my sweet catlover

Джисону искренне нравилась специальность, которую он изучал в университете. Его чуткая и спокойная душа всегда стремилась к литературе и языкам. Ведь читать хорошую книгу – огромное удовольствие, а читать её в оригинале, без трудностей перевода и потери колорита – ещё лучше и интереснее. На этом, однако, его интерес и заканчивался. В группе Хан сильно выделялся нелюдимостью и молчаливостью. Иногда к нему подсаживались на обед в столовой, иногда перекидывались несколькими фразами по теме занятия перед началом пары – вот и всё общение. За почти законченный первый курс Джисон не запомнил и половины однокурсников по имени – ему всё равно. Впрочем, он никогда не избегал разговоров и не инициировал их сам – просто плыл по течению. Его устраивали такой темп жизни и стиль общения с согруппниками. Многие студенты относились к нему положительно или нейтрально: Джисон не создавал проблем, не конфликтный и не прогибался под давлением педагогов и элиты группы; другие смотрели косо, считая его слишком высокомерным и малодушным. Однако ни те, ни другие не лезли на рожон, совершенно не понимая, что у Хана на уме. Новая учебная неделя не задалась с самого первого дня. Джисон с явным трудом и безразличием слушал преподавателя, страдая от сильнейшей мигрени из-за недолеченной простуды. Кряхтящий голос ворчливого старика-профессора отвратительно резал слух и юноше до боли хотелось сейчас же заткнуть уши наушниками. Собственно, он как раз и собирался это сделать, но не тут-то было. - Хан Джисон! Повтори вопрос, который я тебе задал. Ну началось! Студент замялся, смущённо потирая шею, и на него тут же градом полились всевозможные оскорбительные замечания: профессор Кан едва ли не с первой пары предоставил ему роль «нелюбимого ученика». - Поступают корешка ради, палец о палец не ударят, чтобы хоть что-то выучить, что за потерянное поколение? Ты на пары пришёл штаны протирать или учиться? Да кому нужны работники с такими знаниями? Совесть бы имел перед коллегами и педагогами, спит он мне здесь, - сетовал преподаватель. – Ты «Женщину в песках» читал? - Читал, - бесцветно ответил Джисон, незаметно закатив глаза. Роман Кобо Абэ пробуждал в Хане довольно депрессивное и мрачное состояние: зыбучие пески, отчаянные попытки выбраться из ямы, постоянный неутомимый труд главной героини невольно ассоциировались с его собственной жизнью. Его родители точно также утопали в проблемах, злыднях и скитаниях, а Джисон давно чувствовал себя оторванным от мира и общества. Со звонком на перерыв юноша облегчённо выдохнул и в числе первых поспешил покинуть аудиторию. Уже у самых дверей резко затормозил, едва ли не врезавшись в косяк, услышав позади строгое: - Хан Джисон, задержись на несколько минут. Парень нервно передёрнул плечами, не ожидая ничего хорошего от предстоящего разговора. - Твои оценки значительно ухудшились, на парах ты рассеянный, домашние задания выполняешь через раз и с опозданиями. Боюсь, если так будет и дальше, дело дойдёт до вынужденного академического отпуска. Мы не можем закрывать глаза на такую безответственность. Скоро начнётся экзаменационная сессия, возьмись за голову и не создавай проблем ни себе, ни другим. Юноша криво усмехнулся, едва ли сдержав истерический смешок и поток негодований. Да говорил бы ты так с теми, кого даже в лицо не знаешь из-за постоянных прогулов! Хан вскипал не на шутку. Он попытался как можно быстрее и спокойнее закончить разговор, хотя в душе хотелось разнести всё в клочья. Сколько ему ещё нужно терпеть, из кожи вон лезть, чтобы его наконец заметили, чтобы его труд начал давать плоды, чтобы на него перестали смотреть как на ничтожное беспомощное существо? Залезая в ракушку, нужно было предугадать, что в глубинах океана света нет, а безопасность уничтожает силу духа. Хан выбрал одиночество, пытаясь защитить осколки разбитой души, но исцелить её не смог. Потому что волшебный эликсир – тепло близких людей и умение бороться за место под солнцем. Джисон понимал, что не отдавая себя, взамен, разумеется, ничего не получишь, но совершенно не знал, как вылезти из ямы, которую сам же вырыл, пытаясь сбежать от боли и страданий. Если бы он только знал, что в этом нет его вины. Но он продолжал загонять себя в угол, изматывая себя, но не находя выхода. Было больно от того, что как бы он не старался, прошлое гналось за ним, как банка из-под консервов, привязанная к кошачьему хвосту безжалостной ребятнёй. Джисон шёл по коридору, поглощённый собственной яростью, не замечая ничего вокруг. Болезненный и явно нарочный толчок в плечо вернул в реальность и распалил ещё больше. - Смотри куда идёшь, придурок, - злобно бросил через плечо юноша. - Что ты только что тявкнул? – прилетело в ответ, пришлось на мгновение остановиться. - Что слышал. Не танком прёшь, можешь и обойти. Огрызаться не советую, - Джисон даже не обернувшись, кивнул в сторону кабинета ректора. Вокруг загудела толпа студентов. Оппонент, видимо, был старше, влиятельнее и с явно плохой репутацией. Любопытные и восхищённые взгляды устремились на Хана, от чего он растерянно вздрогнул и поспешил скрыться за ближайшим поворотом. Юноша перевёл дух, старательно умеряя пыл и волнение. В любой другой день он бы никогда так не поступил. Джисон снова и снова прокручивал собственные слова и грубо взъерошил волосы. На самом деле, он не испугался такой реакции, его не пугало даже то, что он всё ещё жалел, что не въехал ему разочек со всей силы. Бан Чан учил не сдаваться, Чанбин – отстаивать свою честь любой ценой, даже если придётся драться; а старших нужно слушаться. Покоя не давали шум в ушах, сбитое дыхание и резкая боль в груди. Джисон медленно съехал вниз по стене, закрывая лицо руками и со всех сил пытаясь унять бурю внутри. Остаток учебного дня прошёл как в тумане. Хан окончательно успокоился только дома, тёплая атмосфера за последнюю неделю обвила каждый уголок в квартире, она не угасала, росла, источала уют, покой и умиротворение. И это тепло помогало взять себя в руки, оно склеивало по кусочкам, вдыхало жизнь в уставшее сознание. Весь вечер Джисон провёл в семейном кругу, вспоминая интересные истории из прошлого, шутя и смеясь, как и мечтал долгие годы холодного и безрадостного детства. Он мог бы быть самым счастливым сейчас, вот только… Во взглядах родителях сквозь радость и смех сквозило фальшью и сожалением. Сколько бы Хан не пытался развеять тяжелые мысли, плохое предчувствие лишь росло. Хотелось решить головоломку, вмешаться в неизбежное, предугадать и предотвратить болезненный исход, но юноша не понимал, откуда ждать удара. Он знал лишь одно. Так как сейчас, будет не всегда.

***

Солнце безжалостно жгло кожу, резало глаза даже сквозь закрытые веки. Джисон сидел на ступеньках возле небольшого магазина, обессиленно облокотившись на раскалённый бетон, который, казалось, оставит настоящие ожоги на предплечьях. Дышать было болезненно тяжело от перегрева и сильной жажды. Хан собирался заставить себя подняться на подкашивающиеся ноги, как вдруг сквозь предобморочную рябь взгляд зацепился за тень возле него. Джисон поднял голову и вздрогнул: перед ним стоял Минхо с протянутой бутылкой с водой. - Я видел тебя возле кассы… - ответил на недоумение друга Ли. - А, это. Я забыл кошелёк дома, а карманы оказались практически пустыми. Я всё потратил на обед. Спасибо, - сконфуженно пробормотал Джисон, отпивая глоток. Прохлада мягко разошлась по всему телу, придавая немного сил. - Что случилось? Ты опять заболел? Поссорился с родителями? – поинтересовался Минхо, заметив потрёпанное состояние Хана. - Нет-нет. Просто устал. Ли с прищуром посмотрел на собеседника, изучая чужие эмоции. Джисон от такого пронзительного взгляда пугливо съёжился и отодвинулся подальше. Минхо подал руку и помог встать. Перед глазами снова зарябило от резкой смены положения, и Хан несмело вцепился за горячие перила. Кое-как придя в себя, он вдруг всполошился, поспешив уйти, но мягкое прикосновение к плечу заставило глубоко вздохнуть и остановиться. - Сможешь зайти ко мне завтра? - Зачем? С Ханбёль посидеть? – бегло спросил Джисон, натягивая рукава толстовки по самые костяшки. - Можно и так сказать… Голос Минхо неожиданно задрожал и сломался в конце. К удивлению Хана, он первым поспешил удалиться, очень спешно попрощавшись. Ломать комедию до конца оказалось слишком невыносимо. Джисон в коем-то веке вернулся домой позже родителей. Ещё с коридора на кухню манил вкусный аромат жареного мяса с овощами. Юноша только сейчас осознал, насколько голоден. - Мам, привет! Папа дома? - Да, сейчас придёт. Я послала его за соусом к лапше. Ну, как дела? - Неплохо. Извини, что припозднился, пришлось задержаться у Томико-сан. Представляешь, она наконец-то одобрила моё эссе! Она сказала, что у меня очень хороший слог и достаточно улучшилась грамматика. Джисон едва ли не светился от радости: с репетитором у него сложились тёплые и даже дружеские отношения. Ему нравилось видеть в её глазах гордость за своего ученика. Томико Хаттори – молодая японка, родившаяся в Корее; потомок вынужденных эмигрантов. Её предки переселились в Сеул ещё в сороковых годах прошлого века, после атомной трагедии в Хиросиме и Нагасаки. Семья Хаттори всегда следовала японским традициям и единственную дочь воспитали в соответствующей среде. Девушка глубоко ценила наследия прошлых поколений и родной страны. В её квартире, как и в верном сердце, царил дух Страны Восточного Солнца. Джисону нравилось учиться у сэнсэй не только потому, что она была носителем японского, но и потому, что мог узнавать о культуре, к которой так тянулась душа, с первых уст. Томико знала множество легенд, поверий, обычаев, исторических фактов, которые Хан с большим интересом слушал после окончания занятий за кружечкой душистого чая. В сезон цветения хризантем юноша взял в привычку приносить любимому репетитору самые красивые букеты. Они часто беседовали на темы японской литературы, обсуждая как классику, так и новинки. Томико-сан позволяла брать на время некоторые книги из своей библиотеки, среди которых были очень редкостные и ценные экземпляры. С Хаттори было уютно и интересно, она всегда поддерживала и подбадривала, никогда не относилась с отчуждением или строгостью. Она и правда была не только учителем, но и хорошим другом. - Какой ты молодец! Поздравляю, дорогой, - госпожа Хан поцеловала сына в макушку и её лицо вдруг помрачнело. - Мам? Что такое? – озадачено спросил Джисон и где-то в груди зажгло неутолимой тревогой. - Мне очень жаль, малыш. Правда жаль, что ты должен услышать эти слова. Прошу, отнесись к тому, что я сейчас скажу, с пониманием. Нам очень тяжело далось это решение. Позади скрипнула дверь и Джисон, оглянувшись, встретился с растерянным и тяжёлым взглядом отца. - Мы уезжаем в Малайзию, - резануло больно, едва ли не насквозь; юноша вздрогнул. – Мы правда пытались сделать всё, что могли, но для нас здесь не нашлось места. Возможно, тебе повезёт больше. Прости, что решили это без тебя и за тебя. Прости, что оставили тебя совершенно одного. Вот оно что! Все чудесные перемены в жизни были не по взмаху волшебной палочки доброй феи, а лишь прощанием отчаявшихся родителей. Шестое чувство не обманывало его всё это время. Джисон искренне пытался верить, что неприятности будут преодолимыми и не столь масштабными, но реальность оказалась в разы безжалостнее, чем рисовала беспокойная фантазия. В голове всплыли самые тёплые воспоминания, от которых начинало щипать в уголках глаз. Мама каждое утро, просыпаясь до рассвета, готовила завтрак, собирала мужа на работу, а сына в школу, а затем и в университет. Она всегда держала порядок в доме и, несмотря на вспыльчивость, была очень заботливой и доброй. Джисону нравилось ходить с ней за покупками по выходным, такие дни были наполнены приятной неспешной вознёй и беззаботными разговорами. И привычные поцелуи в лоб или макушку стали самым драгоценным и неотъемлемым проявлением материнской любви. Она гордилась успехами ребёнка, она и переживала с ним провалы и падения, подбадривала и давала советы. Отец, только получив зарплату или аванс, постоянно устраивал небольшой семейный пикник в ближайшем парке. У папы мягкий, весёлый, немного лиричный характер, но тяжёлые годы безустанного труда выжимали все силы, сделали его молчаливым и хмурым. Именно он когда-то купил Джисону гитару. Он поддерживал увлечения музыкой своего сына, когда находились крохи свободного времени, слушал его песни, помогал исправлять текст, настраивал на нужное настроение. Неужели и правда придётся расстаться с этим… навсегда? Хан ведь не маленький, понимает, что они не вернутся. Теперь всё будет зависеть от него самого: закончит он университет и поедет к родителям или останется в Сеуле, встречаясь с ними только по видео-звонкам и приезжая по праздникам, если повезёт. Джисон медленно выдохнул, собираясь с духом. - И.. когда же вы улетаете? – наконец тихо спросил он. - На следующей неделе. Так скоро… Почему же они рассказали ему только сейчас? Обман ведь никогда не делает счастливым. Сладкая ложь рано или поздно вскроет горькую действительность. Всё внутри горело огнём от боли и безысходности. Это последние дни, потом уже ничего не будет, как прежде. Хотелось разрыдаться, убежать, спрятаться и в полном одиночестве зализывать новые раны, но юноша резко придушил в себе всё ещё рвущегося наружу обиженного ребёнка. Они ведь просто хотели создать напоследок самые яркие и уютные совместные моменты без сожалений и тоски. И Джисон не вправе разрушить это желание сейчас. Осколки разбитой души рассыпались пеплом вместе с наивной надеждой. Оставшееся время нужно прожить так, словно после этого жизнь закончится, а затем начать всё с чистого листа, учась жить и дышать заново. Джисон слишком внезапно осознал, что всё это время, на самом деле, и близко не знал значения слова «одиночество».