Искусство сочинения сентиментального романа

Розмарин, можжевельник, мирт. Дождь в горах и ветер с моря. Так пахнет дом. Чуть колкий и одновременно бархатисто-масляный аромат обволакивает гортань. Трава осторожно щекочет шею. Вжимаясь спиной в нагретую солнцем землю, Наполеоне хочет пустить в нее корни. Его баюкает стрекот цикад. Он растворяется в мареве счастья, которое невероятно остро ощущает всем своим существом. Наполеоне улыбается и думает об Антуане. Интересно, чем он занят? Сидит в своем Безансоне, как дурак, и не пишет. А мог бы сейчас быть рядом. Наполеоне ясно представляет: вон он лежит рядом и смотрит в небо, рыжее солнце течет по ресницам, ворот рубашки распахнут. Губы сразу же начинает саднить — до одури хочется целоваться. Наполеоне мечтает ощутить на себе тяжесть его тела, запустить руки ему под рубашку и… Тот их поцелуй он прокручивал в голове бесчисленное количество раз, смакуя каждое движение, каждое прикосновение. Ночью можно пофантазировать о том, что они могли бы еще делать друг с другом, о том, что Наполеоне теперь хотел делать только с Антуаном и больше ни с кем. И от того, что все это сейчас невозможно, ему больно. Не понятно, где болит, но боль такая настоящая. Наполеоне сел и воровато оглянулся. Ни к чему сейчас об этом думать, он ведь не один. Краем глаза он заметил движение в кустах. Хищника выдал блеск осторожных глаз и качнувшаяся листва. Он быстр и силен, а Наполеоне маленький и слабый, он слишком напуган, чтобы убегать. Поэтому когда зверь прыгнул ему на спину, он беспомощно затрепыхался и замер. — Ну? Будешь меня есть? — спросил он, немного помедлив. Каролина победительно засопела ему в шею. — Ты невкусный и слишком тощий. — Какой привередливый медведь живет в этом лесу. — Я — тигьй! Й-и-р-рь! Она только вчера освоила букву «р», и у нее еще не всегда хорошо получалось. Тем не менее, Наполеоне поежился якобы от ужаса. — У-у! Как страшно! А где Полина? Вот вроде только что была на глазах и пропала. — А ну ее! Она не хочет играть в тигья. В тигра, — поспешно поправилась Каролина. Наполеоне встал и оглянулся — макушка Полины темнела в высокой траве. Напевая что-то себе под нос, она рвала травинки и складывала их в несколько кучек. Устав сидеть на месте, Каролина принялась бегать вокруг с громким рычанием. Наполеоне не переставал про себя удивляться тому, какими разными оказались его сестры. Тихая и мечтательная Полина была больше похожа на изящную фарфоровую куколку, чем на живую девочку. Взгляд ее темно-серых глаз всегда устремлялся мимо собеседника. Она казалась немного не от мира сего. «Наша порода — Рамолино» — повторяла мама, недовольно поджимая губы. Пухленькая, шумная и невероятно напористая Каролина ни в чем на старшую сестру не походила. — Набулио! Набулио! — выскочил на полянку Луиджи. — В порт зашел бриг под французским флагом. Похоже, почтовый. Наполеоне принялся торопливо кидать яблоки и печенье в корзинку. — Все, мы возвращаемся. Мне надо в город. Карие глаза Луиджи лукаво блеснули. — Думаешь, корабль привез письмо от твоей подружки? — Нет у меня никакой подружки. Это от моего школьного товарища. Он мне давно не писал. Я за него волнуюсь. Стянув с земли лоскутное покрывало, он комом запихал его поверх остатков еды. — Полина, давай быстрее! Сколько тебя ждать?! Она вздрогнула и оглянулась. Словно забыла, что тут вообще кто-то есть. — Это тебе, Наполеоне. Нравится? — она протянула ему венок, из которого в беспорядке торчали веточки розмарина, соцветия пижмы и пастушьей сумки. — Венки для девчонок! — поддразнил ее Луиджи. — Офицеры такое не носят. Огромные глаза Полины начали наполняться слезами. — Если венок сделала сестра, то носят, — поспешил вмешаться Наполеоне, торопливо напяливая венок поверх широкополой соломенной шляпы. — Все, побежали. Луиджи, возьми корзинку. Нежную кожу, между пальцев ног щекотала похожая на ярко-желтую пудру пыль. Наполеоне с удовольствием перебирал ногами, чувствуя, как каждый его шаг раскручивает землю все быстрее и быстрее. Впереди у него целых три месяца отпуска дома. Отсюда жизнь во Франции казалась похожей на полустертую гравюру в дешевой книжке. Крохотная комнатка, которую он снимал на чердаке у доброй старой девы, пыльная книжная лавка этажом ниже, и гарнизонная жизнь — все это было убогим, плоским и черно-белым, в отличие от налитой яркими красками Корсики. Они были на середине склона, когда Каролина захныкала: — Набулио, у меня нога болит! Я пить хочу! Не хочу домой! — Я тоже устал, — присоединился с ней Луиджи.— Давайте отдохнем! Раскаленный воздух над бухтой слегка подрагивал. Бриг уже свернул паруса и готовился спустить шлюпки на воду. Будь его воля, Наполеоне бы бежал бегом всю дорогу до почты. — Садись мне на спину, — предложил он Каролине, потуже затягивая завязки ее чепца. — А меня?! Я тоже хочу! — возмутилась вдруг Полина, — Покатай и меня, Наполеоне! Вскидывая Каролину на закорки, Наполеоне пропыхтел: — Ладно, Каролину несу до почты, а тебя до дома. Полина разулыбалась и захлопала в ладоши. — И спорим, Луиджи, что мы с Каролиной тебя обгоним. После такой подначки продолжать ныть Луиджи не решился. Они побежали, поднимая с дороги пыль. У почты Наполеоне выдохся, но Каролина цепко обнимавшая его за шею, никак не хотела слезать и все канючила: — Ну покатай! Покатай еще… У Наполеоне в глазах потемнело от натуги. Пот градом катился по лицу и пропитал не только рубашку, но и жилет. — Ох, не могу больше, — выдохнул он, — Слезай, не то упаду. В холле почтовой станции было прохладно и тихо. Обессиленно привалившись к стойке, Наполеоне выдохнул: — Сеньор Каста, вы там? Почтмейстер ответил не сразу, чем-то шуршал в дальней комнате, шаркал ногами и сморкался. — Сеньор Буонапарте, добрый день! Как ваши дела? Как здоровье вашей матушки? — неторопливо осведомился он, отпив кофе из чашки. Наполеоне не любил тратить время на пустые разговоры, которые так ценились в Аяччо, поэтому он выпалил: — Почтовый корабль уже бросил якорь! Когда можно будет забрать письма? Сеньор Каста задумался, помешивая свой кофе. — Раньше следующего вечера я не успею разобрать всю корреспонденцию, увы. Заметив, как вытянулось лицо Наполеоне, он добавил с улыбкой: — Но я уверен, в этот раз вам точно будет письмо. — Спасибо, я тогда зайду завтра вечером. — кивнул со вздохом Наполеоне. — До свидания! Антуан просто очень занят или заболел. А, может, потерял письмо с его адресом. Все эти предположения держали Наполеоне на плаву несколько первых месяцев. Сейчас он понимал, что Антуан не отвечает потому, что не хочет. Но от этого только сильнее хотелось придумать ему оправдание. Вот, например, он сейчас возьмет и вместо письма приедет сам. Наполеоне же подробно описал, как найти дом Бонапартов. Приободренный этой мыслью, он вышел на горячее от солнца крыльцо почтамта. — Теперь моя очередь, — подбежала к нему Полина. — Ты слишком толстая! Он тебя не поднимет! — Каролина показала ей язык и спряталась за Наполеоне. Обычно кроткая Полина вдруг переменилась в лице и толкнула Каролину так сильно, что та отлетела к стене. — А ты глупая, — прошипела она, — Наполеоне все равно меня больше любит! Наполеоне поспешил подхватить ее на руки. — Ну-ка тихо, обе! — прикрикнул он. — Ведете себя как хрюшки! Стыдно! История его детства повторялась, отраженная в кривом зеркале. Как много лет назад они с Жозефом дрались из-за мамы, так сейчас Полина и Каролина соперничают за его внимание. А он не может, да и не хочет выбирать. Есть в этом что-то неправильное. Всего пару недель назад Наполеоне брел по этой же улице на подгибающихся от волнения ногах и никак не мог поверить в то, что он, наконец, дома. Почти восемь лет прошло с того момента, как они с отцом и Жозефом прогрузились на такой же вот французский почтовый корабль, который сегодня бросил якорь в порту. Сколько раз Наполеоне в подробностях представлял этот момент, но на деле все происходило совсем не так, как мечталось. Дома пониже, чем он запомнил, улицы грязные, на всем лежал отпечаток бедности и запустения. Город его детства сейчас казался ему провинциальной дырой. Спиной он чувствовал настороженные и недобрые взгляды. Уличные мальчишки — младшие братья тех, кто дразнил его женихом Ванины — встревоженно перешептывались у него за спиной: «Что нужно французику на нашей улице? Пусть убирается!» Дверь оказалась не заперта. Наполеоне, дрожа от волнения, вошел в дом и прислушался. Кто-то гремел тарелками в столовой. Пахло пылью, чечевичной похлебкой и старым деревом. Осторожно отворив дверь, он замер на пороге. Мама… Ему показалось, она ни капли не изменилась за прошедшие годы: такая же красивая и такая же строгая. Только руки покраснели от мытья посуды. — Луиджи, что ты там встал, иди помоги мне! — раздраженно бросила она. А потом подняла взгляд и сердито свела брови. — Что вам угодно, сеньор офицер? Охнув, она в тоже мгновение бросилась к нему, а Наполеоне так и остался стоять, уронив саквояж. Он очень хотел заплакать, но у него так ничего и не получилось. С тех пор словно какая-то заноза сидела в сердце, не давая выйти наружу непонятной горечи, которую он привез из проклятой Франции. Он так долго ждал от этой встречи, что когда все случилось не почувствовал ничего, кроме неловкости. По пути домой Полина пристыженно молчала, Луиджи скакал на одной ноге, размахивая полупустой корзиной, а Каролина старательно репетировала грозный рык. Наполеоне представлял себе, как придет сейчас домой, откроет дверь, а в прихожей стоит Антуан. Он улыбнется и скажет: «Прости, Буонапарте, что не писал. Решил, лучше самому приехать». Он так увлекся этим сюжетом, что не сильно удивился чужим голосам в гостиной. А вот мамины сдавленные рыдания испугали. Спустив на пол оробевшую Полину, Наполеоне влетел в гостиную, обнаружив там двух незнакомцев. Один из них обернулся. Несколько мгновений он вглядывался в это лицо, знакомое и чужое одновременно. — Жозеф? — Жозеф?! Да ты совсем офранцузился, братишка! И что за ужасный акцент! Дай обниму тебя! Тут у Наполеоне, наконец, получилось заплакать. Рыдали втроем: Наполеоне, мама и Жозеф, и обнимали друг друга. Это было похоже на финальную точку в старой истории вражды и соперничества. Время примирило их. — Наполеоне! Мой бедный маленький братик! — беспрестанно восклицал Жозеф, попеременно прижимая к себе то Наполеоне, то маму. Его спутник наблюдал за этой сценой с легкой и немного снисходительной улыбкой. Наполеоне щекой почувствовал это снисхождение и решительно обернулся. — Ты не представишь меня своему другу? — О, прости пожалуйста! Это Карло Поццо. Мы с ним учимся на одном курсе и снимаем в Пизе квартиру. После смерти отца Жозеф некоторое время жил дома, а потом поступил на юридический факультет, чтобы стать юристом, как и положено главе семьи Буонапарте. А теперь вот связался с одним из Поццо. На фоне пухленького румяного Жозефа, Карло казался выше и стройнее. Темные глаза его улыбались. Настоящий красавчик, с раздражением подумал Наполеоне, как все красавчики, надменный и самовлюбленный. Ишь, разулыбался тут во все зубы. Карло протянул для рукопожатия холеную узкую ладонь. — Джузеппе много рассказывал о вас, Наполеоне. Меня восхищает то, что вы сохранили такую преданность друг другу в течении долгих лет. Наполеоне улыбнулся в ответ. Возможно, он ошибается и среди Поццо могут быть и порядочные люди. Тем более, Жозеф с ним дружит. — Мне он о вас тоже писал. — соврал Наполеоне, — Джузеппе можно только позавидовать: найти верного друга вдали от дома — большая удача. Жозефу, как всегда, повезло. У него есть друг, с которым можно приехать домой на каникулы. А если написать ему письмо, он, наверняка, ответит. — Вы прибыли с почтовым фрегатом? Там были… другие пассажиры? Наполеоне спросил не потому, что на что-то надеялся. Скорее наоборот. Лицо Карло осветилось восторгом: — С нами плыли английская леди и две ее прелестные дочери! — Они обе обворожительны! — подхватил Жозеф. — На следующей неделе мы приглашены к ним на обед, но вы тоже должны пойти, Наполеоне. — Да-да! Отличная идея, Карло! Нам нужно их познакомить. Наполеоне невольно попятился. Знакомиться с какими-то непонятными англичанками он хотел не больше, чем с тем французским шевалье, который плыл с ним в Аяччо. Наполеоне тогда отказался от приглашения на обед, а француз обиделся и грозился выкинуть его за борт. — Спасибо, но я… буду занят. — Глупости! — Точно буду занят. Нужно заняться счетами. Жозеф сразу помрачнел. — Я сам всем займусь, тебе нужно отдыхать и набираться сил. Мой младший брат должен наслаждаться жизнью, а не корпеть над дурацкими счетами. — Он прав, Набулио, — подала голос мама, — Ты все дни проводишь дома. Гулять ходишь только до почты и обратно. Нужно же иногда и развлекаться! Одарив ее ослепительной улыбкой, Карло Поццо упорхнул наверх. Портить жизнь своей родне, ведь тут он уже отлично справился, мрачно подумал Наполеоне. Все-таки, от Поццо одни беды. Пока мама накрывала на стол, а Каролина и Луиджи с визгом носились по террасе, они с Жозефом сидели в столовой и выжидательно смотрели друг на друга. Звонко тикали часы в углу, а неловкость никак не уходила. — У меня правда французский акцент? — спросил Наполеоне. Жозеф нервно хихикнул. — Конечно, нет. Я же пошутил. Видно было, что Жозеф врет, чтобы не расстраивать его. — Это даже смешно… — Наполеоне поковырял пальцем крохотную дырочку на скатерти и дернул плечом, — Меня в школе так изводили за акцент. И отец ругался… А приехал сюда, и тут опять акцент… Жозеф не стал дожидаться, чтоб Наполеоне сказал еще что-нибудь. Подвинулся ближе и обнял, пробормотав: — Как я соскучился! Набулио, братишка! Мы же столько лет с тобой не видались… Мне столько нужно тебе рассказать! Уткнувшись носом ему в плечо, Наполеоне счастливо вздохнул. Второй раз за день, он отчаянно завидовал Жозефу. Вот умеет же он разбить неловкость, с которой Наполеоне не может сладить со дня приезда. Отстранившись, Жозеф сжал ладонями его плечи: — Для начала, ты должен мне рассказать, почему ты такой худой? Ты что совсем ничего не ешь? Наполеоне смешался и отвел глаза. — Скажешь тоже… Я только и делаю, что ем. Признаваться Жозефу в том, что ради экономии он ел раз в день, не хотелось. Но зато удавалось все эти месяцы посылать деньги маме, да и маленьким привезти гостинцы и подарки. Хозяйка кафе напротив иногда по утрам угощала его кофе, от которого есть хотелось не так сильно. Кроме того, можно было напроситься на обед к де Мази. Именно благодаря ему Наполеоне до сих пор и не протянул ноги с голодухи. — Ничего, мы его откормим, Джузеппе, — ласково улыбнулась мама, водружая на стол супницу. — Поверить не могу! Мои сыночки, наконец, дома! Наполеоне видел, что она изо всех сил старается держаться бодрее, чтобы не огорчать Жозефа, но за ласковой улыбкой скрывает кровоточащую рану. Наполеоне теперь тоже знал, каково это. Сразу после обеда Жозеф попросил принести ему счета и судебные повестки, которыми приставы забрасывали маму. Страшная правда выяснилась не сразу после смерти отца, и на ее фоне долги портному меркли. Отец всегда мечтал разбогатеть. Он взял государственную ссуду на обустройство питомника с тутовыми деревьями и… не стал им заниматься. Теперь Франция требовала деньги назад. — Ничего не понимаю… Жозеф нахмурился и поднес листок поближе к носу. — Чего они хотят? Откуда, они думают, мы возьмем столько денег? Мама шумно выдохнула и поплотнее закуталась в шаль, словно ее бил озноб. — Джузеппе, французы сказали, что мы должны вернуть все. — Сто тридцать тысяч пятьсот франков, — подсказал Наполеоне. Жозеф уставился на него с таким несчастным и жалким видом, что Наполеоне охватило неприятное предчувствие, что сейчас ему придется его утешать. А ведь это он — старший брат, он должен был помочь. В конце концов, он же учится на юриста в университете, одновременно снимая вместе с Карло большую квартиру, а Наполеоне жил впроголодь и спал в мансарде, чтобы хоть что-то сэкономить. Жозеф выглядел таким же богатым и цветущим, как и молодой Поццо. Так какого черта, он тогда сейчас так беспомощно таращит на него глаза?! — Ты же юрист. Ты же знаешь, что делать? Знаешь же? Жозеф страдальчески сдвинул брови и покачал головой. — Даже если мы продадим этот дом и всю мебель…— нерешительно начала мама. — Ну давайте и серебро тогда заложим, — фыркнул Наполеоне. Втянув голову в плечи, Жозеф молчал, а мама, пряча лицо в ладонях, пробормотала: — Набулио... Серебро я уже заложила… Оглядев остатки обеда — суп с говядиной, курица, медовый пирог — Наполеоне догадался, что они только что съели фамильное серебро. Его захлестнул такой ужас, что он едва мог вздохнуть. Чтобы избавиться от него, он сжал кулаки и закричал: — Это все отец виноват! Болван! Глупец! Я его ненавижу! — Придержи язык, — начал подниматься Жозеф, — Ты все-таки говоришь о нашем отце. — Мне плевать! Я говорю о человеке, который разорил нашу семью! — вскинулся Наполеоне, — Он всю жизнь думал только о себе: о путешествиях, нарядах и красивой жизни! Он точно знал, что скажет дальше, но на мгновение его охватило сомнение: быть может, стоит смолчать? Ведь Жозеф не виноват… Но желание причинить боль оказалось сильнее. — И ты весь в него — эгоист. Мы с мамой тебя так ждали, думали, ты поможешь, а ты сам ничего не понимаешь. Немного отстраненно он наблюдал за тем, как побледнело и задергалось румяное лицо Жозефа. Наполеоне уже знал, что если что он и умеет делать хорошо, так это бить точно в цель парой слов. Вот и сейчас, он понял, что ударил в самую чувствительную точку. Теперь Жозефу так же плохо, как и ему самому. Как и маме. И это наказание за бесполезность. В то же мгновение в глазах у него потемнело от от оплеухи. Схватившись за щеку, Наполеоне поднял на маму изумленный взгляд. — Немедленно замолчи, — произнесла она тем же ледяным тоном, каким он сам говорил минуту назад. — Если тебе так жалко серебряных ложек, не волнуйся. Я решу эту проблему. Мои дети голодать не будут. — Я не это имел ввиду… — А что? Ярость в ее взгляде пригвоздила Наполеоне к стулу. — Ты завидуешь и злишься. Я такого не потерплю. Иди на чердак и принеси из большого сундука отцову одежду. Мы ее продадим, и выкупим серебро, если уж оно тебе так дорого. — Но я… Мама, мне не нужно серебро! Она посмотрела, так, что Наполеоне пришлось подчиниться и отправиться на чердак. Вот только что он казался себе таким величественным и совершенно правым… А на деле в очередной раз проявил слабость. Он опять завидовал Жозефу. Завидовал так сильно, что захотел сделать ему больно. На чердаке кроме одежды отца хранилось множество старых вещей: его барабан без палочек, куклы Марианны, сломанные вешалки и прохудившиеся зонты — все его детство, покрывшееся пылью. Откинув крышку, Наполеоне достал из сундука камзол отца. Аромат кельнской воды был легкий, едва уловимый, но у него все равно защипало в носу. Он поспешил спуститься вниз. Рассмотрев камзол, мама удовлетворенно кивнула. — Он еще не вышел из моды. Там на дне, есть еще хороший редингот и жилеты. Джузеппе, помоги брату. Опутанные обиженным молчанием, они отправились обратно на чердак. Жозеф ни разу не посмотрел на Наполеоне. Конечно, он злится. Но и просить прощения Наполеоне не хотелось. Ну почему мама опять на его стороне?! Она всегда и во всем его поддерживает. В груди поднималось знакомое с детства чувство несправедливости и бессилия. Толкнув дверь в столовую, он хотел швырнуть жилеты на стул, но замер на пороге. Уткнувшись лицом в камзол, мама раскачивалась из стороны в сторону. Ее немой крик эхом гулял по столовой. Жозеф потянул его назад и осторожно прикрыл дверь. А потом обнял Наполеоне, одним прикосновением вернув дыхание. Ни разу с тех пор не напомнил Наполеоне о этой истории, словно этого никогда и не было. Вечером они потихоньку вернули все вещи в сундук на чердаке. *** — Ты пойдешь и точка. — Но я не хочу! — Не спорь с матерью. Наполеоне оказался зажат между шифоньером и камином. Бежать некуда и придется тащиться вместе с Жозефом и Карло в гости к каким-то англичанкам. — Молодой человек должен встречаться с дамами, ходить на танцы, флиртовать… — начала загибать пальцы мама. — Но мне не хочется. — Это вообще не важно, — ответила она с обманчиво ласковой улыбкой, — просто делай, как я говорю. Карло, вальяжно развалившийся в кресле у нее за спиной, усмехнулся и в очередной раз поправил манжеты. — Я тоже не понимаю, почему ты так упорствуешь, Наполеоне? — Я их даже не знаю. Как это вы с Жозефом приведете на обед незнакомого человека? — Как бы тогда люди знакомились друг друг с другом, если бы все общались только с теми, кого они уже знают? — Мне надеть нечего, — попытался привести последний аргумент Наполеоне. — Этот камзол тебе очень к лицу. Хватит болтать и пошли скорее в гости! — это Жозеф наконец решил забить последний гвоздь в крышку его гроба, а мама подхватила: — У Панории всегда был отличный вкус. Ты просто красавец, сыночек! Вылитый мой отец. А он был первый красавец во всем Аяччо. Как жаль, что он не дожил до этого дня. Наполеоне раздраженно закатил глаза. Ну началось! Послушать маму, никого краше их семейства на всей Корсике не сыскать. С другой стороны, попытался он утешить сам себя, если они пойдут обедать к англичанкам, то смогут сэкономить на обеде. Заметив, что Наполеоне колеблется, Жозеф подхватил его под руку и потянул к выходу. — Давай скорее, а то опоздаем из-за тебя. Уже на улице Наполеоне недовольно спросил: — Вы что, влюбились в этих девиц? Что вас туда тянет-то как магнитом? Карло пожал плечами. — Ну зачем же сразу «влюбились». Сеньора Буонапарте права: флирт никто не отменял. Это весело. Попробуй и увидишь! Ничего не ответив, Наполеоне сунул руки в карманы штанов и обогнал его на повороте. — Мне не нравятся пустые разговоры с незнакомками. Выражение лица Карло опять сделалось до отвращения снисходительным. Он словно с маленьким ребенком разговаривал. — Наполеоне, а ты учился в закрытой школе для мальчиков, да? — Какое это имеет значение?! — ощетинился Наполеоне, которому в вопросе Карло ему почудился непристойный намек. — Карло имел ввиду, что ты застенчивый, потому что не бывал в женском обществе. — вмешался Жозеф. — Но поверь, ты привыкнешь. — К чему? К глупой болтовне? К смертельной скуке? Но Карло прав. Я не светский человек и не люблю пустых кокеток. — А если девушка любит Оссиана, она тоже кокетка? — встрял опять Жозеф. Наполеоне замер, приоткрыв рот. Крыть ему было нечем. Дама, оценившая невероятную поэзию Оссиана, конечно, не кокетка и не пустышка. Только не скажешь же им, что любая, даже самая красивая и добродетельная женщина ему не интересна так, как интересен… — Нет, не кокетка. Но… — О, я понял! Я все понял! — перебил его Карло и торжествующе рассмеялся, — Джузеппе, как же ты сам не догадался?! Он просто влюблен. Наполеоне смотрел на него снизу вверх, сжимая кулаки и сгорая от бессильной ярости. Отрицать очевидное было бесполезно. Проклятый Поццо! Недаром, ох, недаром мамуля Камилла всех их считала колдунами. — А почему мне не рассказал? — спросил Жозеф с обидой. — Прости, — выдавил из себя Наполеоне. — И как ее зовут? — Кто она? — Где вы познакомились? — Вы уже целовались? Обрушился на него град вопросов. Наполеоне нахмурился и через силу ответил: — Ее зовут Аделаида, она кузина де Мази. Его тетка как-то позвала нас на обед и там мы и познакомились. И нет, мы не целовались. Мы только ходим вместе гулять, когда дождь не идет… Аделаиду эту Наполеоне ненавидел всем сердцем. В нее был влюблен сам де Мази, поэтому дармовой обед перепадал Наполеоне только в дождь. Да и вообще, какая уж тут дружба? Аделаида то, Аделаида се! Де Мази окончательно утратил способность разговаривать на любые темы не связанные с его драгоценной, будь она трижды проклята, Аделаидой. Наполеоне вовсе не был уверен в том, что они не целовались до сих пор. Скорее всего, очень даже целовались. Уж больно румяным возвращался де Мази с этих прогулок. Ничего, от него не убудет, если Наполеоне позаимствует его любовную историю. — А давно встречаетесь? — спросил Карло. — Четыре месяца. — А почему не целовались до сих пор?! — возмутился Жозеф. — Не упускай своего, братишка! Обожаю поцелуи, объятия и всякие нежности с девушками! Наполеоне с недоверием покосился на него и покачал головой: — А по-моему, это ты хвастаешься, братишка. Тебя послушать, ты целовался с несколькими. Жозеф округлил глаза. — А что такого? Ты так осуждающе это произносишь. — Но ведь это… Это же уже серьезно. Если вы целовались, это уже почти тоже самое что помолвка. В ответ Карло и Жозеф расхохотались на всю улицу. Наполеоне хотел разозлиться на них, но тут его горячей волной окатило понимание, и он переспросил: — Или это вообще ничего не значит? — Ха! Если бы значило, я бы уже женился, — хмыкнул Жозеф, — трижды. А Карло вообще… В этом году Карло исполнилось двадцать. Прислушаться к его словам имело смысл, у него явно было побольше опыта, чем у Жозефа. — Бог создал нас мужчинами, Наполеоне, — многозначительно улыбнулся Карло. — Мы рождены срывать цветы, а не выращивать их. — Я не совсем понимаю… — Если коротко, то да: поцелуи означают только поцелуи, и больше ничего. Если кто кого поцеловал, то жениться вовсе не обязательно. — Но девушка… Она же может подумать, что… — Она может думать что угодно, но только мужчина решает, жениться ему или нет. — Понятно, — с коротким вздохом ответил Наполеоне. Он не запомнил, как прошел обед, как звали английских приятельниц Жозефа и Карло, и чем они весь вечер занимались. Ему было над чем поразмыслить. Из всего услышанного определенно стоило сделать выводы, но на него напало странное душевное отупение. Вертелась в голове только одна мысль: поцелуи ничего не значат, это просто флирт, все об этом знают кроме него. Вот ведь он смешной дурак! Откуда ж ему было про это знать. В книжке про Вальмона и Юлию про это ни слова не было. Не зря, ох не зря, Антуан тогда над ним смеялся. Не стоило так доверять книгам.После ужина, Наполеоне пошел в свою комнату, которую когда-то делил в мамулей Камиллой, и лег спать, решив додумать все завтра на свежую голову. Засыпая, он успел подивиться про себя тому, быстро его настиг сон. Часы в столовой пробили три ночи, когда вздрогнув, он сел на кровати. На мгновение показалось, что он умирает — так сильно билось сердце. По спине струился пот. Пришла пора принять решение и сделать, наконец, чертовы выводы. Давно надо было. Наполеоне был невнимателен, а ведь все важные детали этой головоломки были у него перед глазами. Во-первых, школа для мальчиков. Все там с ума сходят без женской ласки и вот и бросаются друг на друга. Антуан же путался с Дювинье. Сейчас Наполеоне это было очевидно. Все их взгляды, будто бы случайные прикосновения и даже бурная ссора. Дювинье так же как и Антуану нравились другие мальчики. Во-вторых, содомский грех. Это же оно самое и есть. И если кто возляжет с мужчиной, как с женщиной и ля-ля-ля. Чего-то там дальше. Он же всегда дразнил Наполеоне девчонкой. И ему хотелось, чтобы Наполеоне ею и был. В-третьих, Наполеоне признался ему в любви, а Антуан что сделал? Правильно, промолчал. Потому что все люди делятся на два вида: на тех, кто срывает цветы, и на тех, кто их выращивает. И первые всегда причиняют боль вторым, тем, у кого нежное сердце. В смятении Наполеоне потряс головой. Нет-нет, не так надо. Мужчины свободны выбирать, в отличие от слабых женщин. Он, Наполеоне, не хочет быть слабым, девчонкой, или чтобы его использовали в таком качестве. И сейчас время доказать, что он мужчина. То есть он просто должен выбрать каким хочет быть: свободным и сильным или корчится от боли из-за того, что ему дурацкое письмо не написали. Ведь все с самого начала было флиртом, пустотой, обманкой для чувств. И только Наполеоне по глупости вообразил, что если они разок поцеловались, то теперь до гроба будут вместе. Антуан вообще ничего ему не должен, поэтому даже сейчас злиться на него не получалось. Наполеоне рассмеялся, но поспешно прикрыл рот рукой. Не хватало еще всех разбудить. То, как он просто и спокойно со всем этим разделался, немного пугало. Просто вжик — и отсек все лишнее. Все, что ему больше не нужно. Острые, как стальные лезвия, мысли, холодили нутро. Он просто обо всем забудет, как забыл когда-то о Марианне. Не было ничего, ничего не было, повторил он шепотом. Скрипнула дверь. Сверкнув в темноте белой рубашонкой, Полина нырнула к нему под одеяло. — Ты чего? Ты зачем? — Наполеоне испуганно откатился к стенке. — Полина, это нехорошо, ты же девочка. Иди к себе в постель. — Я не могу заснуть. Наверху кто-то ходит и скрипит. Знаешь, как страшно! Я пряталась под одеялом, и вдруг слышу, ты смеешься и шепчешь что-то. — Знаешь, я тоже раньше боялся того, кто там скрипит. Но оказалось это дедушка Поццо искал ночью свой ночной горшок. — Правда? — Да. Доверчиво прижавшись к нему, Полина глубоко вздохнула. Пятки у нее были ледяные. — Хорошо. А с кем ты разговаривал? Чего не было? Наполеоне поежился. Надо же какой у Полины острый слух. — Не скажу! Лучше спи давай… Он почувствовал, как в темноте она довольно улыбнулась. — Ладно. С тобой не страшно. Я очень быстро усну, обещаю. Наполеоне тоже закрыл глаза и прислушался к стуку часов в столовой. А Полина вдруг спросила: — А сейчас о чем ты думаешь? — О Ванине Баччиоки. Знаешь её? Она в том году вышла замуж. — Ага. Она ребеночка ждет. Наивное выражение хорошенького личика Ванины, так не вязалось с ее замужеством и огромным животом. Наполеоне с трудом узнал в ней ту девочку, которая сидела с ним за одной партой. — А ты знаешь, — спросил он Полину громким шепотом, — Что мы с ней дружили в детстве? — Не-ет, — протянула Полина, — А что? — А то! Ей уже скоро родить. Она попросила меня стать крестным отцом ее малыша. Наверняка после крестин, нас всех позовут на праздничный обед. — Здорово! Мама специально пришила себе на передник потайной кармашек. Когда мы были на свадьбе у Саличетти, она положила туда большой кусок пирога. В ответ Наполеоне только тяжело вздохнул. Притянув его к себе, Полина горячо зашептала ему на ухо. — Наполеоне, ты мой самый-самый любимый брат. Знаешь, как я тебя люблю! Очень-очень сильно! — Я тоже тебя люблю. Ты моя самая-самая любимая сестра. Он не лгал. В тот момент Наполеоне любил Полину больше Каролины, но знал, что так будет не всегда. Как только Каролина разобьет коленку и заплачет, она будет его самой любимой сестрой, а если Луиджи нужно будет помочь с математикой придет его черед быть самым любимым братом. Любовь — вода в соединяющихся сосудах, перетекает из одного в другой, но никогда не убывает. Пусть достанется тем, кому она нужна. С этой мыслью он и заснул. *** Поздней осенью, когда пришла пора возвращаться в полк, Наполеоне обрадовался. Как ни ужасно было это признать, но под конец ему стало смертельно скучно дома, и он готов был без сожалений вернуться в Валанс. Там его ждал страдающий от любви де Мази и книжная лавка, владелец которой разрешал читать книги безо всякой платы. Наполеоне запретил себе думать о любви, поэтому, когда нашел среди бумаг черновики писем Антуану, то без колебаний кинул их в камин. Не для него это все. Да и вообще эта ваша любовь — один сплошной кошмар. Чтобы сделать всех счастливее, следует ее упразднить. Вместе с письмами на стол выпал сложенный вчетверо лист плотного картона. Развернув его, Наполеоне увидел суровое лицо генерала Паоли. Он ведь ни разу не вспомнил о нем за все эти месяцы! Обабился и размяк. Мечтал о поцелуйчиках вместо того, чтобы думать о действительно важных вещах: свободе, долге и чести. Ну ничего, теперь, когда он все понял, он изменится. Станет настоящим патриотом и гражданином. Ведь не было ничего. Ничего этого на самом деле не было…