Искусство сочинения сентиментального романа

Он умер. Нет, даже не так. Он сдох и валяется на земле, нелепо вывернув конечности. Ветерок холодит развороченное нутро. Он видит, как будто со стороны себя разглядывает, как отливают сизым на солнце его собственные кишки, а на заляпанном почерневшей кровью воротнике тускло поблескивает золото генеральской вышивки. Ему покойно и хорошо. Его обнимает безмятежность. Склон холма, поросший редким кустарником, кажется невероятно живописным. Вокруг гудят мухи. Запах разложения не вызывает в нем отвращения, как не беспокоит человека запах собственного пота. Все кончено, не о чем больше переживать. Остается только любоваться на то, как ветер треплет ветки кустов и клонит их к земле, а мелкие серые ящерки шныряют в их кружевной тени. Один глаз его выпал из глазницы и смотрел прямо в землю: скопление песчинок и мелких многоцветных камушков. А в другой заглянула птица — большая белая чайка. Откуда тут чайка, мы же в пустыне, удивился он про себя. Почему именно в пустыне он не мог себе объяснить, но знал, что чайки тут точно быть не может. Птица долго смотрела на него, склонив голову набок, а потом ткнула острым клювом прямо в зрачок. Висок пронзила чудовищная боль. Он хотел кричать, но не мог. Он же мертв. Почему так больно?! Птица топталась у него на плече по очереди лениво раскрывая то одно то другое крыло, а боль не уходила. Она растекалась по растерзанному телу, пульсировала и билась в висках. К первой чайке присоединилась вторая, такая же наглая. Хищно щелкнув клювом, она закричала. Этот вопль ввинчивался в висок и скреб черепную коробку изнутри, словно мерзкое создание уже добралось до его мозгов. Это ад, с ужасом понял он. Это будет длиться вечно, нельзя сбежать. — Кра-крау! — острый как осколок стекла звук раздирал слух, — Ка-ак? Как он? — Блевал всю ночь, — отозвалась вторая чайка, затрепыхав крыльями. — Как его вообще угораздило так набраться? Он же не пьет… С огромным трудом Наполеоне разлепил глаза. Полотно над головой осторожно поднимал и опускал ветер. Сквозь него собачьим лаем, топотом людей и лошадей неотвратимо просачивался новый день. Снаружи яростно зашептали: — Да не ори ты так! Разбудишь. Поняв, что они сами не уймутся, Наполеоне выглянул наружу. — Может уже заткнетесь! — рявкнул он и тут же скривился от боли. Мюрат и Ланн уставились на него с одинаковым жалостливым выражением, и от этого Наполеоне разозлился еще сильнее. Они теперь всегда так на него смотрят: как на тяжелобольного. Впору начать скучать по их зубоскальству и подначкам. Интересно, они оба торчали тут всю ночь или только Мюрат? — Дружище, ты неважно выглядишь, тебе бы еще полежать. — осторожно заметил Ланн, окинув его взглядом. — А у тебя невероятно противный голос, дружище, тебе бы помолчать, — зашипел Наполеоне в ответ, не решаясь еще раз повысить голос. Ланн замолчал, с веселым возмущением буравя его взглядом. Мюрат нетерпеливо переминался с ноги на ногу. В руках он зачем-то держал тарелку с горячим супом. Довольно нелепое зрелище: высоченный атлетически сложенный красавец, кудри до плеч, генеральский мундир с золотым шитьем, глупенькие синие глазки и суп. Наполеоне раздраженно покусал губу. — Лучшее средство от похмелья, — лучезарно улыбнулся Мюрат, — чем жирнее суп, тем лучше. Рецепт моего отца. Как ни пытался Наполеоне сморщить нос и отвернуться, густая баранья похлебка с чечевицей пахла слишком аппетитно, да и выглядела не хуже. — Бери-бери суп, Бонапарт, не говнись, — осклабился Ланн, верно истолковав его жадный взгляд, — Папаша Мюрата знает толк в таких штучках, он же трактирщик. — Он хозяин гостиницы, Жано, — невозмутимо поправил его Мюрат и протянул Наполеоне, исходящую ароматным паром тарелку, — Только осторожно, а то он горячий. — Благодарю, — выдавил из себя Наполеоне. Он хотел супа и чтобы Мюрат ушел. Не пялил бы на него бесстыжие яркие глаза и не притворялся бы заботливым другом. Наполеоне не понимал, зачем ему это после всего того, что он сделал. Чтобы позубоскалить за спиной над рогоносцем? Так над ним и так смеется вся армия, а теперь еще и англичане. Рогоносец для французов самая жалкая и смешная фигура, которую только можно представить. Лучше быть уродом или калекой. Вот они и смеются, а веселее всех Мюрату, ведь именно он не только переспал с его женой, но и раззвонил об этом всем, кто хотел слушать, еще в Италии. А теперь вот суп принес. Какое великодушие! — Ну что ты замер? — не выдержал Ланн, — Иди в палатку и съешь его. Ты сразу почувствуешь себя лучше, точно тебе говорю. Нет, лучше не станет. В этом Наполеоне был уверен. Поэтому он, не сводя с Мюрата внимательного взгляда, медленно и даже бережно вылил суп прямо ему под ноги. И, о чудо, наконец-то почувствовал некоторое облегчение, любуясь тем, как перекосило его красивое лицо. — Прости, я не нарочно. — Ну, я вижу, тебе уже лучше, — пробормотал Мюрат, заливаясь краской, — Я тогда пойду, пожалуй. Развернувшись, он зашагал прочь. Наполеоне сверлил взглядом его широкую спину: Мюрат старался держаться прямее. — Вот ты свинья, Бонапарт! Ланн бесцеремонно втолкнул его обратно в палатку. — Что на тебя нашло?! Вы же были лучшими друзьями, сколько я вас знаю. — Не были мы никакими друзьями. — выдохнул Наполеоне, опускаясь на кровать. Невыносимая тяжесть тянула голову к земле. — Врешь, но если принять твою ложь за правду, все равно так нельзя. Он, между прочим, тут всю ночь просидел. — Я его об этом не просил! — взвизгнул Наполеоне чувствуя, как его снова накрывает первобытной звериной яростью, которая охватила его, когда ему впервые рассказали об обеде у Ожеро, где Мюрат хвастался своей победой над Жозефиной. — Эй, дружище, потише. Ланн осторожно установил бутылку между чернильницей и микстурой от изжоги на колченогом складном столе. — Не хочешь супу, у меня есть средство получше: отличный арманьяк. Пара глотков, и все как рукой снимет. Кончиками пальцев Наполеоне сжал пылающие виски. — Мне снилось, что я умер… — произнес он громким шепотом, — Опять. — Это пройдет. Скуластое лицо Ланна закаменело в непроницаемом добродушии. Они же вместе все сделали. То дело в Яффе. За это Наполеоне был Ланну благодарен. Именно он, а не Мюрат, подставил плечо под невыносимую для одного ношу. Теперь их связывает преступление. Сколько бы Наполеоне ни убеждал себя, что поступил правильно, он знал, что совершенное в Яффе — злодейство. Но и не уговаривать себя, бесконечно раз разом проговаривая причины, по которым казнь должна была состояться, не мог. Чтобы жить, нужно убедить себя в том, что поступил правильно. Хорошо рассказанная история может стать правдой. Обязана. — У тебя прошло? — вопрос прозвучал слишком резко, но в ответ Ланн лишь обезоруживающе улыбнулся. — Конечно, прошло. Ты меня усложняешь, Бонапарт. — Ланн присел перед Наполеоне на корточки, похлопав ладонью по коленке, — Я простой, как бревно. Чурбан. И ты будь попроще. Лжет. Не был он ни простым, ни простоватым. Ни тем более, чурбаном. Иначе его бы сейчас тут не было. Ланн — единственный, от которого не стыдно принять сочувствие. И дело было не в том, что у него тоже жена гулящая. Наполеоне точно знал, что Ланну так же тошно и жутко по ночам, как и ему самому, но сейчас он был благодарен ему за эту ложь. — Будем пить? Наполеоне помотал головой. — Все прошло, — тоже солгал он, — Может, вечером. А пока нас ждут дела. Ланн с облегчением улыбнулся и поднялся. — Тогда жду в штабе. С Туронского холма открывался отличный вид на город и долину. На правом фланге, сразу за акведуком стоит корпус Мюрата, следом за ним — части Клебера. Левый фланг держат Бон и Ланн. Хорошо было видно и порт: на рейде стояли два английских фрегата и восемь тартан, которые коммодор Смит захватил в Хайфе. За свою вчерашнюю выходку Наполеоне чувствовал только стыд. Это было глупо. Он поступил как Наполеоне Буонапарте из школы на Марсовом поле. Генерал Бонапарт его за это презирал, да и Антуан, должно быть, тоже. Со стороны реки Иордан к лагерю двигался большой отряд — скорее всего, местные шейхи. И никто Наполеоне об этом не доложил. В раздражении он поискал глазами Луи. Опять шляется где-то и занят чем угодно, только не делом. Пехотинец, чинивший в тени лафета башмак, бросил на него колкий неприязненный взгляд. Два гусара из отряда Жюно о чем-то перешептывались и тоже поглядывали на него с недобрым любопытством. Наполеоне чувствовал, как каждый такой взгляд соскребает с него уверенность в том, что ему удасться их обмануть. Как никогда остро он чувствовал гуляющее по лагерю недовольство. Думал, что отвык от этого ощущения, но нет: легко влез в чужую неприязнь, как в поношенный мундир военной школы. В армии начали догадываться, что невероятное везение, окрылявшее его в Италии, закончилось. Скоро они узнают правду и увидят его настоящего. О том, что произойдет дальше, Наполеоне предпочитал не задумываться. Каждый день может принести смерть. Он осознал, что попался в ловушку после Абукира. Адмирал де Брюйе, высокомерное ничтожество, мог бы спасти флот, если бы послушал его совета — отвести корабли в море, не оставлять весь флот в гавани Александрии. А теперь, когда все корабли сожжены англичанами, вернуться во Францию им просто не на чем. Догадаться, что дело нечисто, можно было и раньше. Например, в Вардане на пути к Каиру, когда Жюно рассказал ему о Жозефине и ее любовнике. Или прямо в Тулоне перед отплытием, когда она сказала, что останется во Франции. Она ведь уже тогда знала, что постылый муж не вернется, что его дорога в один конец выстлана ласковыми улыбками Талейрана и Барраса. Вот кто сейчас точно потешается не меньше Жозефины! К Баррасу Наполеоне чувствовал даже нечто вроде завистливого восхищения. С какой старорежимной галатностью он провожал его в поход и как, должно быть, ликовал про себя. Наполеоне представлял для него опасность не столько как муж любовницы. На это Баррасу всегда было плевать. Но вот влияние, слава, популярность, определенная ловкость в делах, в том числе и в денежных… Баррас с радостью ухватился за возможность отправить опасного генерала туда, откуда невозможно вернуться. Из Сирии все казалось кристально ясным, но тогда… Наполеоне еще верил ей, да и Баррасу тоже. Ему так хотелось нежиться на розовых облаках самообмана. И нельзя не признать того, что он сам сунул голову петлю с этим полубезумным проектом — нанести удар по Британии на Востоке. То что казалось дерзостью тогда, на деле обернулось авантюрой. Наполеоне верил: для него нет ничего невозможного и мечтал повторить подвиги Александра Македонского. Что ж… Теперь, вполне возможно, он, как и Александр, сгинет в чужом краю. Только вот Александр все же успел прославиться. Каффарелли мерил шагами небольшое пространство перед штабной палаткой в компании Ланна. Удивительно, как одноногий человек может быть настолько подвижным. Сам Кафарелли любил приговаривать, что двигается так быстро потому, что в песке Египта у него вязнет только одна нога. — Вы вовремя, Бонапарт. — он с улыбкой поприветствовал Наполеоне. — Сейчас начнем бомбардировку. За его вежливостью скрывалось только хорошее воспитание. Наполеоне знал, что Кафарелли, как и остальные, не верил ему больше и не понимал, зачем они тут. Только в отличие от какого-нибудь Ланюсса, Кафарелли дает себе труд это скрывать. С возрастом Наполеоне научился ценить церемонную вежливость людей старого порядка. — Отлично. — бросил он и тут же сварливо осведомился, подавляя подступившую к горлу тошноту: — А не видели вы никого из моих блестящих адъютантов? Скажем господина Луи Бонапарта или Богарне? — Да вон же они, — Ланн указал рукой на склон холма, по которому поднимались Луи и Эжен. Наполеоне знал, что эти двое терпеть друг друга не могут, но после событий в Яффе стали держаться вместе. Это раздражало. С Луи давно творилось что-то неладное, а Эжен… Наполеоне подвел его. Именно Эжен пообещал безопасность пленным от его имени, а Наполеоне это слово нарушил. Теперь Эжен винит себя и, наверняка, ненавидит его. На его месте Наполеоне ненавидел бы. — Капитан Бонапарт, что за отряд приближается к лагерю? Еще немного и они въедут в мою палатку, а я так и не услышу вашего доклада. На лице Луи явственно отпечаталось его собственное дурное настроение. — Мы как раз хотели доложить вам об этом, генерал, — вмешался Эжен, сглаживая неловкость. — Это монахи францисканцы привели из Назарета людей. Вооруженных мужчин мало, в основном женщины и дети. Не совсем понятно, что с ними делать… — растерянно закончил он. Эжен выглядел измученным. Он исхудал за эти несколько дней, ушла с лица юношеская округлость. Он больше не был похож на мать. С усилием сглотнув горьковатую вязкую слюну, Наполеоне прикрыл глаза. Друзы, алавиты, бедуины… Теперь вот и христиане пожаловали. Всех нужно чем-то кормить, а пользы от них немного. С другой стороны, в его положении любые союзники не помешают. — Пусть им выдадут продовольствие. Передайте Бурьенну, чтобы составил приказ и отнесите его интенданту. Искоса глянув на Луи, Эжен поспешил уйти. За спиной у них вежливо покашлял Кафарелли, и Наполеоне обернулся к нему. — Значит, генерал, вы готовы начать бомбардировку. Что скажете по результатам вчерашнего обстрела? Кафарелли протянул Наполеоне подзорную трубу. — Я думаю, нам стоит сосредоточить усилия на восточном фасе. — Может, лучше нажать с северного? — вмешался Ланн. — Он выглядит менее крепким. Разглядывая куртки турецких солдат на стене, Наполеоне поймал себя на мысли, что выискивает среди них красный мундир Антуана. — Не думаю, что это хорошая идея. — со вздохом ответил Кафарелли, — Северная сторона хорошо простреливается со стен крепости. Конечно, восточные укрепления выглядят мощными, а у нас только двенадцати фунтовые орудия… В его голосе было так много невысказанного упрека. ― Если правильно расположить пушки, мы сможем обрушить стену, ― перебил его Наполеоне. ― Стены изрядно обветшали. Ничего не ответив, Кафарелли продолжил рассматривать турецкие укрепления в трубу. Ланн отвел взгляд и украдкой вздохнул. ― Эти стены видали еще Ричарда Львиное сердце. — гнул свое Наполеоне, — Вчера я смог как следует рассмотреть их укрепления. Стены не выдержат грамотной осады. Кафарелли с сомнением покачал головой. ― Но они перехватили наши орудия… Наполеоне нетерпеливо перебил его: ― Это ничего не изменит. Пушки не помогут, когда стена рухнет. Даже Луи, слоняющийся вокруг с надутым видом, прислушался к его словам. Усмехнувшись Наполеоне продолжил: ― Если полковник Фелиппо не собирается за пару дней возвести вокруг Акры новые стены, мы возьмем город. Он ощутил прилив сил, и даже голова перестала болеть. Еще не все потеряно. То, что вчера казалось совершенно безнадежным, сегодня виделось вполне возможным. Остальные почувствовали это и приободрились. Кафарелли, наконец, оторвался от подзорной трубы и смотрел на Наполеоне с надеждой. Подняв облако желтоватой пыли, к ним подскакал Агар, адъютант Мюрата, такой же щеголеватый и развязный, как и его генерал. ― Мы готовы выслать разъезды в долину Иордана и перекрыть горные дороги. Наполеоне невольно скривился. Вот значит как: генерал Мюрат обижен и изволит посылать вместо себя адъютантов. ― Что ж выступайте. Вечером доложите о результатах. Мысль дельная, он должен был сам отдать такой приказ, но вчера ему было не до того. Небрежно кивнув, Агар развернул коня и ускакал. С наступлением темноты Наполеоне стало совсем нехорошо. Нутро стискивала тошнота, в глазах рябило, боль сдавила виски с новой силой. И хотя бомбардировка стен продолжалась, он решил вернуться к себе и полежать хотя бы пару часов. Откинув полог палатки, он обнаружил внутри Мюрата. Тот дремал на складном кресле вытянув бесконечно длинные ноги в белых лосинах. На столике перед ним стоял котелок с очередной порцией бараньей похлебки. Наполеоне обессиленно опустился на кровать. ― Что ты тут делаешь? ― еле слышно спросил он, не в силах отвести взгляд от котелка. ― Тебя жду. Мюрат приоткрыл глаза и с хрустом потянулся. ― Решил лично доложить, что на всех дорогах установлены засеки. Мы полностью контролируем долину реки. Чуть помедлив, он добавил с улыбкой: ― Давай поедим, а? Наполеоне хватило только на то, чтобы недовольно поджать губы и кивнуть. Сил на возражения и препирательства у него не осталось. Наверное, он перегнул палку. Собственная обида сейчас казалась ему пустячной. В конце концов, может, все что ему рассказали про тот обед у Ожеро, могло быть неправдой. Схватив со стола со вчера не мытую ложку, Наполеоне придвинул котелок. ― Ты что ничего весь день не ел? ― Не до тофо быфо, ― пробурчал Наполеоне, поглощая похлебку. Поставив локоть на подлокотник кресла, Мюрат подпер рукой щеку. ― Правда вкусная? ― опять улыбнулся он, и Наполеоне с облегчением понял, что Мюрат, кажется, на него не сердится. ― Божественная. Джоаккино, спасибо. Я бы умер от голода сегодня ночью, если бы не ты. Весь день мне было как-то не по себе, но я так и не понял, что всего лишь хочу есть. ― Как думаешь, когда пойдем на штурм? ― подался вперед Мюрат. В отличие от всех остальных, ни капли не сомневался в том, что штурм состоится. ― Нужно время. Еще не меньше суток. Мюрат задумчиво покивал и, стерев улыбку с лица, вдруг спросил: ― Зачем ты решил встретиться вчера с тем эмигрантом? Наполеоне поскреб ложкой по дну котелка и со вздохом отложил ее в сторону. ― Сам толком не знаю. Я думал, что… Он неопределенно взмахнул рукой. ― Забудь. Зря я это сделал. Думал, может, его хоть чуточку совесть гложет…. Лицо Мюрата стало еще серьезнее и мрачнее. ― Ты упомянул о каком-то долге. ― Совершенный пустяк. Под его пристальным взглядом Наполеоне невольно поежился. Может, стоит, наконец, кому-то рассказать про ту историю? Но вспомнив о том, что случилось в Момбелло, он решительно отверг эту мысль. ― Мне кажется, этот твой друг сделал тебе больно, ― мрачно продолжил Мюрат. ― Какая глупость! Он мне не друг. Мы всего лишь учились вместе в одном классе. Вот ты дружишь сейчас с кем-то из школы? Мюрат покачал стройной ногой в высоком сапоге с золотой кисточкой на голенище. ― Вообще-то, дружу. Я разве не рассказывал тебе, что учился в одной школе с Бессьером и Агаром, моим адъютантом? Мы были неразлей вода, и остаемся друзьями до сих пор. ― Ну а у меня не было друзей! ― ощетинился Наполеоне, ― Я, наверное, не способен к дружбе. Ему вдруг стало нестерпимо жарко и нечем дышать. Кажется, похлебка, как крепкое вино, ударила в голову. Он ослабил шейный платок и вышел из палатки, столкнувшись с Луи. Толкнув Наполеоне плечом, тот ворвался в палатку и не раздеваясь упал на свою постель. ― Поосторожней нельзя? ― Отстань, я тоже тут живу, если ты не заметил! ― огрызнулся в ответ Луи. ― Я уже стал об этом забывать, ведь ты не часто ты тут появляешься, братец… Луи раздраженно закатил глаза и ткнулся носом в подушку. Мюрат поднялся и вышел следом за Наполеоне. Их обдало дымом от костров, запахом пороха, лошадиных и человеческих экскрементов. ― Я весь день думал о тех твоих словах. ― О каких? Кажется, я вчера сказал много лишних слов. ― Что когда теряешь родину, у тебя остаются только воспоминания. Ты ведь о себе это сказал… Яркие точки костров в беспорядке были разбросаны по склону холма. Наполеоне различил крохотные огоньки даже на крепостной стене. Глухие удары орудий попадали в сердечный ритм и будили неутолимое чувство тревоги. ― Я не понимаю… У тебя ведь замечательная семья: сестры, мама. Красивый дом, достаток. Разве вам плохо живется во Франции? ― Неплохо. Но что это меняет? Моя родина ― Корсика. Разве я не рассказывал тебе, как мы оттуда уехали? ― Никогда. Наполеоне криво улыбнулся. ― Это все из-за меня, Джоаккино. Нас вышвырнули оттуда из-за меня. Порыв теплого ночного ветра принес с холмов аромат молодой хвои. Так пахло весной на вилле в Милелли. Этот тонкий едва уловимый в осадной вони запах опрокинул его в то время, когда он был невероятно несчастен и счастлив одновременно. Счастье и юность почти никогда не разлучаются. Может, все пошло не так с того самого первого лета на Корсике: после того, как Антуан ему не ответил. Стал бы он другим человеком, повернись все иначе — лучше, добрее, счастливее? Скорее всего, нет. Черного кобеля не отмоешь добела. Быть счастливым он попросту не умеет.