Искусство сочинения сентиментального романа

— Тяни сильнее, Каролина, и выше! Выше! Полина, отходи подальше. Оставь, ради бога, краску, Джироламо! Ты ее сейчас опрокинешь. Игриво обмахнувшись кистью, как веером, Луиджи украсил свой нос россыпью зеленых веснушек. — Шикарно вышло! — Ага, шикарно. Только правильно пишется не “свабода”, а “свобода”. Ты вообще в школу ходишь?! Выхватив у Луиджи кисть, Наполеоне попытался исправить ошибку, но гармония была безвозвратно нарушена. Теперь это не идеальный транспарант, а транспарант с ошибкой. — Да не заметно, почти, — попыталась утешить его Полина, — Никто не обратит внимания. За их спинами возникла мама с кухонным полотенцем в руках. Взгляд ее не сулил ничего хорошего. — Вы зачем простыню испортили, негодники?! Луиджи немедленно отступил в угол. Наполеоне сделать этого не успел, поэтому вынужден был ретироваться на подоконник. — Сеньора Буонапарте, знаете ли вы какой завтра день?! — спросил он, потирая ягодицу. — Это была новая простыня! Наполеоне громко и снисходительно выдохнул. — Завтра величайший герой Корсики — Паскуале Паоли — возвращается на Родину! Это день торжества Свободы и Справедливости! На мамином лице отчетливо проступила досада пополам с брезгливостью. — Что ж поделать, — она еще раз с сожалением оглядела транспарант, — Вешайте тогда, что уж… Раз свобода и справедливость. Луиджи сразу же выскочил вперед и принялся раздавать команды: — Джироламо, неси веревку. Полина, открывай окно. Спрыгнув с подоконника, Наполеоне спросил: — Неужели ты не рада, что наш великий соотечественник возвращается? В ответ мама раздраженно закатила глаза. Осененный новой идеей, Наполеоне последовал за ней кухню. — Ты никогда не рассказывала мне о нем. Почему? Она поскребла ножом и бросила морковь в миску. — О ком? — Не прикидывайся. Ты поняла, что я говорю о Паоли. Вглядевшись в ее напряженное лицо, Наполеоне догадался. — Да ты… терпеть его не можешь? — обомлел он, — Но он же герой. — Герой так герой. Вторая морковка со звоном ударилась о дно миски. — Но он тебе не нравится? Не поднимая глаз, мама яростно скребла ножом морковь. — Не то, чтобы не нравится. Но он… плохой человек и очень плохой христианин. — Но так не бывает, сеньора! — Наполеоне покачал головой. — Герой не может быть плохим человеком, это оксюморон какой-то. Что же до того, какой он христианин, это вообще не важно. Пора оставить все эти предрассудки в прошлом. Слава богу, в восемнадцатом веке живем! — Ладно, как скажешь. — Ты сегодня какая-то странная. — Да почему же? Тебе виднее, сынок. Не зря тебя так долго во Франции всему учили. Только… Она уколола его настороженным взглядом. — Будь осторожнее. В это воскресение на мессе отец Бонифацио очень гневался на твою книжечку. — Ну, мама! — возмутился Наполеоне, — Это политический памфлет, а не книжечка! — Святой отец назвал тебя безбожником, я не знала куда глаза девать. — Ну что поделать, если я и правда безбожник?! — развел руками Наполеоне. — Я писал о преимуществах подчинения церкви государству, вот и все. Лучше расскажи про Паоли. Отец ведь был его секретарем. Ты же с ним много времени проводила. Какой он? — Баламут, — припечатала мама, — Да и не общалась я с ним. Ему был интересен только твой отец. Дон Паскуале очень любил Карло. Даже слишком любил… — Как это слишком? Мама отложила нож и, не глядя на Наполеоне, тщательно вытерла руки полотенцем. — Если не хочешь помочь мне на кухне, иди вешай свой транспарант. Не мешайся под ногами. Это было сказано таким тоном, что Наполеоне понял, что больше ни слова из нее не вытянет. Он вышел на улицу и прислонился спиной к горячей от солнца стене соседского дома. Полина, перегнувшись через подоконник, пыталась перекинуть конец веревки Луиджи в соседнем окне. Он никак не мог его поймать, а потому злился и кричал. В ушах звенело: “слишком любил”. Что мама имела в виду? Ну, наверняка, ведь не… Наполеоне зажмурился в напрасной попытке отогнать шальную мысль. Ну а что? Недаром ведь отца в молодости звали Карло Великолепный. Мама любила повторять, что ее муж — самый красивый мужчина в Аяччо. Он был на голову выше любого мужчины, великолепно держался в седле и всегда одевался по последней моде. Он умел нравиться — и мужчинам, и женщинам. Неужели Паскуале Паоли… Нет-нет, не бегал же великий человек за красавчиком-секретарем?! Это было бы так... пошло. Наполеоне это слово не любил, но и другого подобрать не мог. А отец? Неужели он мог бы… Тут воображение ему отказывало. Отец души не чаял в матери, и ни один сплетник никогда не мог решиться на то, чтобы упрекнуть его даже в невинном флирте и, тем более, в измене. Но так ведь всегда думают дети о своих родителях, пока не узнают о жизни чуть больше. У Наполеоне есть теперь в сердце крохотная червоточинка, и многое видится иначе. Вдруг склонность к своему полу досталась ему от отца? От подобной мысли его едва не стошнило на мостовую. — Ой, Наполеоне, а ты все отпуске? Не хватятся тебя в полку-то? — в окне маячило круглое, как блин, густо нарумяненное лицо. — Не хватятся, донья Росария, — он нехотя вернул ей приторную улыбку. Терпеть не мог эту ханжу, и точно знал, что она платит ему взаимностью. Росария Казабьянка в жизни не сказала ни о ком доброго слова. Так Наполеоне, по ее словам, был туп, как пробка, и слабого здоровья. Из училища его выперли раньше времени за неуспеваемость, а из армии обязательно должны были уволить из-за бесконечных отпусков. — Разве войны-то никакой нету, что они всех распустили? Оборки на ее старомодном чепце взволнованно затрепыхались — А у меня отпуск по состоянию здоровья, — Наполеоне продолжал сладко улыбаться: переиграть его в эту игру у Росарии не выйдет, пусть даже у него лицо треснет. Она может съесть с досады свой чепчик, но он будет брать и брать отпуска в полку. Особенно сейчас, когда решается судьба Родины, когда у него самого наконец-то появился шанс стать кем-то. Через месяц ему исполнится двадцать один год, а он так ничего и не добился. Хорошо, что новые времена несут перемены. Он понимает это, как никогда ясно. Когда летом прошлого года начались волнения в Париже, Наполеоне был слишком занят беготней по судам: конца делу о тутовом питомнике не предвиделось. Именно поэтому он не сразу во всем разобрался. Но очень скоро осознал, что в Париже творится то, чего он всегда хотел для Корсики. И рано или поздно парижские ветры принесут в вечно сонный Аяччо перемены. Здесь должны, не могут не услышать голос свободы. — Луиджи, подними повыше! — крикнул он, — А то слева не видно! Натянув веревку, Луиджи завязал узел на ручке окна, и транспарант заполоскался на ветру. — Да здравствует свобода! Да здравствует Паоли! — с некоторым усилием прочитала донья Росария и недовольно наморщила лоб. — А правда отец Бонифацио говорит, что ты книжку против Папы написал? — А как же! И еще напишу, — Наполеоне улыбнулся еще шире, показывая зубы, — Вашего Папу скоро вообще упразднят. За ненадобностью. Испуганно перекрестившись, она скрылась в окне, громко стукнув ставнями. А Наполеоне махнул рукой Полине с Луиджи — транспарант, если и не видно из порта, то уж с дальнего конца улицы точно. Оттуда, размахивая шляпой, бежал Люсьен. — Карло прислал записку! С трудом переводя дух, он привалился к стене рядом с Наполеоне. — Завтра… Паоли... будет в Корте. Карло пишет, чтобы мы приезжали. — Надо придумать, как туда добраться. — Я все устроил, с утра зайдем к Баччиоки, он согласился одолжить лошадей. Молодой Баччиоки, очень дальний родственник по маминой линии, был застенчивый парень, казавшийся Наполеоне глуповатым. Связывало их только то, что он тоже служил, правда, в корсиканской гвардии. Это было лишним поводом для зависти, но за лошадей Наполеоне был Баччиоки благодарен. — Впечатляюще! — Люсьен обвел рукой транспарант, — Ни у кого больше такого нет! Замечательно ты это придумал… Не знаешь, что сегодня на обед? — Суп из чечевицы и рагу… Сунув руки в карманы, Наполеоне вернулся в дом. Ему хотелось побыть одному, подумать и подготовиться. Все-таки завтра он встретится лицом к лицу с великим человеком, но Люсьен увязался за ним. Сейчас они делили одну комнату. Недолго проучившись в Бриенне, Люсьен упросил забрать его оттуда. Несколько лет в семинарии и вот он, поглядите-ка — недоросль без определенных занятий на шее у матери — с раздражением думал Наполеоне, глядя на то, как Люсьен, плюхнулся с ногами на кровать. Сам он принялся разбирать бумаги. Будет ли дерзостью попросить Паоли оценить его труд? Или, скажем, написать предисловие? Прикрыв глаза, Наполеоне представил обложку своей книги: “История Корсики”, предисловие Паскуале Паоли, автор Наполеоне ди Буонапарте. Тисненые золотом буквы вдавлены в шершавый лен. Красивая тяжелая книга на дорогой бумаге. Красуется на полке в каждом корсиканском доме. — Это ты сам написал?! Вздрогнув Наполеоне, попытался выхватить из рук Люсьена папку. — Не твое дело! Отдай! Лючано, я серьезно! Люсьен вскочил на кровати и задрал руку с папкой к самому потолку. — Не отдам! Я хочу дочитать! Это рассказ? — Хочешь дочитать? — от изумления Наполеоне перестал вырывать у него папку и отступил на шаг назад, — Правда? Люсьен пожал плечами. — Ну да. Интересно же, что расскажет герою старик… Можно? — спросил он, наконец. Наполеоне нерешительно кивнул. Он опустился на стул и принялся ждать, когда Люсьен закончит чтение. К счастью, рассказ был не очень длинный. Сердце учащенно билось. Хотелось, чтобы Люсьен читал быстрее и одновременно, чтобы ожидание подольше не заканчивалось. Ведь он может запросто и посмеяться над написанным. Люсьен вообще такой. Наполеоне не всегда понимал, когда он издевается над ним, а когда говорит серьезно. Никакого почтения перед перед старшим братом он никогда не выказывал и вообще любил позубоскалить. Но временами, это Наполеоне даже нравилось. — Ты это сам придумал? Прямо из вот этой вот головы? — спросил Люсьен отрывая оторопелый взгляд от бумаги. — Н-ну да, а что такого? Люсьен задумчиво покачал головой. Взгляд его стал серьезным и настороженным. — Знаешь, Набулио, но ведь это очень жестокая история. Даже злая… Этот старик убил всех на корабле. А потом сжег тела…Бр-р… — Ну… я хотел, чтобы было страшно… И потом, французы же сделали такое с его семьей. Люсьен потрясенно кивнул. — И ты так подробно все описал. Даже как-то слишком подробно. Про изнасилование дочери и все остальное. Мне не по себе, от того, что такое вот варится в твоей голове. Ты ведь у нас такой тихоня. — Сам ты тихоня! — он с возмущением выхватил у Люсьена рукопись, — Я, между прочим, лейтенант артиллерии! А кто все пороги в парижских судах обил? Уж не твой ли Джузеппе? — Ладно-ладно, не тихоня, — привычно усмехнулся Люсьен, — но для французского офицера тоже странный рассказ. Досадливо прикусив губу, Наполеоне уставился в угол. Он хотел быть корсиканским офицером, но должности в Корсиканской гвардии были выборными и... его, конечно, никуда не выбрали. Выбрали дурака Баччиоки, потому что он на голову выше и умеет громко кричать на собраниях. А Наполеоне за глаза зовут “замухрышкой”, смешно было на что-то надеяться. Почувствовав, что перегнул палку, Люсьен пересел на соседний стул и потряс Наполеоне за плечо. — Это хороший рассказ, просто очень страшный. Маленьким его не показывай и все. Похвала опоздала, поэтому Наполеоне только с досадой дернул плечом. — А ты не знаешь случайно… Вот Паоли… У него есть жена? Дети? Он привез их с собой? — Не знаю. — задумался Люсьен, — И Карло в записке про это не упоминал. Но завтра, мы сами все узнаем. Ждать недолго осталось. Всю ночь Наполеоне ворочался с боку на бок, пытаясь представить, как пройдет встреча с Паоли. Все перебирал фразы приветствия и мысленно репетировал поклон. Он должен был выйти не слишком горделивый, но хорошо бы, чтобы Паоли сразу отметил про себя его, Наполеоне, чувство собственного достоинства. Надо держать голову повыше и смотреть ему прямо в глаза. Люди ценят открытый взгляд. Когда Паоли листая его “Историю Корсики” сказал: “Удивительно глубокие мысли для столь молодого человека”, Наполеоне пришел в такой восторг, что тотчас проснулся. *** В отдельной папке у Наполеоне были собраны несколько десятков гравюр. На одних Паоли был изображен полноватым и круглолицым, на других, напротив, имел слишком тонкую талию и широкие плечи. Настоящий Паоли не был похож ни на одно свое изображение. Наполеоне смотрел на него и изо всех сил старался почувствовать величие. Ему показалось, оно заключалось в скупых движениях широких ладоней Паоли, в резких чертах его лица и особенно в чуть отстраненном взгляде ярко-голубых глаз. До шестидесяти лет он сохранил отличную осанку, пожалуй, лет двадцать назад, он выглядел не менее великолепно, чем Карло, его отец. Одет Паоли был в старомодный черный сюртук и пудреный парик с буклями у висков. На любом другом все это смотрелось бы нелепо, но не на Паоли. Наполеоне впервые был в мэрии Корте. С некоторым трудом оторвавшись от созерцания кумира, он огляделся: вот здесь и творится настоящая политика, вокруг только значительные люди, те, кто принимает решения. Даже Жозеф, у которого спина прогнулась буквой “у” от подобострастия. В душе привычно шевельнулась зависть: Жозеф и Карло депутаты законодательного собрания. А он? Развешивает транспаранты с детьми? — Дон Паскуале, познакомьтесь, это мой младший брат, Наполеоне. Он порадовался про себя, что порепетировал, пусть даже и мысленно, поклон, поклонился не слишком подобострастно, но с благородной почтительностью и все время смотрел Паоли в глаза. — Я поверить не могу, что вижу вас не на портрете, дон Паскуале! Как я мечтал с вами познакомиться! Наполеоне чувствовал, что его несет, что он говорит слишком громко и слишком восторженно, но не мог остановиться. — Отец столько рассказывал о вас! Я с детства вас обожаю! Я мечтаю во всем походить на вас! — Вы поэтому в форме французского офицера? Паоли уставился на него с таким раздражением, что Наполеоне невольно отшатнулся. — Вы похожи на мать, — он яростно ощупывал Наполеоне взглядом, словно искал что-то потерянное, — Просто одно лицо. Как она? Сильно постарела? По спине Наполеоне колючей волной прокатился озноб, и слова сами выскочили изо рта: — Она прекрасно выглядит и до сих пор ненавидит вас так же сильно, как вы ее. Жозеф заерзал и встревоженно покашлял в кулак. Наполеоне продолжил смотреть Паоли в глаза. Он видел, что угадал все верно про него и отца, и что Паоли сейчас это понял. — Сколько вам лет? — отрывисто спросил он. — В августе будет двадцать один. Паоли вздохнул, и Наполеоне, наконец, заметил, как он устал и разочарован всем, что его окружает. Наполеоне было знакомо это чувство: когда ты возвращаешься домой много лет спустя, а вокруг — только чужие люди. — Тогда, при Понте-Нуово, ваша мать носила вас под сердцем, — глухо произнес Паоли, — Нужно было бежать быстро, чтобы ускользнуть от французов. Летиция на девятом месяце поехала верхом. На переправе через реку, она упала в воду, и ее снесло потоком. Карло хотел кинуться за ней, но я удержал. Течение было слишком сильным, что толку было бы, если бы погибли оба? Она, видно, не простила мне этого. Он замолчал, переводя дух, словно ему было тяжело говорить. Жозеф за его плечом опять принялся нервно покашливать. — Она умудрилась выплыть и выбраться на берег! Невероятная женщина! Паоли вдруг рассмеялся, его смех с облегчением подхватил Жозеф. — Только я так и не понял, в чем же вы хотите походить на меня? И уместно ли это в вашем положении? Широкая ладонь Паоли опустилась Наполеоне на плечо. В его глазах он теперь видел не раздражение, а неподдельный интерес. — Тем не менее это так, дон Паскуале. Я так же как и вы, больше всего хочу, чтобы Корсика стала свободной. Наполеоне почувствовал, что в этот раз его слова не произвели впечатления восторженной болтовни. — Если это так, нам с вами стоит поговорить после банкета. В конце концов, мундир не так важен, важно сердце, что бьется под ним, — серьезно кивнул Паоли. *** — Ну зачем?! Зачем ты это брякнул? Кто за язык-то тянул?! Наполеоне пнул ногой небольшой камешек у обочины. — Да что такого? Мне кажется, ему интересно было со мной поболтать. “Интереснее, чем с тобой” — ехидно добавил он про себя. — А тебе не кажется довольно непочтительным, критиковать действия такого человека, как Паоли? Тем более, называть неправильными его приказы во время сражения при Понте-Нуово. Ты в этот момент вообще в животе у матери сидел! А что ты там наплел о том, что она его ненавидит?! — Ему было интересно. — устало повторил Наполеоне, — Не понимаю, чего ты дергаешься. Он же согласился взять Лючано в секретари. Правда после банкета он слышал, как Паоли назвал Люсьена “наглым мальчишкой из выводка Летиции”, хотя возможно, он имел в виду самого Наполеоне. Как же глупо все вышло. Он искал в Паоли какого-то величия, а нашел только бесконечное разочарование. Этот его черный камзол на деле оказался трауром по несбывшимся мечтам, а великий человек — сердитым уставшим стариком, которого окружили жадные отпрыски былых соратников. Карло пристроил своего толстого Маттео, а Жозеф — Люсьена. На месте Паоли, Наполеоне тоже злился бы. Особенно на того, кто выбрал остаться, а не уехать… Перед отъездом из Корте Наполеоне все-таки решился спросить у Карло Поццо, есть ли у Паоли семья, или хотя бы любовница. Тот пожал плечами и равнодушно обронил: — Нет, нету. Он вроде не по женской части, впрочем, не знаю. После того, как они вернули лошадей Баччиоки, нужно было пройти мимо порта и церкви Святого Игнатия, где собрался народ. Наполеоне, встав на носочки, попытался рассмотреть, что творилось на ступенях церкви. — Сегодня какой-то праздник? — Не знаю, надо у мамы спросить, — задумчиво ответил Жозеф. Пришлось свернуть на узкие улочки старого города. Наполеоне не слишком хорошо знал эти места. — Слышишь… Впереди поют? Замедлив шаг, Жозеф прислушался. Нестройное пение становилось все громче, пока в узкое пространство между домами не втекла большая процессия. Впереди шли служки в накрахмаленных белых стихарях с высоченными серебряными подсвечниками. Над ними плыла фигура Мадонны. Наполеоне невольно залюбовался ее нежным и печальным ликом в обрамлении бумажных цветов и кружев. Кто-то из толпы крикнул: — Глядите-ка, это ж братья Буонапарте! — Наполеоне хулил Папу! — Мерзавцы! Безбожники! Разнообразные выражения мгновенно стерлись с лиц, перед Наполеоне колыхалось подрагивающее от гнева месиво. Жозеф потянул Наполеоне назад. — Идем отсюда. Быстро. — шепнул он испуганно. В толпе взвизгнули. — Держи их! — Бей безбожников! — Смерть им! С сожалением разведя руками, Мадонна опустилась в глубину волнующейся толпы. Уши заложило от дробного стука деревянных башмаков по мостовой. Он слышал его раньше, и видел эту толпу. В восемьдесят девятом, когда в Сере она на его глазах растерзала торговцев зерном, а потом в Оксонне, когда пьяная обезумевшая от вседозволенности солдатня ворвалась в казарму. Здоровенный гусар, ухватив его за шиворот, кричал: — А ну клянись в верности народу, офицеришка! Наполеоне заорал так, что у него едва легкие не лопнули, хотя в тот момент ненавидел этот народ всем сердцем. И в школе на Марсовом поле, когда д’Обрессан приказал ему просить прощения, он просил прощения. То, чему нельзя противостоять, то что он никогда не мог победить, что чего он боялся и что ненавидел. Это всегда было оно — чудовище с тысячей щупалец, на каждое натянуто чье-то перекошенное лицо. — Набулио! Беги! — надрывался где-то далеко-далеко Жозеф. Наполеоне не мог пошевелиться и даже крикнуть ему “Спасайся сам”. Он завороженно смотрел, как поднимается и накатывает на него человеческая волна. Только теперь он знал, что тумаками не отделается. Чудовище, если его разозлить, вонзит острые пальцы тебе между ребер и выломает их из грудины, выдернет кишки, вгрызется зубами в горло, раздавит череп. Французские ветры дули теперь и над Аяччо.