Освободи меня

      Глухо скрипит кровать, почти неуловимо. Гораздо громче звуки их дыхания — опьянённого, тяжёлого, очарованного и жаркого.       Никита ощущает постель всей спиной и руками. Те тонут где-то в смятом и безумно мягком одеяле — Боже, как повезло, что оно есть. Теперь оно такое воздушное на ощупь, как облако, да ещё и прохладное — остужает разгоряченное тело. Свежесть бьёт дурманящим контрастом, словно на седьмое небо возносит.       Сверху налегает жаркое, сильное тело. Жмётся почти целиком: можно даже почувствовать, как постепенно, волнами напрягаются в нём мышцы. Юра касается его везде: грудью о грудь, руками о руки (так трепетно переплетя пальцы, так нежно их сжимая), даже проникая далее: его невозможно не почувствовать там, внутри, все его плавные, ритмичные движения. Каждый медленный толчок отдаёт сладким теплом, вспыхивает огоньком внизу, заставляет ноги неметь в этой крышесносной неге. Хочется быстрее, больше, но всего и так чересчур: будто пелена перед глазами. Так он и тонет в этой нежности, так и хочется растянуть мгновение...       Юра то слабее, то крепче сжимает его руки, то стремясь ощутить ещё ближе к себе, то желая дать больше свободы. Никита бессильным пластом лежит под ним, как пьяный. Он бессознательно отдаётся всем бесконечным касаниям, хотя пытается податься навстречу, направить, сделать ещё лучше и себе, и ему, утолить тянущееся, как патока, желание, но тело не слушается, отказывается слушать. Мешать не хочется, хочется отдаться ему целиком, всем естеством. Предоставить себя любым действиям и желаниям, остаться только в его власти. Брагин своими губами так любовно ласкает чувствительную (почти по-женски) шею, очерчивает линию челюсти, сцеловывает короткие, чувственные стоны на каждом выдохе, даже своё имя, произносимое тише шёпота.       Голова совсем не соображает. Лисин мокрый, растрепанный, расслабленный и безвольный. Он прикрывает глаза и нежится-нежится-нежится, предаётся без оглядки ему, как своему сладкому яду. Такому надёжному, верному. У него всё под контролем. Всегда. Даже сейчас: каждый жест уверенный, твёрдый, и всё только для него одного. Каждый поцелуй, движение навстречу, каждое слово и дыхание...       Он оставляет стотысячный поцелуй, теперь на красной щеке, на скуле, поднимается выше — ухо обдаёт теплом, в носу ещё ярче запах сладкого одеколона.       — Ты такой красивый, ты самый лучший, — шепчет Юра, так тихо, нежно, любяще, что голову сносит окончательно.       Да, да, это он, это он, самый-самый. Только твой. Повтори это ещё, молю тебя, говори же, говори...       — Умница мой. Самый хороший. Мой. Любимый мой, такой милый...       Никита хрипло вздыхает-всхлипывает — Юра, дьявол, вдруг подаётся вперёд, прорывает нежный темп единичным резвым движением. Тело встряхивает дрожью, по коже словно искры бегут от накала чувств. Пальцы сжимаются сами собой, а он всё тянет и тянет, снова движется невыносимо медленно, но так мерно, сладко, до упора, так глубоко и крупно, и обратно, до тихого скулежа сквозь стиснутые зубы и непрерывной мысленной мольбы...       — Родной мой, любовь моя...       Пульс всё ещё не сходит с сумасшедшего темпа. Дыхание рваное, быстрое — даже лишних движений не нужно, чтобы так разгорячить, надо только любить, любить, любить. Взгляд плывёт, в уголках глаз — крохотные слезинки, и Ник лежит пьяный-пьяный, одним только Юрой, но оттого такой счастливый-счастливый...       Брагин снова целует его в губы, сминает их страстно, но будто смакует, пробует, наслаждается, медленно проводит языком. Он такой хороший, такой сладкий, мягкий и любимый. Невероятный... Пусть он говорит ещё, пусть он скажет хоть что-нибудь. Хотелось запомнить каждое его движение, слово, касание, но их было так много, таких горячих, разом... В них тонешь, захлёбываешься, лежишь на грани обморока.       Прошу, сделай так ещё.