У его дорог один тупик

— Кинь сумку рядом, как раз не забудешь на обратном пути, — бросает Майк, стоя на табуретке и вытягиваясь к потолочной крышке. Со скрипом выпадает складная лестница, ведущая на чердак, и Майк, не глядя на Уилла, быстро вскарабкивается по ней — видно, что занимался этим с десяток лет, настолько легко и привычно, будто почистить зубы. Как его, Уилла, друг привычно спрыгивал в подвал. Вообще-то, Уиллу пришлось приложить усилия, чтобы удивиться дому этого Майка, который он видел «как бы впервые». Планировка не отличалась от слова совсем, даже островок кухни венчал привычный букет садовых цветов, который он ежедневно видел на столе Уилеров, когда приходил зарубиться в ДнД или позависать за пластинками The Police и Queen. Первое искреннее удивление пришло от того, что Майк не свернул в подвал (Уилл уже инстинктивно остановился у двери), а прошел дальше по коридору, подставляя табуретку выверенным движением. — Завис? — смешливо спрашивает сверху Майк, подавая руку. Кудряшки игриво свешиваются на лицо. — Вдруг запрешь меня там? — Так и планировал, ты мне все обломал, — он цокает и закатывает глаза. Уилл тяжело вздыхает. Не очаровываться. Нет. Он осторожно поднимается по ступеням и хватается за теплую руку. Пыхтя, выпрямляется и оглядывается. Рот - беззвучное «о». Чердак так ужасно напоминает о его детстве, что на душе скребут кошки. Деревянный скат крыши, прибитые к балкам постеры и какие-то заметки, разложенный диванчик посередине со сбитым одеялом и желтый пыльный свет сквозь окно, а для полноты картины — новогодняя гирлянда поперек крыши, от стены к стене. Гиковская полка с фигурками, запах пыли и попкорна. И… черт. Чертов столик, боже, кофейный столик, округлый, из темного дерева, с облупленным лаком — этот столик Уилл возненавидел тут же, как увидел. Он помнит, как затаскивал его со своим Майком в подвал, чуть не отломив столу ножку. Не может быть все настолько похоже. Его плеча касаются, возвращая в реальность — насколько здесь вообще применимо это слово, — и Уилл ловит вопросительный взгляд чуть склонившегося Майка. Он стряхивает пелену и, пожалуй, излишне бодро выдает: — Здесь потрясающе. Майк чуть задерживает на нем озадаченный взгляд, а потом оглядывает чердак: — Я хотел сделать перестановку, но руки никак не доходят. Вообще-то, я даже не решаюсь. — Почему? — Так все стоит с самого детства. Кучу времени за плойкой с друзьями провели, ностальгия, понимаешь? Уилл согласно хмыкает, мол, еще как. И внезапно даже для самого себя говорит: — У моего друга был подвал, типа игровой комнаты. Мы тоже провели там кучу времени, — Уилл тычет пальцем, — а еще затащили такой же столик, иногда играли в шахматы за ним. — Кто кого научил? — Что? — Уилл хмурит брови. — Шахматы. Кто кого научил играть? — Я — его. Это было правдой: Уилла научил Джонатан, а Майку все начинания казались скучными, пока он не набивал руку, а потом сыграть и обыграть становилось делом чести Уилеров. Уиллу очень нравилось обучать Майка чему-то новому, особенно когда перед этим устраивалась настоящая драма «скучно, не хочу». С этим Майком по-другому, кажется, ему интересно все. Он хочет научиться сразу, чем тут же сбивает с толку Уилла: — Научишь меня? — с легкой улыбкой, но все так же в пространство, а потом, будто что-то в голове коротит: — Я почему-то не помню, кто учил меня. Но точно кто-то учил. Странная реакция. — Э-э, давай начнем с теста твоей игры. Где она, кстати? Пока Майк спускался за диском, пообещав принести закуски и разрешив гостю покопаться в комиксах, Уилл скидывает мусор со столика и подтаскивает его к телевизору, устроив перед диваном. Подумав, раскладывает коричневые подушки на полу, чтобы удобнее было опираться спиной. Вечер обещал быть хорошим.

***

Они просидели за приставкой до самого вечера: полчаса Майк учил обращаться с джойстиком с до ужаса кровавыми фаталити (которые, кстати, вообще не удивили наученного жизнью Уилла), час он осваивался с реакцией, а еще два терпел поражение от Майка, но зубами все-таки вырвал последние победы. На экране высвечивается итоговый счёт с кровавыми ошметками, кажется, Саб-Зиро, и Уилл молча вскидывает руку в победном жесте. Он наловчился достаточно, споря с Майком до хрипоты в середине игры, а в конце просто замолчав, периодически получая тычки от него — и не оставаясь в долгу. Теперь Майк с тихим смехом откидывается на изголовье подушек, обессиленно откладывая джойстик: — Ученик переиграл учителя. — Я талантлив, — усмехается Уилл, пока тянется за последним куриным крылышком. — А может быть дуракам везет. — Эй! — он беззлобно пихает Майка в плечо, продолжая улыбаться: — Ты просто унижен тремя поражениями. — Справедливо. Они молчат, пока Уилл жует закуску. Майк почему-то продолжает смотреть на него из-под полуприкрытых век. Уилл не обращает внимания до последнего, но в этой игре все-таки сдается: — Ну? Майк расслаблен, Майк чувствует себя в безопасности — и что-то схожее чувствует Уилл. Они знакомы неполные сутки, но ему хорошо. Прямо сейчас эта курочка и победа в игре — этого достаточно, чтобы Уилл расслабился до кончиков волос. Все-таки мало, чтобы не замереть от последующего тихого: — У меня ощущение, что я знаю тебя всю жизнь. Уилл вскидывает голову, неспешно облизывая губы и всматриваясь в лицо Майка, знакомое до последней черточки. Незримо отличающегося: у этого Майка живее мимика, увереннее руки — и в целом он более открытый, чем его лучший друг. У Уилла в голове смешиваются образы нового-старого Майка, и он не находится, что сказать. — Не знаю, бывало ли с тобой подобное. Извини, что вырвалось, — тон смущенный, но тёмные глаза пришпилили намертво. Будто пытается что-то узнать, выцепить что-то знакомое или вспомнить. Уилл откидывается рядом, вытирая пальцы салфеткой: — Ты похож на моего друга, который остался… в другом городе, — голос спокойный. Ему легко говорить Майку о нем же самом. До чего нелепица. — Он твой лучший друг? — Да. Был, — Уилл сдавленно вздыхает, продолжая мусолить салфетку: — На самом деле он и остается лучшим другом, просто сейчас… все сложно. — Не поделили девчонку? Уилл резко поворачивает голову, будто в испуге, но умиротворенный взгляд Майка не меняется. Просто он реагирует, видимо, слишком остро для обычной беседы. — Не совсем. Мы долго не общались, но все-таки извинились друг перед другом. Наверное, это просто взросление. — Но будто мало, что поменялось? — Ага. Майк, наконец, отворачивается и смотрит на заставку игры, тарабанит пальцами по колену, а потом неожиданно вскакивает, будто решив что-то для себя. Уилл вскидывается на руках. — У меня есть кое-что, — и уносится в дальний угол чердака, нескладный сгусток энергии. В закромах хлама что-то трещит, гремит и, наконец, Майк выуживает прозрачную бутылку и в два длинных прыжка возвращается обратно: — Это дерьмо завершит вечер. — Это… это виски?! — Ага. — Нам нельзя! — Уилл подбирает ноги и усаживается прямее, не силах оторвать глаз от бутылки. Майк почти презрительно фыркает: — Тебе сколько лет, малыш Уилли? Уилл кривится от прозвища и цедит: — Шестнадцать. — Значит закрой рот и держи стакан, — Майк протягивает ему стекло с недопитой колой и аккуратно плещет виски, одновременно приговаривая: — Мне тоже шестнадцать, и в этом мы будем соучастниками. Уилл правда пытался не очароваться Майком. Правда пытался, но что в 1980-е, что в 2020-е — Уилл безнадежно не исполняет обещания, а потому отпивает простенький коктейль и морщится. Майк, пригубив получившееся, салютует бокалом, почти торжественно: — За новых друзей и новые впечатления! — и смотрит ему прямо в глаза. Уилл выдерживает взгляд, но, по правде, даже не может и не хочет оторваться, пока они осушают тост. Он впервые напивается, за это время за окном темнеет и включается гирлянда с настольной лампой, где-то между Майк советует написать матери, что он у друга и придет поздно. Даже разрешает остаться на ночь, чему Уилл немного смущается. Они подрубают музыку, что-то попсовое на телевизоре («звук в современности очень хорош», — впьян отмечает Уилл), и — ого! — играют в шашки, что больше похоже на вышибалы. У Уилла размягченный мозг, поэтому больше всего они беседуют. Майк правда интересный собеседник: его не приходится заставлять говорить, он сам все рассказывает. Как всю жизнь прожил в Хоукинсе, как познакомился с Дастином, куда стоит сходить в первую очередь (обещает показать самостоятельно), куда ходить бесполезно и вредно, откуда у него приставка, какие фильмы любит (все, что из 80-х и 90-х. Уилл тихо смеется). На теме с фильмами они останавливаются надолго. Майк поражается, насколько собутыльник осведомлен обо всем, что касается прошлого: — …ты явно родился не в свое время. Уилл отпивает из стакана, чтобы не пришлось отвечать. Он понимает, насколько Майк прав и одновременно то, насколько Майк отличается даже не от его Майка, а от самого Уилла. Кажется, современность намного легче и свободнее, чем он мог предполагать, потому что о том, что произойдет дальше, его будет мучить совесть еще долгое время. Сейчас ему безмятежно. Сейчас ему тихо. — Да быть не может, чтобы ты… — язык еле ворочается, — чтобы ты не знал, как раскручивается петля в Терминаторе. Майк, перебравшийся к этому моменту на диван и свесившись вниз головой рядом с Уиллом, только хмыкает: — Да мне как-то хватило всех последующих пяти фильмов. — Жесть какая. Шесть фильмов. С ума сошли. — Ага, — Майк закрывает глаза, чтобы более бодро задать вопрос: — Лучше расскажи о себе. Я тебе итак все выложил. — Например? — Например, что ты любишь делать. Уилл лениво покачивает головой: — Зачем тебе? — Ну я-то все уже выложил, — пьяно повторяется Майк, переходя на хрип. Уилл, так и не сменивший позу у дивана, откидывает голову и тоже закрывает глаза. Губы и щеки нещадно немеют. — Люблю гулять. Солнечные дни. Маму, брата люблю. Люблю домик в лесу, я его сам построил в детстве, а брат помогал, — он перечисляет, загибая пальцы. — Люблю рисовать, недавно… хм, в том городе закончил картину, даже успел подарить. Другу. — Лучшему? — Да. Лучшему, — последнее слово Уилл еле шепчет, понимая, что они снова забрались на территорию, которую он сам не готов исследовать. А вот Майк прет напропалую, только затоптанного плюща не замечает. Давит. — Ты только о нем и говоришь, — Уилл резко открывает глаза и поворачивается к Майку. Тот, словно и не пил вовсе, вверх ногами трезво его изучает. Вглядывается и снова что-то ищет. Руки и спина напрягаются, готовые рвануться вверх, подальше от недавней тишины. Что изменилось? — Я могу только догадываться, но, кажется, там очень запутанная история, — осторожно сипит Майк. А глаза, эти карие глаза смотрят насквозь, выжимают до последнего, вытравливают все скрытое, что пряталось за душой много лет. У Уилла в пьяном мареве путаются образы нового-старого Майка. — Давай не будем об этом, — просит Уилл почти умоляюще. Под ногти забивается холод, колючий. — Хорошо, — очень легко соглашается Майк. Слишком легко для того, кто в следующий миг приподнимается и мягко зарывается в волосы, притягивая к себе. Запах попкорна и девчачьи ресницы — это путает мысли Уилла окончательно, потому что под дых бьют с силой, с памятью по несбывшимся надеждам, сладко и скручивающе: Майк целует. Губы у него мягкие. Целует спокойно и нежно — так, как Уиллу и не представлялось. Так, как даже боялся представить. Это гораздо хуже темноты Изнанки. Там хотя бы понимаешь, что нужно делать. Уилл отстраняется первым и первым же слышит: — Прости, я просто… — кажется, Майк жмурится и поджимает влажные губы. Уилл не может и не хочет держать свои обещания. Он говорит: — Все нормально. Говорит: — Я перепил. Сбегает и не забывает прихватить рюкзак рядом с лестницей. Черт.