Прорвёмся...

Я с Московским сидели за стопкой бумаг в кабинете. Как всегда подходим к этому делу вместе. Я просто не могу смотреть, как Миша сгорбившись над горой документов перебирает их в одиночку до утра. Вдвоем дело идёт веселее и быстрее. М~Эх. Сейчас бы новый год! Две недели бы лежали себе на диване и души не чаяли. А эти бумаги снились только в самых страшных кошмарах. — прошептал Московский не отрываясь от документов. СПБ~Мечтай больше, Миш. До новогодних праздников ещё девять месяцев. — сказал я моментально развеяв его сладкие надежды. М~Мечтать не вредно, а даже полезно. Тебе бы посоветовал побольше этим заниматься. А то после двадцатого века очерствел как-то. — и услышав последнее предложение, я должен был обидеться? СПБ~Наш характер это стечение множества обстоятельств. — хмуро произнёс я. М~Наш характер это стечение собственных решений. Ты не стечение обстоятельств. — мне не нравится мышление Московского. Он не прав. Человек не может не измениться, пережив что-то в своей жизни. СПБ~Ну тоесть ты считаешь, что если бы я не ощутил на себе все тяготы блокады, я всё равно бы стал, тем кем сейчас являюсь? М~Я считаю, что если бы ты продолжал мечтать во время блокады, ты бы остался прежним. СПБ~Мечтать? — возмущённо спросил я. Как можно было мечтать в такое тяжкое время? Знаю я пару человек, что тогда не перестали мечтать. И где они теперь? Их тела были погребены в грязном городском снегу. М~Да. Раньше ты был таким воодушевленным, мечтательным ребёнком. СПБ~По твоему и в революцию, я был ребёнком? М~Что отличает детей от взрослых? СПБ~Эээ ну… — я понимал, что ответ «возраст» будет неправильным. М~Ребенок мечтатель, взрослый реалист. Не может быть ребенка реалиста и также не бывает взрослого мечтателя. СПБ~И откуда в тебе иногда берутся такие мудрые изречения? М~Да не от куда. Мне это сказал один очень хороший человек. Сейчас его уже и нет совсем. — я вопросительно изогнул бровь. Кто бы это мог быть? СПБ~И кто же это, если не секрет? — Московский грустно отвёл взгляд в сторону. Явно разговор зашёл о том, о ком совсем не хотелось говорить в такой приятной обстановке. М~Это мой брат — скорбно прошептал еле слышно Миша. Я сидел за столом напротив. Наклонившись над ним я дотянулся рукой до подбородка Московского и поднял его голову, заставив посмотреть мне в глаза. СПБ~Миш, я понимаю, как это больно. М~Нет. Всё хорошо. — и опять эта лживая улыбка. Я вздохнул. СПБ~Сколько можно прикидываться счастливым дураком? М~Я и не прикидываюсь. СПБ~Прикидываешься — прикрикнул я. Миша сжав кулак напряжённо вздохнул. М~Просто у тебя не было человека, который служил тебе опорой столько лет, а потом сошёл с ума, так что теперь ему нужна опора, хоть он сам этого не понимает. Тебе этого не понять. Так зачем же тогда пытаться меня понять и загоняться, насчёт этого если ты всё равно не сможешь мне помочь — ох, Миша, как же ты ошибаешься. Я помню то довоенное время, когда Московский погрузившись в бумажную рутину забыл про всё на свете. Он тогда изменился до неузнаваемости, как внешне так и внутри. Никогда не забуду нашу последнюю встречу до войны, когда я пришёл к нему в гости. Но наверное было бы лучше рассказать эту историю в подробностях и с самого начала… Десятое июля 1918 года. Я ждал иностранного гостя, Хельсинки. Вэйно сказал, что ожидает встречи по исключительно политическому поводу и никак не личному. Этому я не особо верил. Хельсинки давно уже питал ко мне чувства. Несколько раз уже признавался в безграничной любви и привязанности. Это меня даже стало раздражать. Ведь я не питаю к нему никаких чувств. Из-за этого в ответ на новые и новые предложения встречаться я отвечал вежливым отказом. Ведь он был для меня исключительно другом. Да, другом. Мне очень нравилось проводить с ним тихие вечера, за чашкой горячего шоколада (хоть он приезжал очень редко). Кстати к этому напитку меня престрастил именно Вэйно. Он всегда нахваливал его и удивлялся, что я не пробовал горячий шоколад. Иногда ощущаю себя с Хельсинки родственными душами. Мы очень похожи. Оба очень ценим и разбираемся в искусстве. Оба столицы. Оба обожаем балы. Оба не рады тому, что грядет в Российской империи. Всем близким мне людям не нравился Вэйно. Всё из-за, того что он иностранец (хотя Мишу бы в принципе это не волновало, если бы он не ревновал). Мне говорили, что Хельсинки, возможно не так прост, как кажется. Но не могут все иностранцы быть жалкими лицемерами и жестокими маньяками (далеко не все). Такой стереотип я называю темной деревней. До сих пор удивляюсь, что в образованном обществе появляется такая мысль! Итак я ждал Хельсинки за столом переговоров. Мне не пришлось долго томиться в ожидании. Через пять минут дверь открылась и передо мной стоял высокий стройный мужчина с растрепанными серыми, как сталь волосами. Светло-голубые глаза взволновано смотрели мне в душу, из-за чего я заразился его беспокойством. СПБ~Здравствуй Вэйно — фин слегка непонимающе посмотрел на меня. Ах да. Я забыл, что мы общаемся с ним на финском. — Hei, Veino. — повторил я свое приветствие на другом языке. (Хельсинки -Х) Х~Hei Alexander. СПБ~Taidat olla huolissasi jostakin? Х~Ai niin— Вэйно видимо задумался, глядя на меня. Интересно, что он сейчас думал. Х~Olen kuullut paljon imperiumin tilanteesta. Vallankumous on tulossa. СПБ~Tiedän siitä. Usko pois, teen kaikkeni. — как столице, мне бы стояло сказать, что всё под контролем, но зачем мне врать другу? Ох, уже чувствую, как Московский бьёт меня за это какой-нибудь палкой по голове. Х~Ymmärrän. Ymmärrän kaiken, mutta vaikka se kuulostaisi kuinka töykeältä, et tee tarpeeksi. - продолжал обеспокоенный Хельсинки. Я понимаю, что Вэйно не хотел меня задеть, но с чего вдруг столица другой страны говорит мне об этом? СПБ~Mitä väliä sillä on sinulle? — всё также спокойно спросил я, чтобы своим тоном успокоить друга. Но это не помогло. Испуганные глаза Хельсинки стали бегать в разные стороны, лишь бы не столкнуться со мной взглядом. Х~Saint sai tietää... luotettavat lähteet kertoivat, että keisarillista perhettä vastaan valmisteltiin murhayritystä. СПБ~Mitä?— теперь уже испугался я. Не за себя (мне то что. я всего лишь город), а за мою семью. За Александру Петровну, за Николая Александровича, за Олю, за Татьяну, за Анастасию, за Машу и за Алёшу. Ведь они моя семья, моё счастье, мои слёзы, мой смех и моя гордость. А знаете как прекрасно танцует Оля медленный вальс? Хотя этот танец для неё никогда ничего не значил. Он очень много значил для меня. А Татьяна? Татьяна такой высокий ценнитель искусства. Это был, наверное, единственный человек, в чьих глазах я находил понимание во всём. Я питал уважение к девушке, так что не смел называть её Таней. Хотя ей это не очень нравилось. Она смущалась, услышав такое обращение. А Анастасия Николаевна требовала чтобы её так и называли. Я был поражен самолюбием этой юной особы. Наверное самые тёплые отношения у меня были с младшими членами семьи: с Машей и Алёшей. Маша очень подвижная. Позволяет себе лазить по деревьям, скакать по дому, грубить учителям и даже родителям. Мне она это делает больше всего. Видит девочка, что я не смогу наказать за такое обращение к себе. И я не знаю, как получилось, что эта грубиянка стала любимицей, среди императорских девочек. Мы с Машей оба очень любим играть с Алёшей. Он больной мальчик, но смышленый, позитивный, красивый. Алёша очень любит меня. Каждый раз, когда я приезжаю в гости, мальчик кидается мне на шею и никак не хочет слезать. Александра Петровна, в чьих объятиях я всегда находил утешение, говорила мне, что Алёша очень по мне скучает. Неужели мне не суждено больше обнять Александру Петровну? Неужели больше не поговорю с Татьяной об искусстве? Неужели не поспорю с Машей о манерах? Неужели не потанцую с Олей? Неужели не ощутю запах волос Анастасии Николаевны? Неужели не прижму больше к себе Алёшу? Неужели им суждено так рано умереть? Неужели. СПБ~Mitä he aikovat tehdä niillä? Х~Ampua — глухо произнёс Вэйно. Наступила неловкая пауза. Мы оба были не в силах вымолвить ни слова. Всё же сглотнув Хельсинки вновь обратился ко мне. Х~Olen hyvin... olen kiintynyt sinuun, Alexander. En voi kuvitella olemassaoloani ilman sinua. Jos kuolet, hyppään korkeimmalta jyrkänteeltä. Vallankumous on tulossa ja he haluavat ensimmäiseksi poistaa sinut. Lähdetään, juostaan karkuun. Vain minä ja sinä.Я очень... очень привязался к вам, Александр. Я просто не представляю своё существование без вас. Если вы погибните, я спрыгну с самой высокой скалы. Близится революция и первым делом захотят убрать вас. Давайте уедем, сбежим. Только я и вы. — Хельсинки стал подходить ближе ко мне и взял за руки. Я стал отстраняться и медленно отступать — Ainakin jonkin aikaa. Kunnes kaikki rauhoittuu.Хотя бы на время. Пока всё не уляжется. — я продолжал отступать, но остановился, поскольку врезался спиной в стену. Хельсинки прижал меня к стене и стал обнимать, но я мягко оттолкнул его. СПБ~Olen pahoillani, Wayne, mutta perheeni on täällä. Tämä on kotini. Ja tässä on elämäni. En voi hylätä valtakuntaani vaikeina aikoina.Простите, Вэйно, но я не могу. Здесь моя семья. Здесь мой дом. И здесь моя жизнь. Я не могу вот так просто бросить свою империю в трудное время. Х~Älköön imperiumia enää tulko! Ymmärrätkö?Да не будет больше империи! Понимаете? — я отрицательно покачал головой. СПБ~asoiiiuv, hjjcdЯ не могу. Прости. — из глаз Вэйно ручьём потекли слёзы. Он сморщившись, стал отчаянно всхлипывать. СПБ~Voi luoja. Vaino. Älä itke. Minulla oli nenäliina taskus...О, Боже. Вэйно. Не плачьте, пожалуйста. У меня где-то в кармане был плато... — я недоговорил, так как Вэйно втянул меня в поцелуй. Из глаз не прекращали течь слёзы. Что он творит. Я от удивления приоткрыл рот, что было ошибкой. Видимо Хельсинки подумал, что я не хочу прекращать страстный поцелуй. Вэйно пустил в ход язык. Если бы Михаил Юрьевич научил меня, что делать в таких ситуациях, то был бы золотым учителем. Я в шоке не знал, что делать. Отстраниться? Но я не могу, ведь Вэйно прижал мою голову к стене. Будто огонь, разгоралась во мне паника. Но при этом Вэйно неплохо целуется, даже очень неплохо. И я не выдержал и поддался, ответив на поцелуй. Хельсинки нежно обнял меня и сквозь поцелуй ласково промычал что-то невнятное. Ну всё хватит хватит! Я будто окаменел не в силах шелохнуться толи от страха, толи от шока. О, Боже, что со мной происходит? Саша, что ты творишь? М~Саша, что ты творишь?! — моя мысль была продублирована в слух. Я посмотрел в сторону входа в комнату. О нет. Это Миша. Он смотрел на нас с неким отвращением, но в глазах залегла грусть. Я и Вэйно остранились друг от друга. Я слегка опухшими губами начал пытаться объясниться. Но разве есть достойное оправдание этому? Стало мерзко от самого себя и я замолчал. Лицо Миши было искажено от злобы и грусти. Его огромные удивлённые и при этом печальные глаза смеривали мне угнетающим взглядом. На щеках пробил румянец толи от злости, толи от смущения от увиденного. Хотелось провалиться под землю от стыда. Х~Voin selittää — я тихо сказал, Вэйну, что Московский не понимает по фински. М~Yrittää.Попытайтесь. — сказал Миша зло посмотрев на меня. Мол, ты что меня за дурака принимаешь? Я видел, как Московский еле держит себя в руках. Сжатые кулаки и эти глаза. Эти светящиеся голубые глаза гневно просмотрели на нас снова. Х~Alexanderia ei voi syyttää. Suutelin häntä. Hän ei edes vastannut kysymykseen...Александр не виноват. Это я поцеловал его. Он даже не ответил на поце... М~Ложь! — заорал Москва уже на русском. Похоже чаша терпения быстро наполнилась. Теперь она будет расплескивать весь содержимым гнев, пока не станет пуста. Но всё же я никогда не видел Михаила таким взъяренным. — Пошёл вон! Вали нахуй в свою Финляндию, пидорасина! — заорал Московский указывая на дверь, которая была открыта. Хельсинки не сдвинулся. Было видно, что он засомневался. М~Я сказал вон! — Миша оглушительно топнул ногой. Вэйно подлетел со своего места и через секунду скрылся в коридоре. По щеке Московского быстро прокатилась слеза. Миша тут же стёр её, чтобы я не заметил, но опоздал. Длинные волосы растрепались. Глаза больше не светились гневом. В них теперь отражалась чистая печаль и боль. Московский оперся рукой об стену чтобы отдышаться. Он прекрыл рукой глаза. Мишу стало шатать, ноги похоже не хотели его держать. М~В глазах темно — почти не слышно, прошептал он, чтобы не услышал я. Московскому плохо. Я схватил стакан воды со стола и протянул Мише. СПБ~На, попей. — Михаил поднял взгляд на меня. Он посмотрел сначала на меня, потом на стакан. М~Как же мне хочется вылить всю воду тебе на лицо. — зло прошептал он, но всё же взял стакан и начал пить. У меня было немного времени, на то чтобы поговорить, так как пока он пьет я в безопасности. Потом в лицо, конечно, не даст, но слушать, точно, не будет. СПБ~Миш, я понимаю, я поступил абсолютно не справедливо по отношению к тебе. Я знаю, что не должен был делать этого. Но какой у меня был выбор? Я не мог отстраниться, поскольку тот прижал меня к сте… М~Ты мог ему вдарить пощечину или по паху ногой или ну не знаю… СПБ~Но он мой друг. Я не… М~Да в том то и дело, что друг! Он твой друг! — по щекам Миши снова прокатились две слезы. Он опять молнеиносно их вытер. СПБ~Миш. М~Вали, нахуй к своему любимому Вэйну! Беги! - заорал Московский. Его прекрасные голубые глаза теперь были наполнены слезами. Сам Миша был бледным, как мел. Всё ещё шатался. Сейчас свалится. Я протянул руку, чтобы поддержать Московского, но тот отпрянул. М~Тебя уже заждался твой пидорас. Что же ты не бежишь к нему целоваться? Я больше не буду вам меша... - я заткнул Московского поцелуем. Миша отстранился, но я поцеловал его вновь и вновь. Тот продолжал возмущённо отстраняться, но я не прекращал. И вот вроде мои действия увенчались успехом. Московский успокоился. М~Почему ты это сделал? - шёпотом спрашивает Московский. Я сразу нашелся с ответом. СПБ~Потому что дурак, эгоист, слабак, который очень любит тебя. - ответил я с улыбкой. Московский мягко ухмыльнулся. Но вдруг глаза Миши снова потемнели от гнева. Он будто что-то увидел за мной. Я проследил за взглядом Московского. Но там была стена. Голая стена без картин и зеркал. М~Иди. - тихо сказал Миша и отвернулся от меня. Я не понимал, что происходит. Ведь вроде мы помирились. Я продолжил стоять. - Иди же! - крикнул Московский. И я в сметении покинул комнату.