое обычное стекло. Под большой липой, которая теперь тоже шумела кроной и жалобно поскрипывала, как мачта во время шторма, стоял потрёпанный, хотя и основательный, тщательно лакированный и застеклённый шкаф. А внутри стояли книги. Крозенко протянул руку с тускло мерцающим телефоном и принялся подсвечивать корешки... ...«Фрегат» был посёлком высокой культуры быта. Да и вообще людей интеллигентных и читающих имелось много. Францевы следили за трендами и не зря имели репутацию прогрессивных организаторов – поэтому заботились не только о делах прикладных, таких, как исправность водоснабжения и освещения, но и о культуре. И потому затеяли буккроссинг: выволокли в центр посёлка старый громоздкий шкаф, который выбросить было жалко, а девать всё равно некуда, и заставили его книгами, организовав мини-библиотеку. Каждый мог свободно взять почитать что угодно - и либо потом вернуть, либо взять насовсем, а в обмен оставить какой-то свой томик, что не жалко, по своему вкусу. Успех у затеи наблюдался переменный – уносили всё равно больше, чем приносили. Но всё-таки инициатива работала: порой попадалось и что-то редкое и любопытное. Иногда встречались издания и совсем новые, но, очевидно, не пришедшиеся по нраву. Что ж, они скоро находили новых владельцев. Оставалось загадкой, на что надеялся Фёдор Родионыч, пытаясь рассмотреть названия в неверном свете. Да ни на что он, на самом деле, не надеялся. Он испытывал праздное любопытство: сама обстановка располагала к тому, чтобы совершать какие-то не совсем логичные действия – опять же, в этом было нечто романтическое. И он принялся шарить по полкам – намереваясь прихватить какую-то книжку, спрятать за пазухой и вернуться домой, перед тем бдительно задвинув стекло: оно оказывалось как нельзя кстати перед надвигающейся непогодой. Когда библиотечка под открытым небом только появилась, её ассортимент напоминал о скромненьком букинистическом магазине или кофейне: ведь в таких заведениях с некоторых пор пошла мода ставить– больше для декора – издания из типично советского домашнего набора. Потом в шкафу на центральной «площади» начало появляться и нечто более современное, правда, больше бульварные издания в мягких обложках. Вот и теперь Федя придирчиво рылся на полках, несмотря на то, что батарея телефона уже была на последнем издыхании, а похолодевший ветер трепал полы старого бушлата. Проклятые два процента зарядки! - Крозенко нащупал удивительно солидную и, судя по всему, новую книгу, но экран почти погас, и он еле разобрал во мраке грозное название: «Террор». Но на обложке не разглядел ни гильотины, ни колючей проволоки сталинских лагерей либо портрета самого вождя – только белёсый, зимний фон и смутные очертания людей. Позади них виднелся крупный объект – корабль, что ли? И тут телефон предательски вырубился. «Ладно, дома разберёмся», - решил Фёдор Родионыч и сунул увесистый том под мышку. Прокатился медленный, рассыпчатый громовой раскат, словно где-то перевернулся грузовик со стройматериалами, а за ним и второй такой – пора было убираться. По дороге обратно уже начали прицельно, но пока редко, словно для острастки, шлёпаться крупные дождевые капли. Они становились всё обильнее, и Крозенко сам не заметил, как со скорого шага перешёл на трусцу, а потом на рысь, а во двор он ворвался уже галопом, потому что ливень только что припустил во всю силу. Наконец-то усталость накатила как следует. Фёдор Родионыч почувствовал, как глаза слипаются, а ноги будто ватные. Не включая света, он небрежно положил толстый том на полку в прихожей, а сам с чувством удовлетворения и облегчения пошёл в душ и вскоре лёг спать. Наутро ночные блуждания казались чем-то вроде сна. Тем более, что книги на прежнем месте не обнаружилось. Тьфу ты, но не могло же померещиться? Однако разгадка пришла быстро: во дворе на скамейке сидела Сонечка - она, как кошка, гуляла сама по себе, вот и пришла без приглашения, да ещё и «прихватизировала» книжную добычу. Солидный том покоился у неё на коленях, так что обложку рассмотреть не получалось. - Так там про что, про Сталина всё-таки? – без приветствия осведомился Родионыч. - Да нет, какой там Сталин! – воскликнула Софья. – Тут про героическую эпоху полярных исследований, об исчезнувшей экспедиции Франклина, но в художественном изложении. Она многозначительно глянула исподлобья. Тема поисков Северо-Западного прохода интересовала и его, и Ивана Иваныча. Оба были искренне убеждены, что нужно знать историю той области, которой они посвятили всю жизнь, и неодобрительно удивлялись, обнаруживая, что курсантов заботит только настоящее да, может, лишь советский период – мол, кому нужны какие-то замшелые парусники и чопорные викторианские офицеры? И теперь у него в голове сложилось два и два: «Террором» назывался один из двух кораблей, что отправился в Арктику в далёком тысяча восемьсот сорок пятом году навстречу печальной участи... Но сейчас Фёдор Родионыч только и буркнул: - О, ну здорово, читай, потом расскажешь. Он был увлечён очередным томом очередного боевого фэнтези, которое в настоящий момент слушал: в отличие от более консервативного Францева он уже вполне освоился с аудиокнигами. А что, удобно ведь: в наушниках «сказка сказывается», а одновременно по хозяйству дело делается. Так что о случайно добытом романе он на некоторое время благополучно подзабыл. Но не тут-то было. Краем глаза он замечал, что Софья Андреевна не выпускает книги из рук и даже на вопросы отвечает рассеянно. На лице её мелькало выражение то напряжённое, то задумчивое, то озорное. Она то звонила Элеоноре, то затеяла оживлённое обсуждение с юной Катькой Тереховой, которая на каникулах опять приехала на дачу, как в Простоквашино, но к Родионычу не захаживала, как обычно, с предложением помощи. Творилось что-то странноватое, хотя сначала Крозенко не придавал этому значения, да и к разговорам не прислушивался. К тому же, почему бы сполна не предаться такому сосредоточенному отдыху, как чтение? Тем временем, если бы следовать канонам ужасов, то можно было бы написать, что таинственная книга овладела умами. Однажды три девицы под окном – Соня и Катя сидя на скамейке, а Эля по видеосвязи – затеяли совещание, правда, долетали только отдельные реплики: - Ну что, ты уже начала читать? - Да нет, некогда, проект горит, мне до дедлайна всё добить надо, неделя осталась... – раздался глуховатый, искажённый интернетом, голос. Если б Родионыч стоял рядом, то увидел бы миловидное, но очень уставшее Элино лицо со спадающей на лоб тёмно-русой чёлкой. Она была одета в мягкое домашнее платье со смешным принтом в виде орущих на фоне космоса котов, но, как и у всех спецов на удалёнке, это было обманкой: кто-то косплеил стахановца в огороде, а кто-то столь же яростно трудился над кодом, пусть и дома, когда у всех нормальных людей были выходные. И для «Террора» времени не оставалось, хотя недавно именно Элеонора, посмотрев какой-то книжный обзор, взахлёб рассказывала о романе про отважных британских полярников. Ей была близка не только тема, но и дух повествования: она обожала мрачные скандинавские детективы и хорроры, а Стиг Ларссон и Ю Несбё были её кумирами, да теперь ещё она наслаждалась самим фактом того, что живёт практически в тех же местах, где разворачивались леденящие кровь сюжеты. Но работа есть работа. Точно такое же поражение потерпела вчера Катюха от ненаглядного Димы Фицко: он зарылся в диссертацию и света белого не видел. Покивал вежливо, хотя с оттенком лёгкого деловитого раздражения, как Родионыч, но за чтение не взялся – куда там. Девчонки – одна девятнадцати, другая тридцати пяти лет от роду - остались вдвоём на литературном арктическом фронте и продолжали шушукаться: - Должно зацепить... - Ага, но не факт, что понравится. - Да ладно, так даже интереснее! - хихикнула Софья. Она помнила, как подсовывала дяде Стивена Кинга, Харуки Мураками и Эльчина Сафарли, а тот потом ходил и плевался. Да, Ивана Иваныча можно было пожалеть, но слишком велик был соблазн – это ж как когда подставляешь коту под нос апельсиновую шкурку и смеёшься над тем, как тот морщится, чихает и убегает куда подальше: вредная Соня до сих пор так иногда делала с Феликсом и потешалась над его возмущением. - А Федю я всё-таки разведу на чтение, - азартно заявила Соня. – Даром что он отмахивается, мол, дай про попаданцев дослушать. - А стоит разводить-то? - Ещё бы! Да и за всеми остальными интересно понаблюдать. Итак, барышня Расколова затеяла провокацию и принялась обрабатывать старшее поколение. Правда, задача её была не так проста. В их дружной компании царили весьма различные литературные вкусы, и затянуть кого-то в читательскую секту – или, как теперь это с усмешкой называл Фёдор Родионыч, «террористическую группировку» - оказалось затруднительно. Иван Иваныч был стойким приверженцем русской и английской классики: в его неизменных фаворитах числились Тургенев, Толстой, Диккенс и Шарлотта Бронте. Детективов он тоже не чурался, но ему нравились опять же классические – Конан-Дойл и Агата Кристи, а больше всего он полюбилась серия книг Честертона о похождениях католического священника отца Брауна, с которым Иваныч ощущал духовное родство. Раз в несколько лет Францев перечитывал любимые произведения, чтобы сравнить, как изменилось восприятие, и насладиться новыми аспектами. А заодно он читал английские произведения в оригинале – и уверял, что ощущается совершенно по-другому. Потом он мог затеять целую лекцию с разбором – но, надо сказать, это у него выходило весьма увлекательно. Тем же самым порой занималась и Евгения Ивановна, так что и книжных блогеров на ютубе не нужно было – пожалуйста, вот вам дома подробнейшие обзоры, да с шутками-прибаутками, прекрасный способ сэкономить время и «с порога» понять, что тебе интересно, а что нет – а если всё-таки да, то насколько. Мадам Францева специализировалась на современной прозе, и, хотя она не обходила своим вниманием и авторов-мужчин, у неё было любимое трио Рубина-Толстая-Улицкая. И если первая писательница импонировала и ей, и мужу, то касательно Толстой Францев бухтел, что она, дескать, слишком желчная, а Улицкой ставил в вину то, что она «не любит своих героев». Когда Иванычи начинали увлечённую дискуссию на этот счёт, тоже можно было запасаться попкорном – каких только тонкостей аналитики они не проявляли! Даже не читавши конкретное произведение, легко было залипнуть на то, как они спорят, доходя до повышенных тонов: «Я ещё не договорил!..», «А сейчас я объясню, почему я права!» - и так далее, и тому подобное. А иногда Евгения Ивановна читала – как сама выражалась с чувством, расстановкой и раскатистым произношением – «отборррный шлак»: под раздачу попадали и Донцова, и романы вроде Метлицкой и Роя, и особенно ожесточённому шквалу критики подвергалось романтическое фэнтези. Вопрос, а зачем же она это читает, раз так потом возмущается, мог появиться только у того, кто плохо знал Евгению Ивановну. Всем вокруг и так было ясно: при её характере нужно было находить благовидный предлог и подходящее русло для избытков природной боевитости – чем цапаться с Иваном Иванычем, Софьей и Фёдором, пускай лучше упражняется в злословии и снимает видео о том, почему такая-то и сякая-то книга – позорная чушь. С учётом всего вышеизложенного, Соне оставалось только вздохнуть с сожалением: у неё не получилось разрекламировать роман. Иван Иваныч залез в заметки в телефоне и развёл руками: - Это-то, конечно, хорошо, да и тема самая что ни на есть моя – но в план не вписывается. Никак. У меня очередь из четырёх книг на месяц. - У меня точно так же, - отозвалась Евгения Ивановна, - и мне ещё два обзора надо сделать! Ничего не попишешь – Софья Андреевна переключилась на Родионыча. Но и здесь успех казался сомнительным. Крозенко казался всеядным, и его порой бросало из крайности в крайность. То он принимался за труды этнолога Мирчи Элиаде и рассуждал о метафизических мотивах в литературе, то заслушивался бодренько состряпанным на коленке боевичком, где главное удовольствие доставляли сцены из серии «кровь, кишки, распидорасило». Поэтому они с Соней и могли всерьёз увлечься, обсуждая того же Кинга. Однако сейчас Родионыч отмахивался. - Но здесь же тоже пидорасит, - деликатно мурлыкала Сонечка. - Да прекрасно, но не сбивай с курса! Мне ещё четверть книги осталась, может, тогда и прочту, - ворчал Крозенко, сосредоточенно водя кистью по доскам забора. Приходилось ждать. Благо поглощались литературные произведения с неимоверной скоростью, так что уже назавтра Софья наблюдала озадаченное лицо своего кавалера. Она рассчитывала на подобный эффект, но не ожидала, что он окажется настолько сильным. Фёдор Родионыч ещё не раз вспоминал обстоятельства, при которых к нему попала книга – которую он теперь называл «проклятой»: тёмная ночь, и шторм, и весь сюрреализм происходящего. С первых же глав хотелось вступить с автором в дискуссию. Потому что случилось нечто из ряда вон выходящее, необъяснимое и возмутительное: в каждом персонаже виделся кто-то из ближайшего окружения – притом и совпадения, и различия ощущались болезненно. Родионыч не верил ни в реинкарнацию, ни в прочую подобную мистику, но его крыло не по-детски. Он припоминал всё, что читал об экспедиции и её участниках, заодно точил зуб на автора за то, как он изобразил главного и всё-таки вроде бы любимого героя – Френсиса Крозье. С ним Родионыч никогда себя не отождествлял, хоть и было забавно, как совпадают фамилии чисто по звучанию. Викторианский капитан казался мягким и интеллигентным, тогда как насчёт себя Федя никогда не испытывал иллюзий и практически бравировал тем, что он «гопник» и «быдло». Но оказывалось удивительно обидно, что те же качества приписываются главному герою. А ещё Крозенко с пренеприятнейшим чувством задавался уж совсем неудобным вопросом: «Господи, неужели и я выгляжу, как сварливый зануда и депрессивный алкаш?!» Он не питал иллюзий ни по поводу своего характера и манер, ни по поводу образа жизни; Родионыч уже давным-давно не нажирался в сопли, но употреблял с завидной (или незавидной?) регулярностью, так что день без банки пива был, скорее, исключением, чем правилом, и теперь внутренний голос ехидно осведомлялся: «Что, правда глаза колет?» «А вдруг и Соня мне ничего не говорит, а сама опасается, что я из-за чего-то начну керосинить по жести?» - с содроганием спохватился Крозенко и тут же ощутил, как начинают гореть щёки. Недавно у них с Софьей как раз произошла стычка из-за того, что вскрылось: невесть, зачем Родионыч мотался в город, но укол от бешенства саботировал. А всё потому, что узнал, что ему после этого полгода пить нельзя. И аргументы "да мне ж до сих ничего не было, всё в норме!" не прокатывали, Соня возмущалась очень бурно. Он неосознанно решил переключиться на другой повод для возмущения, чтоб не сгорать от непрошенного стыда. Родионыч праведно негодовал из-за того, что Симмонс постоянно обзывает Франклина «старым болваном». Конечно, он тоже не упускал случая намекнуть Иванычу, что ему уже пора на пенсию, или величал придурком, но это обращение звучало почти любовно. Так что сейчас ситуация складывалась практически как у негров в Гарлеме: собрат может назвать тебя «ниггером», но не приведи Господь это сделает белый. И вот теперь Фёдор Родионыч имел свои счёты к оборзевшему «белому» писателю. «Сэра Джона и многие историки недолюбливают, а тут этот подхватил общую тенденцию и развернуться решил, а так, чтоб поглубже тему поисследовать? Блин, да о чём я думаю! Писанина и есть писанина!» - но эти мысли ничуть не утешали. В то же время Родионычу казалось, что он сходит с ума – ну почему такие навязчивые ассоциации и такие сильные эмоции?! Подумаешь, книжка... И всё-таки тяжело было избавиться от наваждения. А окончательно его добил диалог с Францевым. Поначалу они обсуждали хозяйственные хлопоты, потом перешли к досугу – Родионыч выпытывал у Иваныча, ну когда ж он уже составит ему компанию на рыбалке. Тот признался, что в последнее время слишком увлечён чтением: - Софья тебя в свой книжный клуб пока не затащила? Меня, представь себе, да! Ведь там же в её этом романе про поиски Северо-Западного прохода, всё такое. - И что, как оно? – мрачновато спросил Федя. - Ну, как тебе сказать... – протянул Иваныч и надолго замолк. И вроде было привычно, что он иногда в задумчивости делает длинные паузы, но сейчас начинало потихоньку подбешивать. - Чего это ты так ухмыляешься? – подозрительно осведомился Крозенко. - Понимаешь ли, там есть одна сцена... Иван Иваныч изобразил одно из своих характерных неописуемых выражений физиономии, приподняв брови и захихикав, как школьник. - Какая?! Францев даже ладонью по лицу провёл, словно желая стереть слишком яркие и противоречивые впечатления. - Вот вы с Соней же недавно на пруд бобров смотреть ездили, - издалека начал он. - Ездили, и что? - Да просто тут, кхм, кое-что с книгой совпадает... Забавно, каюсь, весьма забавно. У Крозенко упало сердце. - И что же совпадает? Там что, тоже откуда-то бобры? - Нет, там утконосы, - уклончиво отвечал Иваныч. - Блин, да скажи ты уже по-человечески, что там такое прикольное! – начал выходить из себя Родионыч. И в то же время чуял – там нечто настолько «этакое», что стеснительный Иваныч ему вряд ли объяснит. И тем казалось хуже. Федин взгляд сейчас мог бы успешно проплавить дыру в листе металла, но Францев смотрел в сторону, собираясь с мыслями. Наконец, он принялся формулировать: - Я там такую порнуху обнаружил – извините! – мне даже стало неприятно читать. Ну, вот когда во время службы товарищи добывали всякие там заграничные журналы, я тоже вроде смотрел, а вроде и недоумевал, что там такого влекущего, я и тогда знал, у меня другая цель – командовать судном... – Иваныча отнесло в сторону потоком воспоминаний, но он таки спохватился: - Да, и здесь то же самое. Этот ваш Симмонс тот ещё озабоченный. Но было курьёзно, - с нервным смешком подытожил Иваныч. – Правда, я тут подсчитал, что мне нужно примерно с неделю читать Бунина или Тургенева, чтобы очистить мозг от этого непотребства. Но кто его знает, вдруг тебе покажется любопытно. Как же тошно было Феде после этого разговора. Но он храбро засел за книгу и даже забросил домашние дела, а после обеда явился к Францеву. - Ну что? - Ваня, сегодня вечером ко мне не подходи, - угрожающе заявил Родионыч, - и не нюхай: после такого мне реально нужно выпить. - Как будто я собирался. Ох, ну а ты в своём репертуаре, вечно найдёшь повод, - поддел Иваныч. – Хотя у тебя причина уважительная вроде бы. Ты не задумывался, насколько в духе Достоевского звучит твоё имя? Казалось бы, непрошибаемый солдафон, а такой впечатлительный и вся из себя тонкая натура. В который раз кровь кинулась в лицо: - Ну и что? Допустим!.. Но я такое испытал, мне казалось, я тут с глузду съеду! Крозенко не выдержал и рассказал Францеву, какие глюки испытывал, читая Симмонса. Тот вроде бы, как обычно, «корчил рожи», но не перебивал и казался на удивление невозмутимым. - Я, конечно, не намекаю ни на какие теории в стиле Рен-ТВ, - не выдержав, виновато пробубнил Родионыч, - и всё-таки. Если учесть, что теория множественных вселенных вполне уже принята учёными, и что обратное не доказано, то... - Ну, а здесь стоп машина! – прервал его Иваныч. – На самом деле, нехило тебя забрало – похоже, кое-кто слишком уж увлёкся научной и не очень фантастикой, - хмыкнул он. Крозенко даже спорить и цапаться на стал, просто недоуменно и отчаянно всплеснул руками. Иваныч озадаченно проговорил: - Всё равно это у тебя какие-то фокусы восприятия. У меня тоже такое проскакивало, но я решил не обращать внимания. Да, я давно чувствовал некое родство с Джоном Франклином, но чтобы прямо уж отождествлять? Побереги психику. И что ты так переживаешь? Уж не влюбился ли в меня часом? Родионыч, обычно похожий на картошку, теперь напоминал помидор. Иваныч довольно усмехнулся: ему тоже нравилось смущать Федю. Он вообще будто отыгрывался за все моменты беззащитности и застенчивости по жизни и теперь, вредничая, записывал себе очки за удачные подколки и стервозность. - Короче, как ты сам выражаешься, «не бери до головы». Вот представь, живёт где-нибудь, допустим, в чилийском Сантьяго некий Франсиско де ла Крус, а во французском Бресте некий Франсуа Делакруа, и что, они обязаны быть похожи чисто в силу совпадения имён? Не думаю. Ну и ты – опять же, следуя твоим колоритным выражениям, «кинь дурное». Фёдор Родионыч испытал смутную благодарность Ивану Иванычу за то, что он так хорошо помнит его типично белорусские выражения, когда-то почерпнутые в детстве в родных Барановичах, но на душе всё равно было как-то неожиданно гадко. - И всё-таки я прибухну, - угрюмо буркнул он. - Да кто тебя остановит, главное, не ори в ночи военные песни и не валяйся в канаве, - с лёгким раздражением, хотя без особенного осуждения, ответил Иваныч. Крозенко тяжело вздохнул и поплёлся в гости к закадычному дружбану Фоме Блинкову, который уже давно хвастался новеньким самогонным аппаратом. По дороге он гадал, стоит ли рассказывать об истинных причинах расстройства и дурного настроения. После второй рюмки, острой тушёной капусты и подогретых бутербродов с домашним печёночным паштетом Фёдор Родионыч решил не стесняться и честно ответить Фоме на вопрос, почему у него такой угрюмый вид. В конце концов, с Блинковым он дружил как раз потому, что характер у того был очень лёгкий, в отличие от его собственного. Фома честно говорил Феде в лицо, что тот человек «загонный», но ни за один загон не осуждал. Более того, Блинков умел путём простейших вроде бы разговоров справиться почти с любыми негативными эмоциями собеседника – в нём явно пропадал талантливый психолог. «Я твою беду руками разведу!» – иногда с усмешкой подмигивал он. И Родионыч на него за это не щетинился – потому что знал: это он не обесценивает, а говорит, что всегда готов прийти на помощь. Поэтому и рассказывать Фоме можно было буквально о чём угодно. Сейчас Блинков тоже внимательно выслушал и лишь добродушно присвистнул: - Вот это тебя перекрыло! М-да, я даже не думал, что по моей вине у тебя такой бэдтрип случится, - уже с ноткой озабоченности прибавил он. - В смысле, по твоей?! - Да потому что это моя книга! Это я её купил, да прочёл, да потом в библиотечку и поставил – мне прикольно показалось, потому я и решил со всеми поделиться, а сам электронку скачал. - Ну и дела, а это ж я её забрал, а Соня перехватила, да потом ещё Терехова подключилась, нет, ты прикинь, эту жуть-медвежуть даже Иваныч читал! У нас уже неделю только про этот клятый «Террор» только и разговоров! - Вот она, теснота мира и сила слова, - заключил Фома, аккуратно снимая с бороды кусочек капусты. - Да в жопу её, такую силу, - огрызнулся Фёдор Родионыч. - Что ж, выпьем за то, чтобы художественные произведения наносили не травму, а только радость! – объявил Блинков. Он не переставал жевать собственную стряпню – кстати, весьма даже неплохую, а Крозенко не переставал бухтеть в стиле Хрущёва: мол, «понарисовали говна всякого». Поэтому он набрался быстрее приятеля, и речи его становились всё более горячными: - Нет, ну, популяризация истории – это даже хорошо, но не таким же образом! Ой, вот встретиться бы мне с автором, сказал бы ему пару ласковых... - А зачем встречаться, - ляпнул Фома, - у него ж наверняка соцсети есть. С какой целью он это сказал, и сам не знал – но Родионыч аж весь просиял: - О, точно! Он схватился за телефон. - Ты чё, реально собрался искать Симмонса? – удивился Блинков. - А то!.. Он нас достал, а мы его нет?! Ну, фигушки!.. Вечер принимал интересный оборот и переставал быть томным. - И чё, ты ему прям вот в личку напишешь?! Ну, если она открыта. - А хули мне! - Прикольно, - протянул Фома. Его начинало забавлять происходящее. - И по-каковски писать ему будешь? - Какие ещё вопросы! «Инглиш, мазафака, ду ю спик ит?!» Ай, лично, спик!.. Блинков расхохотался: - Короче, пишем письмо турецкому султану?! - Конечно, потому что а хули!.. – в запале повторил Федя. Остаток посиделок прошёл в весьма интересном ключе. Фёдор Родионыч решил гневно высказать автору всё, что накипело на душе, а Фома подсказывал ему отдельные формулировки: деловым английским он владел сносно, но лучше разговорным, а ещё лучше – той частью разговорного, которая обычно приводит к мордобитию. Поэтому смеем привести здесь примерный текст получившегося послания – не в оригинале, но чисто по смыслу и уровню экспрессии. Фёдор Родионыч начал, что называется, душно, и после дежурного приветствия заявил, что «нелинейное повествование вообще для восприятия полнейший кал, особенно с учётом того, что в некоторых местах вы допускаете фактические ошибки и путаетесь в датах – и это-то выпустили в печать и наградили премиями!». Он не поленился перечислить все обнаруженные ляпы: не потому, что и сейчас под шофе помнил все несовпадения, а потому что с присущей ему въедливостью записал всё в заметках на телефоне. Затем он прошёлся по персонажам, и чем дальше, тем более темпераментно выражал своё несогласие с авторским видением: «...какого, простите, хуя София Крэкрофт изображена такой шлюхой?! Нет, я понимаю, свободный нрав и всё такое, но надо же иметь уважение к персонажам, о которых пишешь! Хоспаде, мужик, пошёл бы подрочил в укромном месте и успокоился – нет, надо заниматься эксгибиционизмом на весь свет! И это ещё не всё...» Когда речь зашла о Франклине, Родионыч уже совсем раздухарился: «Ебаный в рот! Чем ты лучше мерзкого зама губернатора Монтегю на сраной Тасмании?! Охуеть достижение, накрошить на Франклина батон, понаписать параши и раструбить об этом на весь мир, шоб человека потом все гнобили?! И вроде мотивацию героя раскрыл, то да сё, но нет, надо же потом всю книгу при любом упоминании его хуесосить – от кого ты такого говна понабрался, даже знать не хочу – а нет, может, и хочу, ведь классно увидеть список изученной литературы, это я как препод морской академии говорю, - впрочем, какая нахуй разница? Ты тот ещё конч, и роман у тебя конченый, откуда, сука, такое презрительное отношение к людям и вся эта чернушная дрисня?! В общем, подводя итог сей дискуссии, очень жалею, мистер Симмонс, что не могу явиться к вам лично и расколотить вам ебучку! Из России с нелюбовью, всего плохого!» ...Фёдор Родионыч не помнил в точности, как дошёл домой, потому что ноги таки слегка заплетались – уж очень забористой оказалась алхимическая формула авторства Фомы Блинкова. Когда он продрал глаза, то первые пару минут не мог сообразить не только, сколько времени, но и какой сейчас год: уж очень его дачная обитель своим аскетизмом и повсеместной деревянной обшивкой напоминала корабельную каюту девятнадцатого века. Он сообразил, что к чему, лишь почувствовав, что лежит не на узкой койке, а на вполне приличной двуспальной кровати. Правда, рядом никого не было, да и простыни на другой стороне постели казались нетронутыми – после вчерашней скромной пирушки Родионыч спал как бревно и уж точно не метался и не катался туда-сюда. Тяжко вздохнув, он с нескольких попыток встал, умылся, оделся, пригладил мокрой расчёской торчащие туда-сюда рыжевато-пшеничные вихры и поплёлся во двор, чтобы потихоньку приняться за привычные сельхозработы, с медленной раскачкой, без фанатизма, но что ж поделать – нарушение режима есть нарушение режима, но и текущие дела никуда не деваются. И первым, что он услышал, выйдя на крыльцо, был заливистый женский смех: - Я те говорю, Кать, автор тот ещё лошара! Он явно плавать не умеет и ни разу в нормальном, пятидесятиметровом, бассейне не был и на глубине не зависал! Ну, то бишь, реально там не висел и за дорожку не цеплялся, чтобы из очков воду вылить и обратно их прилепить! А они там типа в пруду за корни деревьев держались, дна под ногами не было, но умудрились почти вот этим самым заняться. Типичный фанфик, написанный человеком без опыта – я бы посмотрела, как он в бассейне за дорожку бы ухватился и смог бы какие-то осмысленные, целенаправленные движения совершить, ещё и удовольствие получить при этом! Умора, да и только! - А как же синхронное плавание, они там вообще ни за что не держатся, а координация дай Бог? - Всё, теперь у меня для Симмонса почётный титул – дрочила-синхронист! Расколова и Терехова разразились таким хохотом, что не заметили Фёдора Родионыча. - Доброе утро, - буркнул тот. - Ну, может, и не такое доброе, - ввернула Софья, - и, вообще-то, уже не совсем утро. Да будем откровенны – совсем не утро. Родионыч ответствовал ей лишь взглядом исподлобья. В следующий миг он обнаружил на верстаке забытую бутылку минералки и без особого стеснения принялся глушить боржоми из горла. - Короче, ты вчера побывал на дегустации, - саркастически усмехнулась Соня. - Ну, побывал, не отрицаю, - с некоторым вызовом отвечал Крозенко. - Мне тут рассказал дядя Ваня, как тебя «Террор» в лепёху раскатал. Неужели ты из-за этого к Фоме попёрся? Фёдору Родионычу достало сил только вздохнуть. - Так, всё. Я сейчас щи погрею и колбасы нажарю, а то тебе бы горяченького чего хватануть! – заявила Соня и удалилась в кухню. Юная Катька Терехова вознамерилась улизнуть по-английски. Только когда она скрипнула калиткой, обернулась на укоризненный взгляд Крозенко: «И ты, Брут». Оставалось лишь пожать плечами: «Ну да, и я. И мне многое показалось противным, но прикольным». Разумеется, о душевных переживаниях Родионыча она никому бы не рассказала. Через несколько минут он сидел в кухне, хлебал наваристые щи и чувствовал, как окончательно возвращается к жизни. - Я, короче, вчера написал товарищу, что думаю о нём и его книге, жду дискуссии, - усмехнулся Крозенко. – Хотя кого я обманываю, нахрен мне дискуссия не сдалась! - Да ты что, и до такого дошло?! - Ага. - А он что? - А пока ХЗ. - Так посмотри в телефон! Софья и Фёдор обнаружили следующее: в мессенджере светились две галочки – «прочитано» - но отправка сообщений была ограничена. Они переглянулись. - Да уж. Детский сад, конечно, я утворил, - смущённо почесал в затылке Родионыч. - Зато теперь ты можешь гордиться тем, что тебя забанил сам великий писатель Дэн Симмонс! – ликующе воскликнула Соня, иронически ухмыляясь и трепля пышную косу. - Сомнительное достижение, это во-первых, да и не такой уж он великий, это во-вторых! – проворчал Крозенко. - Ну-ну! Она очень провокационно провела ладонью по Фединой русой шевелюре – впрочем, ни на что особо не надеясь. Да и он только лишь проворчал: - Твой капитан совсем не готов к отплытию, дай пожрать-то, ё-моё... - Да на здоровье, блин. После этого Родионыч снова завалился спать, и никакие работы на участке, похоже, ему уже сегодня не грозили – вдохновения не предвиделось. Грозила ему пальчиком только Софья, сидящая на краю кровати и ерошившая его взлохмаченную шевелюру после пробуждения: - Пообещай так не впечатляться в ближайшее время, окей? - Если у меня под боком не будет проклятого романа, и не впечатлюсь. - Сделаю вид, что тебе верю. - А чё ж не верить-то. Кстати, он хорошо в котле будет гореть, книга-то жирная. - Совсем как ты, - поддела Соня и ткнула его в бок. - Как твой дядюшка! – огрызнулся Крозенко. - Пошёл ты нафиг, Федя, знаешь! После этой реплики они сделали вид, что теперь смертельные враги, а потом всё заверте... Вернулись к реальности они только на рассвете следующего дня. Так и бывает, когда страсть борется с рассудком и сарказмом, но последние явно проигрывают.