my sweet catlover

- Привет, мам. В палате пахло лекарствами и отчаянием. Хёнджин бесшумно сел возле женщины, не решаясь поднять взгляд. Ладонь неуверенно потянулась к худой иссохшей руке, несильно сжимая. Пальцы медленно поглаживали сухую бледную кожу, в голове – туманная тьма, холодная, безжалостная, смерти подобна. Хёнджину смерть известна не понаслышке, он чувствовал её горький привкус на языке, он был пропитан её запахом. Она царапала своими гнилыми когтями внутренности, захватывала все мысли, кричала пронзительным визгом прям под черепной коробкой, призывая сдаться. Хван каждый удар принимал стойко и храбро. Жизнь его покалечила, переломав все рёбра и оставив задыхаться в холодящем кровь одиночестве. Смерть вероломно гладила по волосам, заключала в ледяные объятия, манила к себе, обещала покой и освобождение. Пугающе заманчивой казалась возможность предаться преисподней, даже самому Дьяволу руку пожать, лишь бы больше не чувствовать. Не думать, не бояться, не страдать, не пытаться исцелить надежду, умирающую прямо на его дрожащих руках. Хёнджину отказываться от танго с госпожой Смертью не в новь, ему некогда даже думать о подобном, пусть по ночам безысходность душила беспощадно, с невиданным доселе хладнокровием. Он скорее подвесил и сжёг бы свою тревожность, как распутную ведьму, нежели сдался ей и полез в петлю сам. Да и жаловаться - грех. Не он задыхался в огненной агонии и не его вытаскивали с того света за пресловутую хрупкую волосинку. Его жизнь всегда берегли и лелеяли, а вот он самого родного человека защитить не смог. Всепоглощающее чувство вины напоминало о себе ежесекундно, делая своего ни то хозяина, ни то личную марионетку невероятно сильным, но неоправданно жестоким к самому себе. Едва ли он мог бы простить себя за то, в чём не был виноват. Но став себе же палачом, падший на колени правосудию добровольно надел вечное ярмо на шею и обжег сердце незаживающим клеймом. Поэтому он не мог дать волю собственной слабости, предпочтя испить чашу страданий до дна, без промедлений и стенаний. Надёжный якорь старательно удерживал в горькой действительности. Его мама, забыта богом и оставлена вселенной в пучине боли и немощности, была единственной, но самой весомой причиной просыпаться по утрам и заставлять измотанный организм терпеливо функционировать изо дня в день. Госпожа Хван, владелица одного из популярнейших южнокорейских издательских домов “STAR-CLASS Studio”, была известна и уважаема как в родной стране, так и далеко за её пределами. Тем не менее, богатство и слава не опорочили её врождённо мягкий и изящный нрав. Благодаря простоте, искренности, рассудительности в сочетании с утончённой красотой и исключительными манерами её выдающаяся личность стала неоспоримым эталоном благородства. Но для Хёнджина прежде всего она была мамой. Самой лучшей мамой, которая даже среди самых загруженных графиков находила время на сына, поддерживала, уважала его интересы, увлечения и личное пространство. У Хвана были действительно счастливые детство и юность, без скандалов и ссор, без навязанных планов на будущее и выгодных отношений, без ненавистных и совершенно бессмысленных занятий в разных кружках или с репетиторами. Его жизнь была не разменной монетой и не корыстной шахматной партией, а именно жизнью - настоящей, яркой и цветущей. Благодаря разумному материнскому воспитанию Хёнджин вырос чутким, трудолюбивым, умным юношей, уверенным в себе, но не высокомерным, усердным, но не упрямым, милосердным, но не глупым. Он, как и его родительница, ценил комфорт, но не возвышал богатство на пьедестал. Едва ли его можно было приравнять к «золотой молодежи», скорее к истинной аристократии, памятующей о морали и чести. Та красивая беззаботная жизнь казалась туманным сном, чудной фантазией, хотя ещё несколько месяцев назад была очевидной действительностью. Теперь перед Хёнджином лежал живой мертвец, отдалённо похожая на его любимую матушку безвольная кукла. В когда-то ярких и выразительных глазах не было ни одной искры каких-либо эмоций. Бледное осунувшееся лицо застыло в бесстрастном выражении безжизненной маской. Лишь слабо вздымающая от размеренного дыхания грудная клетка напоминала о том, что в этом теле горел огонёк. Воспоминания накатывали опасной лавиной каждый раз, когда он приходил в эту гиблую палату. Они напоминали старые выцветшие фотографии, которые хотелось сжечь, пустить по ветру, но Хван безмолвно внимал им, боясь спугнуть резвых солнечных зайчиков прошлого. Мама чётко разделяла работу и семейную жизнь. Она не устраивала дома пышных банкетов и тем более не впутывала в карьеру и связи сына. По выходным она часто уходила с головой в уход за небольшим садом и великолепными клумбами и пекла свой фирменный пирог с сушенными ягодами. У неё были тёплые отношения со своими подчиненными. Любила ходить по магазинам с домработницей, нередко покупая что-нибудь и ей в подарок. На каждое Рождество передавала детям дворецкого домашнее имбирное печенье. Анонимно занималась благотворительностью и волонтерством, помогая приютам, хосписам и тяжелобольным. Удивительно, сколько сил и энергии было в этой хрупкой женщине! Она любила искусство, поэтому часто посещала с Хёнджином выставки, картинные галереи, музеи, концерты. Любила природу – в её расписаниях всегда находилось время на прогулки в национальных парках, скверах и даже походы в горы за городом несколько раз в год. Любила цветы – могла в один момент скупить целую коллекцию редких экземпляров из любимых оранжерей. Она любила свою работу – относилась к ней с ответственностью и полной самоотдачей. Но больше всего на свете она обожала своего единственного сына – отдала ему своё сердце, всю свою любовь и преданность. Хэён и Ынсок были единственными помощниками в их доме, и у них был свободный график работы. Хёнджин и его мама не были теми людьми, которым нужно было приносить всё на блюдечке, и вполне могли справляться с домашними делами сами, поэтому зачастую ребята работали лишь тогда, когда нужна была помощь или никого не было дома, при этом получая стабильный месячный оклад вне зависимости от количества отработанных дней. Госпожа Хван относилась к ним как к родным, хорошо платила и заботилась о них и их семьях. Хёнджин тоже привык к ним и, так как и Хэён, и Ынсок были ненамного старше, у них сложились весьма дружеские и доверительные отношения, которые поддерживали и сейчас. От беснующихся мыслей кружилась голова, а от сюра происходящего хотелось истерически рассмеяться. Хван одёрнул себя и спрятал дрожащие руки в карманы огромного синего худи, кусая нижнюю губу. Взгляд юноши неловко цеплялся за маленькие складки на одеяле, потому что смотреть в глаза матери было невыносимо больно и стыдно. Он не смог всё это уберечь. Сейчас он был никем, маленькой соринкой среди огромного мира. Ему было так тяжело, но его труд, бессонные ночи и порой целые сутки впроголодь вдребезги разбивались тихим прибоем об стену ответственности. Он не имел права жаловаться и опускать руки. Хван сквозь ком в горле вёл длинные монологи, надеясь, что все его слова не растворятся бессмысленно в воздухе. Что мама знает: он рядом и никогда не оставит её, не бросит, не предаст. - Врачи говорят, что ты меня слышишь и понимаешь, просто не можешь ответить. Но это ничего, ничего. Я так рад, что ты жива. Ты не волнуйся обо мне, я справляюсь, только очень тоскую по тебе, но это тоже ничего. Я подожду, сколько нужно, всё в порядке. Я очень много рисую последнее время. Мне не очень нравятся мои работы, всё какое-то плоское и неправильное, но заказчики вроде довольны. Ещё я пробую фотографировать, но мне ещё многому нужно научиться. В издательстве… я не очень хорошо осведомлён, как дела у тебя на работе, но я уверен, что тебя там очень ждут. Без тебя всё не так, если честно. Но знаешь, я многому научился теперь. Порой трудновато, но это не критично, так что можешь быть спокойна, твой сын точно не пропадёт, - Хёнджин слабо улыбнулся и после недолгой паузы продолжил. - Я вытащу тебя отсюда, обещаю. Всё у нас будет как прежде. Даже если придётся мир перевернуть вверх дном, я всё сделаю. Юноша замолчал, посмотрев на мамино лицо. Хван невольно вздрогнул, когда заметил, что оно было влажным от… слез? Он и сам зажмурился до пляшущих перед глазами разноцветных кругов, потому что так хотелось разрыдаться и прижаться к родному теплу в надежде на утешение. Вот только Хёнджин все свои слёзы давно выплакал, да и от мамы веяло лишь болезненным холодом. Мама действительно его слушала. Сквозь тяжёлые усилия, сквозь пелену, заслонившую рассудок, она всё же узнавала его и безмолвно любила. В обезумевшей пустоте, где мысли замерли бесполезными клочьями, не желая сплетаться воедино, где слова застряли в гортани, словно острая рыбья кость, а тело совершенно не хотело подчиняться мозгу, материнское сердце, собрав всю волю и чувства в себе, впитывало отдалённый, на грани слышимости голос своего сына. Это стоило последних сил, которые спешно покидали изнеможённый организм, но эта цена была ничтожно мелкой. Взамен на жизнь любая цена не имеет значения. Хёнджин стиснул зубы, потому что боль с безжалостным треском расползалась по всем внутренностям, с надменным безразличием разрывая плоть. Это невыносимое ощущение напоминало взрыв тысячи сверхновых прямо в собственной грудной клетке. Всепоглощающее разрушение, которое подминало под себя все чувства, всю силу, всё терпение. Хван отчаянно замотал головой и криво улыбнулся. Беспокоясь о том, что своим состоянием мог напугать мать, он с разлагающимся спокойствием попрощался и вышел с палаты. Неровное сердцебиение гулким эхом отдавалось в висках. Изображение перед глазами нещадно плавилось и плыло, так что Хёнджин с трудом сделав несколько шагов, устало свалился на стул в коридоре. Запустив пальцы в волосы, юноша старательно пытался глубоко дышать, чтобы унять противные чувства внутри и рвущийся наружу крик. Единственный вопрос в голове навязчиво цеплялся в сознание, из-за чего ладони ожесточённее сжимали длинные пряди. «За что?» За что именно в их горла вцепилась святая рука вездесущности и правосудия? Где его мама так согрешила, провинилась, чтобы сейчас нести такой крест на хрупких плечах? Хвану хотелось достучаться до богов, или великого разума, или что там ещё создало эту проклятую вселенную, чтобы услышать ответ, потому что сам он понять не мог. Сколько не молись и не ищи свои счастливые звёзды в ночном небе, в этой бесконечности ты всегда предоставлен лишь сам себе. Только нужные люди становятся твоим созвездием, свет которого не угаснет ни в грозу, ни в ливень, ни в пургу. Но Хёнджин сейчас совершенно один. - Господин Хван? – знакомый голос заставил поднять голову. – Вы в порядке? Принести воды? - Здравствуйте, доктор. Всё нормально, не нужно. Хёнджин учтиво улыбнулся, наблюдая, как мужчина в белом спокойно кивнул и прошёл мимо. Но горечь внутри оказалась сильнее. Юноша вдруг вскочил, в два больших шага догнав врача, преграждая путь. - Извините, я хотел спросить, когда вы планируете начать реабилитацию моей матери? - Пациентка нестабильна, мы следим за её показателями, и как только предоставиться возможность… - Вы говорили то же самое две недели назад! – едва сдерживаясь, перебил мужчину Хёнджин. – Сколько Вам ещё нужно денег, чтобы Вы наконец-то взялись за дело?! - Я понимаю Ваше беспокойство, но сейчас это опасно для её жизни и дальнейшего восстановления. Повреждение мозга значительное, этим нельзя пренебрегать. Мы делаем всё возможное, но нужно время. Я не бог. - Так станьте ним! – вспылил Хван, но тут же осёкся. – Простите, я немного не в себе. Вы спасли ей жизнь и этого уже достаточно, чтобы доверять Вам. Мне жаль. Не смею больше задерживать. Хёнджин поклонился и поспешно ретировался. Раздражение, разрастающееся в грудной клетке, всё ещё глухо клокотало, но теперь с примесью адской вины. Свежий воздух любезно разогнал часть липких мыслей, и Хвану не хотелось дышать. Даже на эту банальную функцию сил катастрофически не хватало. Ему бы сейчас поскорее как следует отдохнуть, но последние деньги ушли на лекарства матери и оплату проживания в общежитии. Поэтому под адски палящим солнцем Хёнджин вынужден идти через полгорода пешком. Холодная бездна внутри грозилась вместе со всеми чувствами поглотить последние крохи тепла, и Хёнджин поёжился от привычной, но такой ненавистной пустоты внутри. В голове повисло траурное безмолвие, пальцы мелко дрожали от напряжения, а тело казалось несуразно тяжёлым из-за изнеможения. Просто великолепное сочетание! Юноша едва сдерживался, чтобы не свалиться безвольным мешком прямо на разжаренный асфальт. Откровенно говоря, хотелось расплакаться. Быть сильным и несокрушимым оказалось тяжёлым испытанием. Конец-концами, мир не красочный комикс, а Хёнджин не супергерой. И вся жизнь – словно насмешка, искристыми осколками безумно хохочущая под ногами. Казалось бы, хуже некуда, но однажды окунувшись в проклятье вселенной с головой, утверждать подобное просто смешно. Хван лично убедился в этом, когда боковое зрение зацепилось за знакомую фигуру. Темноволосый высокий юноша читал что-то в телефоне, уперевшись спиной в стену. Взгляд карих глаз скучающе бегал по экрану. Хёнджин глухо выдохнул вместе с углекислым газом колючую ярость. - Прекращай следить за мной, Рэй. Я же сказал – я умываю руки, - злобно процедил Хван, резко развернувшись на пятках; будучи в каких-то двух метрах от парня, он чувствовал, что закипает. Этого молодого человека хотелось самолично придушить, как и все гадкие воспоминания, связанные с ним. - Больно ты мне нужен, - безразлично фыркнул Рэй, но коварная усмешка, прятавшаяся в уголках губ, не сулила ничего доброго. – Хотя ладно, нечего юлить, у меня и впрямь есть к тебе дело. Последний раз по старой дружбе побудь послушным щеночком и получишь хорошее вознаграждение. - Насколько я помню, у тебя целая стая цепных псов. - Но ты был самым лучшим, - хмыкнул парень, оттолкнувшись от опоры и ехидно улыбаясь. - Неужто ни одно из твоего отребья не заслужило твоего доверия? Какая жалость. Впрочем, не моё дело. Оставь меня в покое. - Я не договорил. Отказываться от такой прекрасной сделки – великое упущение. Разве тебе не нужна помощь? Твоей матушке не нужно лечение? Не будь наивным, они будут тянуть с тебя деньги до последнего, в противном случае она просто загнётся в своей элитной палате и никто пальцем не пошевельнёт, чтобы спасти её. У тебя нет выбора, мой милый друг. - Заткнись! – прошипел Хёнджин, но в ответ получил едкий смешок, от которого невольно пробежал холодок по спине. - Кстати, мы с тётушкой Хван давно не виделись. Как думаешь, она будет рада моему визиту? - Не смей приплетать мою мать! В блестящих глазах напротив плясали дьявольские искорки. Рэю всласть наблюдать за злостью и страхом юноши напротив. Ему безумно нравилось дёргать за нужные ниточки и знать самые слабые места, чтобы с упоением чувствовать на языке вкус превосходства и власти. Угрозы. Манипуляции. Насмешки. Насилие. Этот парень готов на всё, только бы услышать хруст чужого достоинства. Сломать трахею, вырвать сердце, выбросив на пыльный тротуар ненужной безделушкой, подчинить себе и наслаждаться беспомощной ненавистью. Хёнджин чувствовал опасность всей своей сущностью и каждой клеткой организма, но подался вперёд, в любой момент готовый вцепиться в глотку шатена. - Хм, ладно. Мне всё равно на твою драгоценную мамочку и тебя. Просто выполняй свою работу. Это всё, что мне нужно. - Иди ты к чёрту! Надо отдать должное, у Хвана великолепная выдержка. Оживлённая фантазия рисовала самые жестокие картинки и невыносимо хотелось врезать этому мерзавцу, но юноша лишь сильнее стиснул зубы и поспешил уйти. - Эй, и это твоё последнее слово? Неужели совсем не страшно? – фраза, брошенная в спину - словно смертоносный кинжал. Хёнджин успешно проигнорировал очередную провокацию, прекрасно понимая, что это их не последний разговор. Единожды вырвавшаяся на свободу беспомощность в последствии связала руки за спиной и сковала тело кандалами. Обо всех перипетиях даже вспоминать не хотелось, но они сами выползали юркими ужами, с удивительной лёгкостью находя своё продолжение в настоящем. У Хвана в голове настоящий хаос, извергающийся вулкан. Угасающие угольки чувств внутри разгорелись с новой силой, вытесняя апатию и дождливую усталость. И, откровенно говоря, лучше уж слушать глухое сердцебиение среди бесконечного пространства безликой пустоты, чем разрываться от злости, раздражения и тревоги. Надежда отвлечься тёплым поддразниванием и беззлобными кознями в адрес Феликса рассыпались карточным домиком – его соседа в комнате не оказалось. Хёнджину не хотелось думать о возможных надвигающихся проблемах, но расставить правильные приоритеты было вопросом первой необходимости. Впервые отсутствие близких людей рядом немыслимо удачно сыграла ему на руку. Рэй острый на язык и безжалостный, но не тупой. Даже хорошая месть не стоила того, чтобы своим азартом поднять на уши все новостные каналы и прессу и подставиться. Так что в больницу на самом деле он вряд ли сунется. Хёнджин ждал ножа в спину с самого неожиданного угла, но у него больше не было уязвимых мест. Как ни крути, у Хвана нет ничего, что могло бы послужить взрывным снарядом и никого, кому можно было приставить пистолет к виску, пытаясь вывести на эмоции и одержать безоговорочный триумф. У Хёнджина даже чувств больше не осталось. Казалось, его сердце покрылось толстым слоем блестящего инея, которое пробиралось в самую глубь, превращая в хрупкую ледышку. Поди вздохнёшь на него – и оно треснет по швам и осядет колючими снежинками где-то на дне диафрагмы, похоронив под собой лёгкие и попытки выжить. Но сердце Хвана сильное. Оно сражалось, билось, мягко отстукивая свой ритм, порой встревоженно колотилось или замирало в болезненной тоске. Оно было побитым, истерзанным, измученным, но всё ещё живым. У Хёнджина не хватало сил, чтобы чувствовать и даже дышать, но какой-то невыразимо стойкий огонёк в его груди продолжал охранять его жизнь, душу и внутренний мир. Хван в совершенно рассеянном состоянии принял душ и переоделся в чистую одежду. Мысль пойти на кухню и что-нибудь приготовить сейчас была равна идеи совершить пешее кругосветное путешествие в столетнем возрасте – слишком изнурительно и безумно. Юноша с облегчением свалился на кровать, сонно зевая. Истощавший организм требовал хорошего ужина и здорового сна и если первое ему не предоставили, то второе он без препятствий мог получить сам. Внезапное уведомление о новых сообщениях раздалось беспокойной трелью. Хёнджин неохотно потянулся за телефоном и несколько мгновений глупо сверлил взглядом неизвестный номер. О нет, этот набор цифр он знал наизусть, словно самое страшное проклятье. Чёрные списки никогда не останавливали этого абонента, поэтому оставалось просто смириться и терпеть. В конце концов, никакие блокировки не работают в реальном мире, тогда есть ли смысл прятаться в виртуальном? «Ты так быстро убежал и так и не дослушал. Не волнуйся, я не собираюсь угрожать или уговаривать. Мне всё равно. Самую малость обидно, но это твоё дело. В нашей, как ты выразился, стае свободу ценят. Но я должен предупредить, что если отказываешься от выполнения обязанностей, то мне придётся искать другого человека». «Хотя, кажется, уже нашёл. Например, одного прелестного веснушчатого блондина». Крыса на корабле. Наивно было надеяться, что Рэй не найдёт секретного хода, чтобы застать врасплох. Но Хёнджину до истерического хохота смешно от того, насколько же он промахнулся, если всё, что он придумал - манипулировать Феликсом. Втягивать в их конфликт совершенно невинных и посторонних хотелось меньше всего, но подставляться под пули раздора из-за какого-то малознакомого парнишки было вовсе не в его интересах. Хван лениво выбрался с постели, выудил со своих вещей помятую пачку рэйзона и подошёл к отрытому настежь окну. Безучастно разглядывая знойный пейзаж, парень закурил сигарету и медленно выдохнул горьковатый дым. За пределами этой комнаты бурлила, порхала жизнь, такая искренняя, наполнена цветами, смехом, переживаниями, мелкими проблемами или крупными трагедиями, вечеринками, дружескими встречами, свиданиями, любовью и ненавистью, болью и нежностью. Хёнджин хотел вспомнить, каково это – быть живым. Хотел вбежать в свой дом, показать маме новые картины, обсудить с Ынсоком бейсбольный матч, сделать комплимент новой причёске или красивому платью Хэён. Хотел собраться с друзьями в любимом ресторанчике и отдохнуть на реке Хан. Хотел вернуть всё, что вселенная несправедливо украла и рассыпала тусклыми звёздами по ночному небу. За пределами этой комнаты остался весь мир. Хван же смотрел на блестящий солнечный день с высоты пятого этажа и сжигал никотином лёгкие, чувствуя, как рассыпались пеплом руины его истерзанной души. Он не знал, где находится та конечная точка невозврата, когда внутри него погаснут последние огни. Не понимал, далеко ли к окончательному распаду, к рождению новой чёрной дыры ценой смерти маленького солнца внутри него. Разобьётся ли он, сломается или выстоит, чего бы это ни стоило и сколько бы кругов ада не пришлось пройти на окоченевших ногах, падая, сбивая колени в кровь и поднимаясь для очередного рывка. Хван лишь знал, что больше всего на свете жаждал выбраться из этого проклятого круга и посмотреть на своё отражение с гордостью победителя. Он справится. На кону стоит слишком многое, чтобы струсить и позволить себе оступиться. Время тянулось неумолимо медленно, Хёнджин скуривал третью сигарету за полчаса. Мрачная тревога сшивала кровавыми нитями мышцы, плела липкую паутину в горле. Юноша то и дело невольно возвращался мыслями к сообщениям Рэя и зубы его машинально скрипели от злости. Омерзительность и низость чужих поступков действительно поражала трусливым зловонием, от которого выворачивало желудок и коротило нервные клетки. Мысль о том, что это просто жестокая игра, проверка на выдержку вовсе не успокаивала. Этот парень был настоящим дьяволом в глазах Хёнджина. И он никогда не бросал слова на ветер. Не получив желаемого, он рано или поздно с бесчеловечным удовольствием, издевательски медленно разрушит, уничтожит и всё равно победит. Феликс обычно не пропадал к самому вечеру. Хёнджин, к собственному позору, обнаружил, что у него даже нет номера Ли. Эмоциональные всплески сильно давили на голову, поэтому, когда наконец тихо скрипнула входная дверь, парень заторможенно дёрнулся и спешно вышел в небольшое подобие прихожей. Всполошённые огненные бабочки наконец угомонились и перестали обжигать рёбра жалким беспокойством. - Где ты был? – Хвана испугала холодная строгость собственного голоса и он взволнованно облизал губы. Феликс спокойно пожал плечами, снимая чёрно-белые кеды. - Засиделся в кофейне. Нашёл хорошую книгу и увлёкся. С чего вдруг такой интерес? - Прости, - тихо прохрипел Хёнджин, совершенно не улавливая нити разговора и своих мыслей. Ли снял с плеч маленький рюкзак и, поискав в нём что-то несколько мгновений, протянул Хёнджину белую пластиковую баночку. Хван недоуменно покрутил её в руке, вопросительно взглянув на слегка смутившегося соседа. - Я заметил, что ты практически не спишь ночами и питаешься плохо, что не очень-то хорошо для здоровья. Это самые лучшие витамины. Ох, и ещё, - Феликс проверил карманы тёмных джинсов, вытягивая с них целую коллекцию скидочных купонов. – Вот, возьми их тоже. Я всё равно ими не пользуюсь. Эти талончики с одного неплохого кафе с японской кухней. Там вкусно готовят и в целом очень миленько. Хёнджин отрешённо опустил взгляд, разглядывая собственные дрожащие пальцы. Нет, почему Феликс такой? Почему именно сейчас? Хван сжал в ладонях эти чёртовы купоны, чувствуя как всё перед глазами расплылось из-за непрошенных слёз, которые он немедленно сморгнул. Это испытание такое? Что ему делать? Прости, я не смогу тебе помочь. Не ставь меня перед выбором. Не заставляй беспокоиться. Я ни за что не выберу тебя на этом перекрёстке моего бессилия. - Эй, ты в порядке? – чужое слабое волнение распороло грудную клетку, вытаскивая на свет сомнения и бесконечную ненависть к себе. Это просто невыносимо! Хёнджину не всё равно. Он не мог просто оставить всё как есть. Феликс даже случайно не должен пересечься с этими отморозками. Рэй даже мимолётным взглядом не достоин взглянуть на этого парня. Но больше всего было отвратно от понимания, что именно из-за Хвана у звёздного мальчика могут быть большие проблемы. Хёнджину, на самом деле, никакого выбора и не давали. Юноша вдруг подумал, что это его лучший шанс: угроза найдёт свой крах в надёжном щите, на вражеский удар последует ответный, свирепее и разрушительнее. Рэй просчитался очень сильно и теперь его настигнет небесная кара посредством его неверного щенка. Тем не менее, совесть требовала каких-то действий, дёргала за опасно уязвимые ниточки, заставляя очнуться от упоенного предвкушения чужого распятия. - Будь осторожен и держись подальше от малолюдных мест. Знаешь ли, всякое может случиться, - мягко проворковал Хван. - Я что, похож на хилого малолетку, который не сможет постоять за себя? - вопросительно выгнул бровь Феликс и нахмурился, слыша чужой смешок. - Скорее на маленького принца, которого нужно лелеять и оберегать, - усмехнулся Хёнджин. Ли возмущенно закатил глаза, скрестив руки на груди. - Да ладно, не дуйся. Это вообще-то комплимент! И ты многого не знаешь. Не хотелось бы, чтобы такое очаровательнее создание попало в лапы преисподней. Демоны прячутся за каждым углом, следи за каждым своим шагом. - Ты тоже многого не знаешь. Но если тебе так уж важно, я прислушаюсь твоего совета, не беспокойся. Хёнджин криво усмехнулся, чувствуя небольшое облегчение. Так обычно говорят для успокоения души, к тому же Феликс был тем ещё самонадеянным упрямцем, но Хван хотя бы предупредил. Ли заглянул в небольшое зеркало, висящее на стене, поправил волосы и зашёл в комнату. Он весь излучал совершенное спокойствие, которое разливалось по всему помещению и медленно перетекало в хёнджиновы вены, путалось в ресницах и волосах, успокаивая уставшие гудящие нервные окончания. Даже движения Феликса были донельзя мягкими и расслабленными. Весь такой хрупкий, изящный, похожий на хрустальную фею. Юноша переоделся в домашнюю одежду и довольно плюхнулся на мягкий стул возле рабочего стола, что-то просматривая в своём телефоне. - Я жаренную курочку заказал, - отвлечённо бросил он. – Если хочешь, могу поделиться. - Не нужно, поешь сам. - Я взял целый сет, так что хватит обоим. - Тогда ладно. Спасибо. - Ах да, и бросай курить. Хёнджин усмехнулся и заглянул в шкаф, уныло пробегая взглядом по корешкам чужих книг. - Как-нибудь сам разберусь. Можно взять? Феликс на мгновение поднял взгляд на соседа. - Как знаешь. Бери. Некоторое время тишины наконец казалось по-настоящему комфортным, как тёплое одеяло в холодный осенний день. Хёнджин увлёкся сборником рассказов Марка Твена, а Феликс успел спуститься вниз за заказом, занести его на кухню и вернуться обратно. - Идём кушать, - позвал он, ожидая у двери. И внутри у Хёнджина что-то нежно треснуло, рассыпавшись хрустальным бисером невысказанной благодарности. Так когда-то ощущался его дом.