Осенний ноктюрн

Набранная в ванну вода давно остыла, а Лив всё никак не могла решиться: сидела, обхватив разведённые в стороны колени, и пялилась на своё отражение в мыльной воде. «А ведь когда-то это было так просто, — подумала она, взглянув на перламутровые нитевидные шрамы на тонких запястьях. — Но так же, как тогда, ни душа, ни тело мне не принадлежат. На кого я оставлю Иви? Как мадам Роза и Консти объяснят ей, что теперь она осталась одна? Ни папы, ни мамы. Совсем, как у меня… — Лив горько всхлипнула, свела колени и уткнулась в них лицом. — Я не могу. Просто не имею права. Леви ни за что не сдался бы! Боролся бы до конца. Значит, и я должна. Наверное. Не знаю…» Вылезла из ванны, встала мокрыми пятками на вязаный половичок и долго стояла не шевелясь, обняв худые плечи. Нет, нужно обтереться, иначе простынет — из-под трухлявой двери вон какой сквозняк. Лив сняла с крючка полотенце, досуха вытерлась и надела простенькое белое платье с коричневым подгрудным корсажем. Как следует просушила волосы, расчесалась и вернулась в комнату — ту самую, из которой когда-то выпорхнула на свободу. А теперь вернулась, по прихоти глумящегося и упивающегося своей местью Паоло. Время от времени господин Ланчетти захаживал к рыжей бестии, чтобы несколько минут покряхтеть на ней, слюнявя лицо Лив дурно пахнущим ртом и густо заливая её своим семенем в надежде, что она понесёт от него. «Родила же своему парадизскому недоноску ребёнка, значит, и мне родишь», — потея и пыхтя, приговаривал Паоло всякий раз, когда заваливался на Лив. А она лишь молча вглядывалась в червоточину потолка, квёло уворачиваясь от его поцелуев, да пускала напрасные слёзы. Даже мысленно Лив больше не звала своего дьявола. Какой прок от стенаний и взываний? Его больше нет. Его нигде нет! Он не услышит её беспомощный зов, не ворвётся смертоносной грозой, свирепо размахивая острыми клинками. Её капитан давно сгнил в земле, вскормил поверженной плотью груды трупных червей. Её милый, её любимый Леви! Истлел вместе с ледяными глазами и хмурыми прутиками бровей на задумчивом лице, искалеченном войной. Этой ночью Паоло снова приходил и был ещё грубее обычного. «Совсем за собой перестала следить, — возмущался он, — скоро окончательно пострашнеешь! И так от хорошенького личика ничего не осталось. Тьфу! В следующий раз, небось, и не встанет на тебя, гадину». Красота Лив и впрямь померкла: щёки впали, тёмные круги под глазами почти не проходили, цвет лица менял оттенок с бледно-зелёного на бледно-жёлтый, а румянец не появлялся и вовсе. Бабочка с ободранными крылышками и облезшей пыльцой. Но и это не помогло остановить Паоло, алчущего завладеть её душой и телом. А ведь он пытался избавиться от сводящего с ума желания! От этой болезненной одержимости проклятой бестией. Но всё было тщетно: даже новый брак с молодухой — полнокровной и свежей, как заря, — не помог вытравить едкую, навязчивую идею. Вдоволь позабавившись, Паоло ушёл, а Лив до рассвета просидела в ванной комнате — никак не могла отмыться. Тогда-то крамольная мысль и прокралась на миг в её голову. Впрочем, Лив не в первый раз думала о том, чтобы раз и навсегда покончить со всем. Но сегодня было особенно тоскливо: в этот день они с Леви могли бы отмечать очередную свадебную годовщину. Вернувшись в комнату, Лив бесшумно заглянула в деревянную кроватку Иви — дочь ещё спала. Трепетно, едва касаясь, она обвела подушечкой пальца угольные брови-прутики, носик и плотно сжатые губы, пошебуршила чёрные реснички. «Прости, бандитка, но мама та ещё слабачка… Просто на сердце паршиво, понимаешь? Без папы жизнь стала невыносимой и мерзкой». Неделю лили дожди. В комнате было сыро и пропахло плесенью. От сырости и плесени было никуда не деться, казалось, они налипли на кожу, въелись в дощатые стены и мебель. Вечные спутники нынешнего убогого существования. Котельная, что находилась вместе с прачечной на цокольном этаже, работала из рук вон плохо, не спасали и два камина, что находились в гостиной и столовой. До комнатки Лив тепло почти не доходило, приходилось кутаться в свитер и шаль. Но долго в таком виде не походишь, иначе рискуешь нарваться на гнев Паоло — из-за «нетоварного» вида. Лив залезла под кровать и достала деревянный сундучок, в котором хранила то немногое, что успела спасти из сгоревшего дома: кружку, которую подарила Леви, плюшевую смешную обезьянку из тира, фотоальбом и свою старую краснодеревную гитару — её маленький алтарь, хранящий призрак утраченного счастья. Взяв фотоальбом, Лив уселась на подоконнике и листала вложенные туда немногочисленные фотографии. Перед глазами пронеслись свадьба и рождение дочери, первая поездка на Парадиз и восточный фестиваль. Яркие мгновения, запертые отныне лишь в воспоминаниях и зелёном переплёте альбома, пахнущего сыростью. Дрожащие тонкие пальцы бережно очертили величественную фигуру Леви, одетого в зелёную шинель Разведкорпуса: «С годовщиной, родной, — шепнула Лив, и мерзкая солёная слеза закатилась в приоткрытый рот. — Мне тебя очень не хватает… И прости за эту дурацкую утреннюю слабость. Я стараюсь. Честно-честно, родной, я очень стараюсь! Но я так устала: устала врать дочери на вопрос «а где папочка?», устала от убогого и бесправного положения, от похотливых чужих мужчин, одиночества и равнодушия. Хочу к тебе, где бы ты ни был. Пускай даже в аду — я бы пошла за тобой и туда, мой ворчливый и нежный дьявол», — вытянула шею и припала губами к фотографии, потёрлась о неё щекой. В дверь раздался робкий стук, сопровождаемый голоском Кайлы: — Лив! Лив, можно? Лив захлопнула альбом и наспех убрала его в сундучок. — Что случилось? — спросила она, отворив дверь. — Там опять этот… который в рот любит… ну, в смысле в глотку… — Кайла, одетая в розовый корсет и чёрные капроновые драные колготки, виновато потупила взор. — Помнишь, я говорила, что у меня никак не получается? В прошлый раз вообще вырвало, а потом ещё жалованье заплатили вдвое меньше… — Не томи ты, — строго оборвала её Лив. — Хочешь, чтобы я его забрала? — Просто все другие девочки заняты своими делами. — Кайла неловко почесала локоть. — Хотя, наверное, я им просто не нравлюсь… — Ладно, — со вздохом ответила Лив. — С Эвелин посиди тогда, — добавила она, надевая резную чёрную маску и шёлковый белый пеньюар, — она должна проснуться с минуты на минуту: отведёшь в туалет и в столовую на завтрак — Луиза обещала ей омлет с овощами сделать. — Да, конечно! — сорвавшимся голосом ответила Кайла чуть не плача. — Ты моя спасительница! Спасибо. — Не надо благодарить, — сухо бросила Лив, — я не ради тебя это делаю. — Извини, — тихо произнесла Кайла. — И потренируйся на чём-нибудь, чтобы рвотный рефлекс убрать. Я не буду вечно за тебя любителей в глотку обслуживать. — Хорошо. Прости, Лив. — Мадам Розе только не говори, а то обе по башке получим, — сказала Лив напоследок и затворила дверь. По указанию Паоло, всех клиентов Лив обязана была обслуживать исключительно в закрывающей пол-лица маске, дабы никто из клиентов случайно не опознал в ней погибшую в пожаре госпожу Аккерман. «Излишняя предосторожность, — думала про себя Лив. — Больше года прошло, кто уже вспомнит какую-то ресторанную певичку? А даже если и так, то что они сделают? Паоло теперь градоначальник и подмял под себя всё полицейское ведомство. До меня никому не будет дела и никто мне не поможет». Рядом со стойкой мадам Розы стоял высоченный лощёный франт в бархатном охровом фраке и недовольно поглядывал на наручные часы, вертя в руке шляпу. Завидев Лив, он ухмыльнулся и пригладил пальцем роскошные усы. — А эта даже посимпатичнее! — заметил он. — Только почему в маске? — Положено так, — буркнула мадам Роза, не поднимая головы от газеты. — Приказ хозяина. — Может, сделаешь исключение, мамаша? — подмигнув, спросил франт. — Накину сверху за уступку. — Нет, — отрезала Роза. — Она любимица хозяина, ясно? — Даже так? — довольно протянул франт. — Раз любимица, то должна быть лучше всех. — Не пожалеешь, — заверила мадам Роза. Лив молча взяла клиента за руку и отвела в комнату Кайлы. Вверх и вниз, вверх и вниз — отточенные, умелые движения рта и жилистой руки. Щеголеватый франт пыхтел и скулил от наслаждения, властно сжимая в ладони медные курчавые пряди и любуясь глубиной синих глаз. До чего хороша девка! Он протолкнулся глубже, в глотку, и затрясся, как осиновый лист. Вверх и вниз, вверх и вниз — пока рваные мычания не возвестили о наступлении разрядки. Лив сосала старательно: «Надо бы закончить с этим мудаком побыстрее, а то ни покурить, ни кофе выпить не успела, — сокрушённо думала она, оттягивая крайнюю плоть и смачивая головку слюной. — Припрётся же вечно какой-нибудь невтерпёжник спозаранку». Сплюнув горькую сперму, Лив наконец поднялась с колен — несколько унизительных минут позади. — Вот это рот… — утирая испарину со лба, бормотал франт. — Мне никто не сосал так, как ты, малышка! Я завтра ещё приду, ладненько? — Ага, — равнодушно отозвалась Лив и, нащупав в кармашке пеньюара пачку сигарет, вышла из комнаты. Спустилась обратно вниз, всучила мадам Розе оплату и, устало облокотившись на стойку, подожгла сигарету. — Опять эту лентяйку Кайлу покрываешь, да? — выглянув из-за газеты, спросила Роза. — Разрешила бы уже ей не обслуживать тех, кому минет подавай, — выпустив из ноздрей дым, сказала Лив. — Мне же разрешаешь не брать тех, кто хочет в задницу. — В задницу — это экзотика, знаешь ли, а сосать каждая должна уметь, — безаппеляционно отозвалась Роза. Сонная лохматая Констанс медленно подплыла к стойке и придвинула к Лив кружку кофе. — На-ка, взбодрись, — зевнув, сказала она подруге. — Спасибо, — бесцветно отозвалась Лив, вдохнула терпкий аромат и припала к краю чашки. — Ай! — пискнула она. — Что такое? — испуганно спросила Констанс. — Больно, — нахмурившись, ответила Лив и потёрла саднящий уголок губы. — Ненавижу огромные… — Господи, торопилась, что ли? — Хотела побыстрее управиться, чтобы покурить. — И чего теперь, рот себе надо рвать? — Да плевать, — отмахнулась Лив. «Из неё будто всю радость выпили, такая мрачная стала, — с горечью думала про себя Констанс. — А я и сделать ничего не могу! Скоро от прежней Лив и волоска не останется. Превратится в такую же чёрствую и циничную потаскуху, как я. Зато остальные сучки рады-радёшеньки, что она вернулась! Раньше завистливо выли, а теперь успокоились, дескать, всё вернулось на круги своя: нечего, мол, обычной шлюхе о счастье и нормальной жизни грезить».

***

На этой неделе в темнице было сырее обычного: соломенный настил стал совершенно непригодным для сна, каменный пол источал пробирающий до костей холод. «Значит, снаружи вовсю разгулялась осень», — думал про себя Леви, подперев рукой голову и глядя на узкую полоску света, разрезавшую камеру. Под потолком было крошечное оконце, но свет почти не доставал до низа, а утыкался в противоположную стену и растекался небольшим дразнящим пятном по кирпичной кладке. К чёрту обманчивый свет. К чёрту тепло и сухость. Там, снаружи, бесчинствовал ливень, и Леви слушал его переливчатую сказочную песнь: хрустальный шелест мокрой травы, потревоженной ветром, удары капель о стены и лужи, звуки ручейков, стекающих с кровли. Он представлял прячущуюся от дождя смеющуюся Лив, промокшую до нитки, воображал с любопытством шлёпающую по лужам Иви, и на сердце у него становилось теплее. Правда, всего на мгновение. Леви сел и с омерзением прошёлся пятернёй по щекам и макушке — страшно оброс. В клетке ни воды, ни санузла, лишь жестяное ведро, которое время от времени опорожнял глухой старый надсмотрщик — забирал через нижнее окошко с железной заслонкой, через которое передавал один-два раза в день еду. Хотя вряд ли жидкий бульон из рыбьих потрохов с морковными очистками и кусок чёрного хлеба можно было назвать едой. Однако Леви не жаловался, съедал всё до крошки: «Однажды я освобожусь. Не знаю когда, но точно знаю, что так и будет. Тогда мне понадобятся силы. Много сил. Все, что сохранятся в дряблых мускулах и будут течь по жилам — они помогут вернуть всё, что украл этот сукин сын». Одна беда — антисанитария. К ней Леви привыкал дольше всего. Старый надсмотрщик мыл его из шланга ледяной водой всего раз в месяц, но Леви научился собирать воду, что стекала по стене из барахлящей трубы на кусок тряпки, которой обмывался каждое утро и тщательно выполаскивал, когда удавалось полноценно помыться. Правда, редкое мытьё через решётку никак не помогало от вшей, потому вскоре Леви привык к чесотке головы и старался не замечать её, чтобы не занести грязными руками инфекцию. Не пренебрегал капитан и утренней зарядкой, исправно выполнял упражнения каждый день. Он отказался от физических нагрузок всего однажды, когда посреди зимы сильно заболел и слёг с жаром. «Ну, теперь-то точно подохну, — думал он. — Вот так нелепо всё и закончится». Но сердце старого надсмотрщика дрогнуло, и он подсунул заключённому вместе с вечерней порцией баланды вязаный свитер и пузырёк с жаропонижающим. Леви мигом пошёл на поправку, а старик через три дня явился с синяком под глазом и без передних зубов — видимо, кто-то из охраны донёс Паоло, что надсмотрщик помог «особому узнику». «Надо бы поговорить со стариком, — решил Леви. — Как ни крути, а без общения с живой душой рехнёшься быстрее, чем вши зажрут. Здоровая башка мне ещё пригодится». — Эй, старик, — позвал Леви, когда тот забирал ведро с нечистотами. — Дедуля, ау! Но надсмотрщик не слышал. Или делал вид, что не слышит. Нахмурившись, Леви швырнул ложку в плечо старика, и тот посмотрел сердито и виновато, но ничего не ответил. Забрал ведро и ушёл. Надсмотрщик молчал и на следующий день, и неделю спустя. Вскоре Леви перестал ждать от него ответа и довольствовался тем, что старику можно было просто вслух пожаловаться на червяков в супе или рассказать про беременную мышь, что поселилась в углублении из-под выпавшего из стены кирпича. Старик не отвечал, но и не уходил до тех пор, пока Леви не переставал говорить. Тоненькая ниточка, крупица надежды! Но Леви хватался за каждую потенциальную возможность, за каждую маленькую радость, которая позволяла продержаться ещё один день. Леви всеми силами гнал прочь уныние. Но иногда, на краткий миг, он позволял себе отдаться горю, заполнял им мысли и душу целиком. Разрешал себе слёзы и болезненные вопросы: «Как там Лив? Держится ли? Наверняка погрязла в самоненависти и самобичеваниях, винит себя и думает, что могла сделать, чтобы всего этого не случилось. Знаю я свою Осень. Только бы не помышляла о смерти! Она ведь может… Умоляю, Лив, не падай духом! Надеюсь, никто не забрал у тебя бандитку, и забота о нашей малявке придаёт тебе сил. Я так скучаю. Так скучаю!» Вот и пару дней назад, разозлившись, Леви со всей силы стукнул кулаком по стене и завыл от боли — чуть не сломал кисть. «Нет, так нельзя, — твердил ему рассудок, — нужно держать себя в руках. Самоизувечение ничем не поможет». Кисть всё ещё болела, костяшки припухли — здорово ушибся. «Лучше разозлись, — приказал себе Леви, услышав, как снаружи ливень разошёлся ещё пуще. — Да как следует разозлись! Злость придаст сил, поможет не сбиться с курса». Но злость не помогала. Проклятое воображение рисовало измученную, поруганную Лив, плашмя лежащую поперёк кровати на смятых простынях. Это было нелегко, но Леви попытался вспомнить Лив такой, какой видел последние месяцы перед разлукой: сидящей за фортепиано, исполняющей этюд или менуэт. Он вспомнил нежный вальс, что вытекал из-под её изящных пальцев — раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Дыхание замедлилось, пульс начал приходить в норму. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Призрачная Лив, одетая в роскошное платье винного цвета, кружила по его убогой камере — маленькое совершенство. Красота всего мира, воплощённая в одном человеке. Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Каменный пол превратился в паркет, залитый светом хрустальных люстр. Леви видел себя в идеально выглаженной армейской шинели, вальсирующего вместе с Лив на приёме во дворце королевы Хистории в Митрасе. Или это было в Тросте? И во дворце ли? Да без разницы! Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… Волшебные звуки вальса уносили их с Лив всё выше и выше. Выше хрустальных люстр, выше домов и дворцов — в чернеющее небо с перистыми сизыми облаками, в которых плескалась луна: «Как ты и хотела, артистка. Даже воздушного шара не надо». — Раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три… — бормотал себе под нос Леви, покачивая в воздухе грязными пальцами. Танец с трёхдольным ритмом — так говорил Холден. До него Леви понятия не имел, чем все эти вальсы отличаются от прочей музыки, он и танцевал-то по наитию. До встречи с Лив ему было вовсе плевать на музыку. Музыка была привилегией богачей и утешением для бедняков. Так или иначе — пустая трата времени. Капитану Разведкорпуса не до праздности и не до самоутешения. «Какой же всё-таки я раньше был дурак, — подумал Леви со снисхождением. — Жалкий человечишка, зажатый между долгом и ожиданием смерти. Мне было всё равно, насколько огромен и как непостижим мир. Но не моей Лив! Моей смешной, жадной до всех на свете красок жизни Лив».

***

У Себастиана никогда не было проблем со сном, даже во времена службы. Он мог одинаково хорошо спать как в горячих объятиях Сесиль, так и под градом пуль — главное, на перекур поднимите, чтоб не проспал. Но последний год полковник Рассел плохо спал. Пепелище дома Аккерманов уже поросло бурьяном; пару раз к ним на могилу приезжали бывшие сослуживцы капитана Леви с Парадиза, а чайные лавки давно ушли с молотка по бросовым ценам. «Страшный пожар унёс жизни парадизского ветерана, его жены, маленькой дочки и друга семьи», — такой заголовок красовался на первой полосе утренней газеты, с редакцией которой Леви наладил связь, надеясь однажды надавить на Паоло. Когда по возвращении в Либерио Себастиан взял в руки газету, ему показалось, что всё это какой-то чу́дной план самого Леви. «Нет, он, без сомнений, посвятил бы меня. Да и когда бы он сумел подготовить побег? А главное как? Ещё и вмешивать в план импресарио… Бессмыслица». Себастиан ждал письма — последняя надежда и утешение. Ждал несколько месяцев, но так и не дождался. В очередной раз мучаясь от бессонницы, полковник сидел на террасе с кружкой горячего чая и встречал рассвет. «Чёрный с бергамотом, без сахара — как любил капитан», — с теплотой подумал Себастиан и, кривовато улыбнувшись, вдруг разрыдался. Обронил жестяную кружку и безутешно завыл как ребёнок. Ароматный чай растёкся по деревянному настилу уродливой кляксой, просочился между стыками досок. В прохладном влажном воздухе разносились утренние птичьи трели. Алое солнце показалось из-за горизонта и растеклось по тёмной августовской траве, перемешалось со стелющимся по земле туманом. Идиллия. Но на душе у Себастиана было паршиво и, как никогда прежде, одиноко. «Скорее бы Сесиль с детьми приехала, — молился про себя он, стыдливо сморкаясь в краешек пледа. — Я с женой помирился, а мне и поделиться не с кем! Джеффри, ожидаемо, было насрать на наше воссоединение. Как и насрать на мою скорбь. Хотя, справедливости ради, он тоже ходит как в воду опущенный: видимо, до сих пор скучает по госпоже Лив — по куколке, как этот придурок её называет». Утерев непрошеные слёзы и налив новую порцию чая, Себастиан сел обратно в плетёное кресло-качалку, подпёр кулаком щёку и призадумался: «Интересно, почему о пожаре сообщила лишь одна газета? Допустим, у этой редакции был эксклюзивный материал, но это всё равно не объясняет, почему другие газеты не напечатали новость с опозданием. Понятно, что Паоло подмял под своё потное крылышко другие редакции, но это молчание не объяснить ничем, кроме как целенаправленным приказом. Но тогда выходит, что и та, якобы независимая, редакция больше не такая уж независимая. А что если это такая извращённая форма мести? — пришло полковнику на ум. — Что если Паоло прознал о планах Леви и специально заставил опубликовать материал именно ту редакцию, которая должна была разоблачить его самого? Но если это Паоло, значит, и в пожаре замешан он. Тогда всё сходится! Потому что расследования произошедшего толком и не было. Написали «несчастный случай» и считают, что ни у кого не возникнет вопросов. А если у кого возникнут, то об этом любопытном гражданине напишут в следующем выпуске газеты: дескать, из окна выпал, бедолага, какое несчастье! По словам Джеффри, как только Паоло вновь развернулся в Либерио, так сразу чиновничий людопад из окон начался. Нужно заняться этим, авось, чего и нарою. Я не могу, не имею права сидеть сложа руки. Капитан был мне другом. А теперь его нет. И раз уж никому нет дела до смерти моего друга, я обязан лично докопаться до истины». Себастиан не строил иллюзий и ясно осознавал, что дело давно минувшее, концы отыскать будет непросто. Понимал, что опасно шарить за спиной у Паоло — можно и в пожаре всей семьёй погореть. И всё-таки он принял все возможные риски и приступил к собственному расследованию. «Перво-наперво нужно найти Кайлу, — рассудил Себастиан. — Если уж кто и мог донести Ланчетти о планах капитана, то только эта отвергнутая прохвостка. Леви говорил, что она, кажется, остановилась в какой-то дешёвой гостинице. Надо бы поспрашивать». Поиски не сразу увенчались успехом: портье гостиниц даже за монету не всегда были разговорчивыми, многие по привычке боялись «парадизских шпионов» и смотрели на Себастиана с подозрением. Но спустя месяц осторожных и безуспешных поисков Себастиану улыбнулась удача. Ожидаемо, Кайла поселилась в гостинице под чужим именем, но портье сразу вспомнил необычную постоялицу с глазами разных цветов, а за вознаграждение даже проводил полковника прямо в номер. — Оплачено на год вперёд, но девчонка не появлялась уже несколько месяцев. Фу, ну и пылища! — сокрушался портье, одёргивая штору. — Я так понимаю, она того… — он неопределённо мотнул головой. — Ну, раз вы её ищете. Вы, небось, какой-нибудь частный детектив, да? Вас наняли родители девушки? — Я думал, услуга «не совать нос не в своё дело» входит в ту сумму, которую я вам заплатил, — отозвался Себастиан. Портье разочарованно вздохнул, чуть слышно цокнул, а затем учтиво поклонился и покинул номер. Осмотрев комнату, Себастиан убедился, что Кайла и впрямь давно не появлялась, но никаких записок, ни намёка на то, куда она запропастилась, не было. Сев на пыльную кровать, полковник задумчиво закурил: «Вряд ли просто совпадение, что Кайла пропала как раз тогда, когда случился пожар в доме Аккерманов. Может, она сбежала от Паоло, но куда вероятнее, что её тело давно кормит червей где-нибудь в лесополосе. Так или иначе, теперь я почти уверен, что она была замешана. Но куда дальше? След обрывается. Чёрт, неужели придётся обращаться к Джеффри? Да я лучше гвоздями буду срать! Во-первых, это опасно. А, во-вторых, не хотелось бы быть у Джеффри в долгу. Ладно, решу по дороге до кабака — жрать охота». Что может быть лучше тушёной говядины с томлёным картофелем в кабаке старика Берта? Даже мрачные мысли на время испарились из головы Себастиана. Однако его не покидало ощущение, что за ним кто-то наблюдает. «Чутьё меня редко подводит, — думал полковник, допивая из тарелки остатки наваристого мясного бульона. — Целый месяц мне было спокойно, но сегодня прямо с утра преследует чувство, словно какая-то мразь дышит смрадом в ухо». Не поворачивая резко голову, Себастиан как бы невзначай оглядел помещение, но не увидел никого подозрительного. Показалось? Вряд ли. Может, слежка отстала от него, пока он шёл к кабаку? «Надо бы ещё осторожнее, без лишней суеты. Если Паоло прознает, он за меня быстро возьмётся. Я, конечно, и сам мастак — умею к стенке припереть. Но и капитан был человеком опытным, однако ж угодил в ловушку к Ланчетти. Нельзя недооценивать этого удава».