Улыбка Бога

Неведанный, совсем неизведанный никем мир уединения, где ярко светит солнце, каждый раз вздымаясь высоко над горизонтом, щебечут птицы, сверкая своими черными глазенками-бусинками. Они смотрят внимательно, разглядывают одного единственного живущего в этом затерянном мире человека, чьи волосы цвета, словно синева моря или свободного бескрайнего океана. Его глаза, будто чистый янтарь, смешанный с каплей горного хрусталя неизведанной породы, что затмит сияние самого небесного светила непроглядной ночью или ранним утром. Этот мир — жизнь его блаженства, бескрайнего спокойствия, и лишь один он хозяин здесь. Затерянный где-то в пространстве, на грани реальности и фантазий; это волшебное место выглядит довольно уютно, словно в сказках, что рассказывают беспокойным детям перед сном. Пшеничные колосья мягко развевает сладостный ветер, что шепчет каждое утро песни о новом дне, о новой жизни. Багряные закаты, что радуют глаз день за днём, и сырые рассветы, когда на зеленых или мятных травинках появляется от недавно выпавшего дождя роса, сверкая на солнце, словно драгоценный алмаз. В каждом уголке этого мирка ютится цветочное бархатистое поле, которое огораживает этот умысел от той серой реальности, где однажды он жил. Но теперь… теперь всё по-другому. Мягкие бутоны полевых цветов, цветущих в знойное лето, меняют облик, словно цвета радуги, переливаясь оттенками неизведанных природе-матушке. Он живёт здесь совсем один, в гордом одиночестве, спокойствии и наслаждении райскими плодами, что даровала ему земля. Его маленькая обветшалая хижина, крытая некрепкими досками, с одним единственным окошком, выходящим на ту жизнь, что с утра заводит песню о мирских заботах, радуясь новому дню, давно стала его верным спутником, единственным другом на тропе одиночества. Но он не считает себя одиноким, отнюдь это совсем не так. Виляя хвостом около его ног пристроилась маленькая пушистая собачка, чья шерсть была бела, словно сияние луны в темные ночи, словно инеевые ветви в зимнюю пору. Имя её было простó — Сюэ. И каждый рассвет она будила хозяина радостным визгом, просила есть вареную рисовую кашу, вставая на задние лапы. Её глаза, словно драгоценный нефрит, сверкали приятной зеленцой, будто заглядывали в душу, порицая все пороки. Сюэ было много лет. Немало это собака повидала на своем веку и страшных призраков и порочных мертвых, но всегда следовала за хозяином, облаченным в темные одеяния. Хозяина же её звали Син Цю. Он был простым монахом, что затерялся где-то во времени, избрав путь совершенствования духа, охотясь в этом мире грез на ужасающих духов, что очерняли этот рай спокойствия. В каждом идеале, существует своя толика зла, что непременно жаждет заполучить больше светлого. Эти призраки такие же. В погоне за несбыточным желанием испепелить этот мир, они не замечали, как светлая часть воспротивилась их бесплодным попыткам, уничтожая одного за другим. Так и пролетали года. Много восходов, закатов, встреченных вместе с Сюэ, проносились мимо его жизнерадостных очей, много цветочных полей увяли и вновь зацвели. Жизнь текла потоком, словно быстрый ручей, унося за собой все плохое в мир иной, где его ждала лишь суровая реальность, лишенная вымысла. Син Цю минуло двадцать лет, покой одиночества и блаженства постепенно наскучил ему, и лишь Сюэ напоминала о том, что этот мирок — рай. Собака была очень предана ему. Её мятного цвета глаза смотрели на него неотрывно, словно в последний раз, а он лишь гладил её по загривке, чесал за белоснежным ушком, пока та весело-весело махала хвостиком-калачиком. Утро. Палящие летнее солнце вновь проглядывает сквозь бархатистые бутоны цветов, заливая их тёплым светом утра. Капли росы начинают искриться и блистать, словно хрустальные, а небо покрывается тоненькими и пушистыми, словно нежная вата, облачками, плывущими по небу. Вдалеке виднеются расплывчатые силуэты гор, причудливой формы и разной красоты деревьев, которые свесили свои тоненькие веточки к земле, преклонили головы в ожидании нового дня. Ранние потягивания монаха в мягкой постели и холодная родниковая вода, что освежает по утрам, придаёт сил для новых свершений. Син Цю получает новый поцелуй от Сюэ, которая нетерпеливо машет хвостом, высунув язык. Её сверкающие глазки уставились прямо на него, будто подгоняя увидеть все прикрасы нового утра. — Доброе утро, Сюэ, — монах гладит её по белоснежной шёрстке, ощущая нежное касание на ладони — Чего это ты так рано зовешь? Учуяла новых духов? Собака ничего ему не отвечает, все машет и машет хвостом, а потом резко встаёт со своего места, начинает ласково гавкать и звать хозяина. Син Цю лишь улыбается ей, берет свой меч, что хранится на трехногом старом столе, и надевает себе на пояс, складывая в ножны. Звонкий лязг металла, и собака пулей вылетает из дома, бежит по бархатистому полу колосьев, оборачивается назад, чтобы увидеть того, кто следом идет за ней. Ещё так рано, что птицы только начинают пробуждаться, птенцы — клянчить еду у матери-пташки, порхая своими еще не развитыми пушистыми крыльями. Их писк можно услышать ото всюду, куда не пойдешь. Син Цю нравится такой мир. Сюэ ведёт его сквозь небольшую расщелину в горе, где с тихим плеском спускается родник, переливаясь на солнце цветами радуги. Его вода попадает на одежду, но Син Цю идет за преданной собакой, улыбаясь и отряхиваясь. С каждым его шагом он все больше и больше чувствует недобрую ауру, исходящую от этой горы, хватается за ножны меча, чтобы быть готовым к нападению. Сюэ тоже оскаливается, обнажая ряды белоснежных зубов, и хрипло рычит. Собака чувствует совсем рядом злого духа, водит носом, чтобы узнать нужное им направление. Неожиданно перед ними, рассыпаясь на тысячи маленьких камней, появляется проход, открывая путникам вход в маленькую пещеру, своды который усыпаны драгоценными камнями. Но Сюэ все ещё рычит, все ещё недобро сверкает мятного цвета глазами. Син Цю оглядывается, пытается успокоить взбесившуюся собаку, но руку от ножен не убирает. Он делает шаг, затем ещё один, пробираясь вглубь пещеры, пока не наступает в небольшую лужицу. Нога попала в что-то очень густое, слизкое, и он слышит рык со сводчатого потолка. Резко переметнув взгляд, он видит грязного, уродливого полупрозрачного монстра, не имеющего истинного тела. С его рта капает кроваво-красная слюна, гулко отбивающая стуки на земле, а руки с большими костлявыми пальцами вцепились в камни, вырывая их из рыхлой земли. Монах обнажает сверкающий чистотой с красивой продольной линией клинок, хватает его двумя руками и свистит, приказывая Сюэ держаться рядом. Та злобно рычит, гавкает и трусцой подбегает к ногам хозяина, вглядывается в висевшего на потоке монстра-духа. Но тот ничего не предпринимает, лишь злостно оскаливает два ряда острых зубов, в которых держит живую птицу. Син Цю морщится от такого вида, нервно сглатывает, чувствуя, как по горлу расходится неприятный вкус желчи и тошноты. Собака бешено начинает гавкать, бегать на месте, прыгать, пытаясь достать потолочного духа, ну а тот лишь странно-страшно посмеивается, хихикает и ползёт по сводчатому потолку, цепляясь когтями за рыхлую землю. Зажатая в его цепких зубах птица судорожно пищит, бьётся не в силах что-либо предпринять. Терпение заканчивается. Син Цю проводит пальцем по острому лезвию меча, который начинает искриться синей аурой, полыхать, словно огонь, резко делает выпад и протыкает духа насквозь. Тот ужасно громко вопит, сопротивляется приближению смерти, оскаливает зубы и пытается отбиться, пока неустанно льющаяся чёрная кровь капает на землю. Маленький красный комок падает прямо на вытянутую руку Син Цю, а Сюэ в это время вгрызается в бесформенную, но вполне чувствительную плоть духа, раздирает его на части, когда тот падает с потолка, не в силах подняться вновь. Монах хмурится. Вот уж сколько лет он пытается отыскать хоть толику добра в этих жестоких тварях, все ждет и ждет, пока они, возможно, проявят благосклонность к жизни, выберут светлый путь. Но раз жизнь распорядилась им стать злыми, видимо, такова их судьба. Безмозглые твари, способные лишь умерщвлять других, непричастных, никогда не смогут понять ценности жизни. Хотя, если так рассуждать, у каждого они разные и каждый выбирает только свой единственный на всю жизнь… Путь… День. Син Цю натирает до блеска свой потертый в боях меч, ведь чем больше заботишься о вещах, тем больше они тебе прослужат, да и у них также есть свои души, которые недоступны простым смертным. Имя его меча — Баньцзы. Сюэ бегает рядом, гоняется за пёстрыми бабочками на цветущих злаковых травой и бархатистыми цветами полями, машет хвостом-калачиком, а потом подбегает к своему хозяину и лащится у ног. Син Цю же улыбается, откладывает Баньцзы в сторону и гладит собаку по белоснежной гладкой шёрстке, чешет за ухом и целует в немного потрепанную играми морду. Глазки её радостно сверкают, отражая в зрачках молодое лицо монаха, его чистые янтарные глаза и приятную улыбку, съехавший набок хвост, заплетенный красной лентой и чуть ниспадающую на лицо челку. Он трепет её по загривку и вновь берет в руки меч. — Мы с тобой сегодня славно поработали, не считаешь, Сюэ? — его звонкий голос льётся, словно журчание воды, — Пора бы тебе отдохнуть. Собака преданно ложится возле его ног, кладет голову на передние лапы, сверкая мятными глазками. — Молодчинка, Сюэ. Аккуратно складывая меч в ножны, он кладет его на нужное место и забывает о нем до завтрашнего дня. Утренняя охота давно закончилась: солнце высоко стояло над горизонтом, освещая своими тёплыми лучами живущего в отдалении ото всех монаха, нежные лепестки цветов и сидящих на ветках птиц, будто слушая их прекрасное пение. Как жаль, что спасенная сегодня им пташка умерла прямо у него на руках. Син Цю похоронил ее недалеко от места, где нашёл — в пещере Тысячи камней. Безжизненное тело монах нес с особой осторожностью, а собака бежала рядом, печально скуля. Жизнь и смерть — такие близкие понятия. Без одного не будет второго, и даже он, Син Цю, уже понял, что совершенствование своего тела не приводит к бессмертию, как об этом говорят молвы, пускаемые обычными людьми. Все в конце концов погибает и, быть может, он умрёт прямо сейчас, на этом месте. Смерть поджидает людей в любое время и в любом месте. От неё не сбежать, от нее не спрятаться, ведь в конечном счёте она заберёт всех. Останется лишь душа, что будет скитаться по миру в ожидании счастья, пока не упокоится с миром. Вечер. Промедитировав весь солнечный да теплый летний день, монах чувствовал как жар солнца отпускает его, как оно медленно и верно садится за горизонт, как все живое начинает засыпать, будто на миг замирая. Как природа погружается в безмолвие, а колоски на полях перестают перешептываться между собой, останавливаются, засыпая. Все погружается в недолгий обыденный сон, кроме него. Сюэ бегает рядом, высунув шершавый розовый язык, требуя еду, а Син Цю приятно улыбается, идет в дом за ранее приготовленной рисовой кашей, сыпет её в миску и ставит перед носом собаки. Та ласково гавкает в знак благодарности и громко-громко чавкает, наслаждаясь трапезой. — Сюэ, будь аккуратней, — зовет её монах, весело смотрит на её измазанную кашей мордочку и игриво смеется, — Когда ты так успела испачкаться, малышка? Собака весело машет пушистым хвостом-калачиком, но не обращает внимания на его зов, продолжает есть прекраснейшую для неё кашу, все громче и громче чавкая. Син Цю, смирившись с поведением животного, отходит от неё, глядя в покрывающиеся вечерней зарей небо. Снизу, совсем близко к горизонту, виднеется яркая желтая полосочка, следом за ней идет оранжевая размытая полоса неба, а за ней и оттенки потемнее, пока высоко верху оно не переходит в темно-синий. Россыпь звезд ещё не появилась на небе, как и луна еще не проявила себя во всей своей красе. Белоснежные пушистые облачка рассеялись со временем, оставив после себя лишь легкую перистую дымку. Вдоволь наевшись рисовой кашей, собака садится рядом с Син Цю, который удобно пристроился в цветочном поле, сложив ноги в позе лотоса и смотрит вдаль, где небо покрывается первыми маленькими искорками. Луна восходит, обретает свою форму полумесяца, похожую на серп, вздымается высоко в небо, освещая лицо забытого и одинокого монаха и его верную спутницу Сюэ. Собака зевает, вытягивает язык и кладет голову на землю. Иногда и она скучает. Син Цю прикрывает глаза, вдыхает аромат свежей ночи, чувствуя каждой частичкой тела прохладу и ощущая свободу, что присуще только ему. Другие люди навечно заперли себя в своем мире, в своем грязном реализме средь зла, сплетен и зависти. А потом именно эти люди и жалуются, что одни достигли много, получили, чего хотели, а они — нет. Им обидно от того, что они бездействовали. Но, возможно, другим людям нет дела до его затерянного и никем не тронутого мира, в котором живет он, Син цю. Он один, но не одинок. Рядом есть то, о чем он желал — свобода. Ночь. Время давно перевалило за одиннадцать, луна ярко выступает сквозь крохотные облака, заглядывая в окно и освещая лицо мирно спящего монаха. Сюэ лежит на деревянном полу рядом с ним, прижав свой белоснежный и пушистый хвост-калачик к телу, мирно посапывая во сне. Она чем-то похожа на человека, особенно когда заглядывает в глаза, прося еду. Ей не чужды и человечески чувства, лишь не знакомы слова. На затерянный, заброшенный мирок опускается непроглядная ночь. Все существа засыпают, отправляются на некий покой, чтобы увидеть завтра — теплое и приветливое завтра — когда мир вновь оживет, распустит свои лепестки и впустит корни, предоставляя всем питаться его короткой жизнью, а ночью мир вновь завянет, опустить лепестки и вместе со всеми… Уснёт. Умрет. Пока на небе не загорится яркая-яркая звезда, что затмит всех остальных подруг на иссиня-черном небосводе, и не упадет на никем неизведанную землю, превращаясь в...