Улыбка Бога

Ранние лучи солнца вновь слепят глаза, а Сюэ ласково скулит, машет белым да пушистым хвостом-калачиком, лащится. Её бархатистые подушечки лапок практически неслышно ходят по деревянному скрипучему полу, оставляя небольшие грязные следы. Она тайно ходила ночью за порог дома, валялась в грязной лужице возле родника, пила свежую воду. А теперь её виноватая мордочка с красивыми мятно-изумрудными глазами извиняюще смотрит на хозяина, ожидая то ли прощения, то ли угрызения. Но Син Цю никогда не бил Сюэ, поэтому собака прекрасно знает, что никакой вред ей не причинят и причинять не будут. Никогда в этой жизни. Её мокрый носик касается лица, а влажный шершавый язык скользит по щеке, будто повторяя: «хозяин, пора вставать!.. Пора вставать!..». Она не чует присутствия каких-либо духов или злобной ауры, но все равно будит так рано. Солнце только-только взошло из-за горизонта. Оно обозревает на мир сверху вниз, предвещая новый сладостный день, когда все живое трудится не покладая рук, когда птицы начинают петь, услаждая слух. Ветер тихо стучит в полуоткрытое окно, пробивается в комнату, оставляя свежий прохладный поцелуй на облизанной ранее щеке монаха. И только тогда он неохотно приоткрывает янтарные глаза, смотрит на расплывчатую и веселую морду собаки, что поднимает лапки и марает белую постель, которую он, Син Цю, так тщательно выстирывал в чистом роднике совсем недавно. — Сюэ, — его голос слегка хрипит, а алые губки приоткрываются в протяжном вдохе, — Доброе утро. На его лице всегда жизнерадостная улыбка, и даже сейчас он ни капли не рассержен, а только гладит собаку по белоснежной шерстке, целует в морду и потягивается, садясь на край кровати. Тело слегка побаливает, а мысли… мысли немного путаются, но он все же медленно, но верно встает. Сложенное без единой мятости отливающие темной голубизной одеяние преспокойно лежит на табурете возле кровати, а красная лента, завязанная бантиком, — рядом. В его обветшалом доме постоянно царствует порядок и спокойствие, и только голодный скулёж Сюэ может разбавить эту атмосферу. Живот урчит. — Голодна? — собака два раза издает лай, смотрит в глаза, — Пойдем поедим. А потом нам следует собрать трав. Син Цю любит: ранние утра, когда Сюэ ласково будит его, любит свой лично построенный дом и мягкую стопку одежды; любит холодный родник, в котором он каждое новое утро приводит себя в порядок, любит маленьких птиц, что заводят искрящуюся песню; любит помогать всем нуждающимся, будь то неведанный сказочный зверь или крохотная пташка; а ещё любит этот затерянный мир, где властвует свобода, где живет лишь он один… Он надевает тёмное ханьфу с черной бахромой, опоясывает его белоснежной лентой, завязывает на боку нежный цветок, расправляя плечи и гордо поднимая голову. Полы его одеяния струятся вниз небольшой волной, а кисточки, что украшают самый край, приятно шуршат при каждом шаге. Ниспадающая на лицо челка никак не хочет собираться, поэтому, оставив все как есть, он лишь закрепляет темно-синий, словно океан, хвост волос золотой заколкой в виде крыльев вольной птицы, расправляет его и перекидывает на спину. Сюэ же довольно наблюдает за хозяином, все ждет и ждет, когда она сможет отведать драгоценной, хоть и привычной рисовой каши, а потом вволю побегать по искрящемуся роднику, бархатистому полю цветов, гоняясь за пестрыми бабочками и пугая маленьких птах. Ветер вновь проникает в дом, ласкает лицо монаха освежающей прохладой. Но что-то в нем есть странное, будто совсем иное, неизведанно ранее. Син Цю осторожно принюхивается к нахлынувшему вместе с ветерком ароматом, которые он не чуял никогда ранее. Он сладкий, удушающий и нежный, такой приятный, хоть и ни капли непонятный для него. Собака тоже вдруг унюхала принесенный ветром аромат, незаметно оскалила зубы и зарычала, поддаваясь инстинктам, но то был ни злой дух, ни какой-либо обезумевший призрак или мертвец, чье сердце ушло вглубь живота. Это был некто, кто не принадлежит этому затерянному миру, некто, кто смог затмить любые ароматы нежного летнего утра. Син Цю даже не берет в руки Баньцзы, чтобы защититься на крайний случай, лишь медленно-медленно ступает по деревянным половицам, а его сердце почему-то быстро стучит в грудной клетке, рвется наружу, словно запертая в железной клетке птица. Сюэ остается позади, недовольно скуля в адрес хозяина, будто предостерегая от каких-либо монстров снаружи. Но там нет ни монстров, ни духов — никого подобного. Солнечный свет залепляет глаза, а дверь с тихим скрипом открывается наружу. Перед ним пейзаж летнего утра, когда солнце вздымается над горизонтом, когда цветы размерено покачиваются на тонких стебельках-палочках, напевая никому не понятную песню. Он прикрывает ладонью глаза, щурится от золотых слепящих лучей и оглядывается. Сладкий запах, что витает прямо перед носом, принадлежит кому-то, кто находится совсем рядом, так близко, что, кажется, ещё чуть-чуть и до него можно коснуться ладонью. Но монах видит лишь залитое лучами бархатистое поле колосьев и цветов, каркающую у порога птичку, что клюет зернышки трав и маленькую белочку, что скачет по крепким веткам дерева, цепляясь коготками за кору. — Сюэ, — Син Цю свистом подзывает к себе собаку, — Ты кого-то учуяла? Собака все также тихо скулит, не смея сделать лишнего движения, будто боясь чего-то неизведанного и нового, хотя, наверное, так и есть? Син Цю же смелее: он медленно делает шаг навстречу чему-то или кому-то, ловя носом нотки того самого слащавого запаха, принюхивается и идет. Идёт прямо, не оборачивается, а собака, прижав хвост, трусцой бежит рядом. Её отливающие зеленцой глаза недобро помигивают, рот иногда кривится в приглушенном рычании, и она оскаливает два ряда белоснежных клыков. — Сюэ, — шепчет Син Цю, когда слащавый запах становится настолько удушающим, что невозможно вздохнуть — Иди позади. Монах придерживает вырывающуюся собаку рукой, осторожно ступает вперед, чтобы не спугнуть того, кто находился перед ним. Он чувствует, как сладость расползается по легким, заволакивает разум и одурманивает до потери пульса, но он лишь сглатывает, пробирается вперед, пока… не находит того, кто является причиной всех утренних странностей, кто действует заодно с игривым ветром. Этот незнакомец, полностью утопая в золотистых колосьях и бархатистых цветах, лежит. Или точнее… Спит. Перед ним, прикрыв глаза неплотным веером нежных голубых ресниц, спит юноша, на вид которому лет шестнадцать. Его голубоватые, словно чистое безоблачное небо, волосы, завязанные в высокий жиденький хвостик и перевязанные черной атласной лентой, струятся по кончикам лепестков, мягко ложатся на землю. Челка слегка прикрывает лоб. Его дыхание прерывисто, но такое нежное, что бутоны немного шевелятся под его напором, мягко-мягко качаясь. Его одеяние состоит из голубого ханьфу, украшенное серебристыми нитями, а внизу просвечиваются широкие черные штаны. На ногах и на руках у него видны бинты, и сквозь тонкие слои проступают многочисленные порезы, шрамы и кровоподтеки. Обладающий состраданием ко всему живому Син Цю задерживает на нём долгий взгляд, не может оставить здесь совсем одного. Слащавый запах, исходящий от незнакомца, одурманивает, так нежно обволакивает, словно пушистое облачко, что невольно хочется погрузиться в сон, прилечь рядом и заснуть под перешептывание трав на поле. А юноша этот, однако, до безумия красив, до безумия очарователен, словно некое божество, сошедшие прямиком с небес. Сюэ тоже не терпится посмотреть на находку. Она лащится возле хозяина и жалобно, как только может, скулит, просится, но Син Цю не дает, огораживает её от незнакомца, будто боясь, что собака ненароком кинется на этого молодого, до безумия прекрасного юношу. Его янтарного цвета глаза оживленно гуляют по телу, рассматривают царапины и пятна крови, а в груди нарастает странное, но приятное чувство, будто он, незнакомец, другой… совсем непохожий на тех, кого он раньше видел. И в сердце потихоньку распускаются бутоны ало-красных роз, которые, кажется, совсем не проливают крови, а, наоборот, нежно-нежно касаются, будто стараясь не поранить. Син Цю улыбается, переводит взгляд на ослепительное золотое солнце, что неспеша вздымается в середину небосвода, а потом встает. Тем временем очаровательный юноша, видимо, почувствовав чье-то присутствие рядом, открывает глаза. Так нежно да беззаботно хлопает голубыми ресничками и удивленно с опаской смотрит на стоящего рядом в темных одеяниях монаха. А глазенки его чисты и наивны, хрустальны, но в них скрывается затаенная боль, что он прячет ото всех за сиянием голубизны. — Кто ты? — искренне улыбаясь, спрашивает Син Цю, а сам наблюдает, — Как тебя зовут? — Кто я? — юноша ещё не до конца проснулся, поэтому голос его был хрип, — Я не помню. — Но как ты очутился здесь?.. — Я ничего не помню. Только то, что оказался здесь, а потом заснул. И все. Его тоненький неокрепший юношеский голосок был таким приятным, словно мелодии райский птиц, которые по рассветам распевают о своих несбыточных и молодых мечтах и невидимых грезах. А глазки его блестят, отливают цветом морской глади, придавая ему ещё более неземной образ, что поистине можно назвать божественным. Его худые пальчики боязливо скользят по прядям выбившихся волос, поправляя их на место. А его пухленькие вишневого цвета губы что-то шепчут, так тихо, что Син Цю не мог расслышать ни единого вылетавшего из его рта слова. — Пойдем со мной, — деликатно предложил монах, подавая руку, — Нечего сидеть здесь одному. — Большое спасибо, — уголки его губ потянулись вверх, а тоненькая ручка коснулась ладони Син Цю. Монах чувствует пышущее теплом тело, безудержную воспламеняющуюся бурю энергии внутри, которая так и рвется наружу, так и плещет, словно грозные штормовые волны, разбивающиеся о риф. Характер его, ко всему прочему, был довольно тихий и кроткий, и лишь иногда на его лице могла промелькнуть вспышка какой-то веселой эмоции, которую, он, юноша, не в силах сдержать. Син Цю ведет его сквозь поле бархатистых цветов, сквозь золотистые злаковые колосья, провожая к своему обветшалому домику, в котором он живет не первый десяток лет. Он впервые видит кого-то, кто с удивлением переступая его порог, не задается вопросами по поводу старости этой конструкции, по поводу скрипучего пола и кое-где осунувшихся половиц. Юноша, сложив руки за спиной, все также неустанно следует за монахом, боязливо озирается и изучает: на одной из полок стояла древняя фарфоровая ваза, переливающаяся синими причудливыми линиями, рядом с ней небольшой стол и стул; маленькое подсвечиваемое солнцем окно, и одинокая мягкая кровать с двумя коричневыми отпечатками собачих лап, которая оставила Сюэ поутру. Юноша, оказывается, был довольно умен и благороден для своих лет. Ни капли эмоции брезгливости не промелькнуло у него на лице, когда Син Цю предложил ему отведать рисовой каши, что была приготовлена для сидящей возле его ног собаки. Сейчас они сидят друг напротив друга, смотрят в завораживающие глаза, неотрывно наблюдая за поведением собеседника, но никакого диалога у них не выходит, ведь юноша коротко отрицает, говорит, что ничего не помнит и ничего не знает. — Хотя бы имя? Ничегошеньки? — умоляющим тоном переспрашивает его Син Цю, но тот лишь хмурится, напрягает мышцы и в очередной раз отвечает простым «нет». Монах никогда никого не упрашивал, никогда ни к кому не приставал, но этот мальчишка, этот зрелый юноша, что сияет божественным невидимым ореолом, кажется совсем другим. Син Цю хочет все узнать о нем, хочет расспросить о прошлом, о настоящем, но тот, видимо, потерял память. Юноша ему не перечит, не прерывает, лишь отвечает коротким не знаю и просит прощения. Он хочет уйти, но монах, впервые за долгое время, хватает его за подол рукава и тихо-тихо произносит слова, которые никогда бы и никому не сказала ранее: — Прошу, останься. Он не знает откуда у него такие мысли, откуда такие странные желания, ведь раньше никогда-никогда он никого не держал возле себя. «Кому суждено уйти — тот уйдет, кому суждено остаться — останется» — Син Цю говорил себе эту фразу много-много раз, продолжал смотреть как на его глазах умирает природа, как увядают её чувства к этому миру, как все теряет ранее нужную ценность. Син Цю много раз наблюдал, как уходят дорогие люди, как погибают дорогие сердцу животные, как все обрывает свою связь. — Не уходи. Он снова повторяет это, опускает взгляд и крепче сжимает подол его отливающего голубизной и серебром одеяния, пытаясь не касаться бинтов и старых ран, что начали кровоточить сильнее. Юноша смотрит на него с неким страхом и непониманием, пытается то ли сбежать, то ли остаться, но все также не двигается с места. Его худые пальчики слегка подрагивают, трясутся, а взгляд теряется где-то в пространстве. Он не знает, что делать и как поступить, боится, словно дикое животное, повстречавшее человека. А может он и есть дикое животное, что впервые видит эту жизнь во всех её прикрасах, во всех её добрых намерениях? Юноша еле слышно произносит, а его голос слегка подрагивает: — Я точно… могу остаться? Он и правда боится. Боится сильнее всего помешать кому-то, потревожить и, быть может, оказаться вновь отвергнутым. Син Цю же добр к нему, Син Цю сам хочет, чтобы он остался, поэтому спокойно выдыхая, произносит: — Конечно. Он мягко и нежно улыбается, а его янтарные глазки сияют так ярко, словно солнце, радуясь вместе со своим хозяином.