Искусство сочинения сентиментального романа

Выводя пальцем на карте невнятный узор, Наполеоне старательно не смотрел ему в глаза. Антуан понимал, каково это — мучительно искать на чужом лице отпечаток своего прошлого. Настало время рубить узлы. Сделать то, чего он так испугался четырнадцать лет назад: поставить точку. Слова, как камни, тяжело ворочались на языке: — В нашу последнюю встречу… Сам не знаю, что на меня нашло… — осторожно начал он. — Я был неправ… Наполеоне по‑прежнему избегал прямого взгляда, но подался вперед, обдавая его жадным вниманием: — Да? В чем? — Я был… нелюбезен. — Ну, это мягко сказано. Опять эта его чертова улыбка. Он всем улыбается так невесомо и нежно — или это просто наваждение, морок из прошлого? Антуан невольно улыбнулся в ответ: — А ты зато напился. От тебя коньяком несло за милю. — Неправда, — он обиженно отпрянул, а Антуана накрыло запоздалым осознанием: ведь Наполеоне тем вечером было так же страшно, как и ему самому. Как жаль, что он сразу этого не понял. — Нам нужно поговорить. Давно надо было это сделать… В первый раз за вечер Наполеоне уколол его настороженным взглядом и указал на раскладное кресло: — Присядешь? Свечки в большом канделябре заволновались: задрав полог, в шатер ввалился взъерошенный Ланн. — Ну что там в письме‑то? — сварливо поинтересовался он. — Письмо? Ах да… Наполеоне разорвал конверт — на стол выпало несколько сложенных газет. С брезгливой растерянностью он повертел конверт в руках. — Похоже, ничего. — Англичашка чернил пожалел? — фыркнул Ланн. — Ни строчки? Серьезно? Уильям, для чего тогда вообще нужно было это письмо? К недоумению Антуана примешалась изрядная доля раздражения. Он протянул было руку к газетам, но Ланн с раздражением отшвырнул их на походную кровать в дальнем углу палатки. — Кто такой этот Сидни Смит вообще? — обратился он к Наполеоне. — Тулонский поджигатель, что ли? — Да. Помнишь, в прошлом году было громкое дело с его побегом из Тампля? Скрестив руки на груди, Наполеоне присел на краешек стола: брови съехались умильным домиком, но на губах играла торжествующая ухмылка. — Я так понимаю, главное ты расскажешь мне сам, да, Фелиппо? — И обязательно наедине, — кивнул Антуан. Все шло по плану. Этот маленький триумф Наполеоне заслужил. Не сдержавшись, Антуан метнул в Ланна неприязненный взгляд. — Но разговор не для чужих ушей. — Чужих ушей тут только пара, — парировал Ланн, — и оба на твоей башке, аристократик. — Нет, он прав, Ланн, — голос Наполеоне истончился от напряжения. — Дай нам поговорить без свидетелей. Склонив голову к плечу, Ланн глянул на него, как на умалишенного. — Это, — он без стеснения ткнул в Антуана пальцем, — эмигрант‑роялист на службе у англичан. Нельзя оставаться с ним наедине и давать ему шанс себя убить. Наполеоне поднял ладони, защищаясь от его напора. — Полно тебе, Жано, — искоса глянув на Антуана, он растянул рот в улыбке. — Я доверяю Фелиппо, как самому себе. Непонятно было, то ли это такая шутка, то ли издевательство. В каждом его жесте проскакивало болезненное возбуждение. — Пусть хотя бы отдаст оружие, — насупился Ланн и от этого снова сделался похожим на растрепанного воробья. Его настырность одновременно и злила, и веселила. Не сдержавшись, Антуан фыркнул: — Генерал, внимательно посмотрите на своего командующего. Я могу придушить его голыми руками, мне для этого никакое оружие не нужно. Повисла пауза. Наполеоне и Ланн переглянулись. Ланн отчетливо скрипнул зубами. — Вот видишь, я же говорил! Фелиппо — мой старый друг. Смуглая ладонь Ланна многозначительно легла на рукоятку пистолета: — Я подожду снаружи. И если только хоть что‑то будет не так… — он угрожающе сдвинул брови. — Все будет хорошо, обещаю, — в мягкий голос Наполеоне вплелась усталость. — И попроси, пожалуйста, моего камердинера сварить нам кофе. Как только Ланн вышел, Наполеоне скрылся в глубине шатра и, пошуршав чем‑то в темноте, вернулся с подносом в одной руке и бутылкой в другой. — Будешь есть? — поинтересовался он обыденным тоном, словно они ужинали в школьной столовой. Завернутая в пергаментную бумагу курица пахла аппетитно, и Антуан невольно придвинул свое кресло к столу. — Ты всех парламентеров так угощаешь? — Нет. Воздух в палатке загустел. Наполеоне стоял совсем рядом, оперевшись рукой о стол. Худые пальцы нервно подрагивали. Антуан замер, не в силах оторвать взгляд от этой по‑женски изящной кисти. В вязком молчании повисло сейчас все то, что он ожидал услышать от Наполеоне при первой встрече: невысказанный упрек, горечь и сорок семь писем, оставшихся без ответа. — Прости меня, — тихо попросил Антуан, накрывая его ладонь своей. — За что? — За то, что не ответил тебе… На впалых щеках Наполеоне вспыхнуло два пятна, таких же пунцовых, как воротник его генеральского мундира. — Велико дело — двое глупых мальчишек разок поцеловались.— нехотя произнес он. — Мне не за что тебя прощать. — Ты признался мне в любви. А я… — Ну хватит! Он выдернул ладонь и заметался по шатру, то и дело откидывая волосы со лба. Он у меня на крючке, — с отвращением подумал Антуан, — но так будет лучше для всех. Видеть его смятение было невыносимо. Люди так странно устроены: Наполеоне много лет ждал этих слов — такова уж его натура: он чувствителен и самолюбив, — но, услышав их, испугался и не знает, что ответить. — Все в прошлом, да? — пришел ему на помощь Антуан. — Скажи, что прощаешь меня. Пожалуйста… — Конечно, — он коротко кивнул, пряча взгляд. — Я давно тебя простил, Антуан. Но ты пришел сюда не за моим прощением. В шатер вошел камердинер и неслышно опустил на стол две чашки кофе. Антуану пришлось дождаться, пока он выйдет, прежде чем ответить. — Эта история много лет отравляла мне жизнь. С тобой я поступил так же дурно, как и с самим собой. Для меня это очень важно. Вытащив пробку из бутылки, Наполеоне принюхался: — Арманьяк. Это Ланн принес… Хочешь? — Спасибо, мне лучше просто кофе. Наполеоне пожал плечами и обильно плеснул арманьяка себе в чашку. — Ланн этот — пренеприятная личность, — вырвалось у Антуана. — Он мой лучший друг. — Не лучший выбор… — У него в груди три пули, которые предназначались мне, — фыркнул Наполеоне. — Ты полагаешь, твои благородные английские друзья достойнее? А я вот прямо вижу, как они у тебя за спиной снисходительно посмеиваются над твоим акцентом. Он опустился в кресло напротив, щеки все еще горели чахоточным румянцем. Не дав Антуану ответить, он продолжил: — Видишь, как забавно получается: мы поменялись местами. Теперь ты оказался среди чужаков, которые никогда не примут тебя как своего. — Злорадство тебе не к лицу. — с досадой процедил Антуан. Наполеоне был прав. Все, кроме Уильяма, часто давали понять, он иностранец, чужой, что он не на своем месте. Сейчас Антуан понимал Наполеоне гораздо лучше, вот только… — Не вина англичан, что я оказался среди них. В этом виноваты такие, как ты. — Такие, как я? — Пустозвоны, Наполеоне, которые любили болтать о свободе, равенстве и братстве. Звучало красиво, но потом оказалось, что свободы вы хотели только для себя. Рот Наполеоне удивленно округлился. Антуан ждал взрыва возмущения, но он ответил тихо и серьезно: — А, пожалуй, ты прав. Все так и есть… Это было неожиданно. Возразить было нечего, но внутри скопилось столько отчаяния, злости и бессилия — кто‑то должен за это ответить или хотя бы выслушать. — Вы ненасытны. Все жрете и жрете. Даже себе подобных. Сколько там порубили голов? Якобинцам, жирондистам, фельянам, эбертистам… Я не силен в разновидностях республиканской швали, но все они орали от восторга, когда наши головы летели с эшафота. Никто из них не сообразил, что мадам Гильотине все равно, кто с ней ляжет, и что, когда кончатся аристократы, наступит их очередь. Ни в Париже, ни в Бретани я что‑то не заметил ни равенства, ни братства, ни тем более свободы. — Знаешь… — Наполеоне задумчиво вертел в руках чашку. — Я так грезил свободой… Гнался за ней, пока не понял, что это мираж. Никакой свободы не существует. Вообще. Мы все рабы своей природы. Само наше естество накладывает на нас оковы… Антуан не знал, что на это отвечать. Внутри клокотал гнев, пускаться в философские диспуты совсем не хотелось. Наполеоне тоже молчал, глядя перед собой. Сейчас он снова был похож на себя прежнего. Мальчику, жившему в мансарде, так нравилось между сочинением романов размышлять о свободе, совести и человечности. Жаль, что размышления закончились для него осадой Акры. Он выглядел юным. Он казался беззащитным. Антуан понял, что до сих пор считает его привлекательным, даже красивым. Взгляд невольно притягивала полоска белой кожи, которую открывал ослабленный галстук. Наконец, откинувшись на спинку кресла, Наполеоне со вздохом спросил: — Ну и что там в Бретани? Шуаны? — Богатые стали еще богаче, а бедные — еще беднее. Сделав большой глоток, он аккуратно вернул чашечку на блюдце. — Все так. Еще инфляция чудовищная, ассигнаты вообще ничего не стоят. Природа диктует человеку думать в первую очередь о себе, чтобы выжить. Жадность, злоба, похоть в любом из нас раздуваются до чудовищных размеров, если их не укротить. На это и нужны правильные законы. — И какой толк в правильных, как ты говоришь, законах, если вы их сами не соблюдаете? Когда Директорию не устроили результаты выборов, что сделал Баррас? — Аннулировал результаты. — Прищуренные глаза Наполеоне сверкнули торжеством, — И попросил прислать дополнительный корпус из Италии для подавления мятежа. Я отправил к нему старину Ожеро — самого яростного якобинца. Иначе было нельзя, тогда у власти оказались бы роялисты. Антуан невольно сжал кулаки. Глаза заволокло красным. Безумно хотелось стереть с его красивого лица выражение сытого торжества. — Ожеро и его ребятки не подвели Республику… — голос Наполеоне сочился самодовольством. — Ну еще бы! У вас ведь нет недостатка в «ребятках». Призыв‑то теперь постоянный, да? Мальчиков вроде младшего лейтенанта Бошана забирают в армию круглый год, чтобы тебе было кого скормить мамлюкам под Каиром. Очень удобно. — Вы с собой таких же мальчиков привезли, только с другого берега Ла‑Манша. Для чего? Чтобы они умерли за Джеззара‑Мясника? Не верю, что это тебе по душе. Почему англичане, Антуан? Почему? Ты же мог остаться в Бретани. Что ему ответить? Правда слишком неприглядна: в шуанском подполье все ненавидят всех. Они не могут договориться даже о совместном обеде, что уж говорить о чем‑то более серьезном. Но Наполеоне плевать на Бретань, и на все плевать, кроме себя самого. — Вы всех запытали, сожгли, отрубили головы… Никого не осталось в Бретани. — Вот это на меня, пожалуйста, не вешай, — гневно раздул ноздри Наполеоне. — Меня пытались туда отправить, я отказался от назначения. Сидел три месяца в Париже в нетопленной комнате, потому что не было денег на дров. Но в Бретань я не поехал. Я — солдат, а не каратель. — Это ты‑то не каратель?! Антуан аж задохнулся от такой наглости. — Не тебя ли, дружок, прозвали генерал Вандемьер?! Я что ли расстреливал безоружных из пушек у церкви Святого Роха?! Наполеоне отпил кофе и облизал губы. Медленно перегнувшись через стол, он приблизил к Антуану пышущее яростью лицо. — Я так понимаю, ты никогда не стоял перед безоружной толпой, — тихо произнес он, буравя Антуана взглядом. — Она куда опаснее людей вооруженных. Но среди тех, кто тринадцатого вандемьера пытался штурмовать Конвент, безоружных не было. И ты это знаешь. — Можно подумать, тебе не плевать на Конвент, Республику и прочую мишуру. Ты из тех, кто служит только самим себе. Наполеоне плавно качнулся назад, уперев кончики пальцев в столешницу. — Я все еще считаю Республику лучшей формой правления. Кроме того… — …Если к власти вернутся роялисты, они тебя вздернут, — не без удовольствия отчеканил Антуан. — Если… О, это проклятое слово! — расхохотался Наполеоне, — Знаешь, в чем ваша главная беда? Вы хотите остановить время, а это занятие безнадежное. Вы — прошлое. А прошлое всегда проигрывает будущему. Страшная для Антуана мысль. Все чаще она приходила ему в голову: и в Бретани, и раньше. Он всегда гнал ее от себя, чтобы не оказаться в петле в самой дешевой комнате на чердаке. — У нас больше общего, чем ты думаешь. Больше, чем можно заметить с первого взгляда. Почувствовав его смятение, Наполеоне сменил тактику. Он придвинулся ближе. Голос бархатный, мягкий и вкрадчивый — он почти шептал Антуану в ухо, соблазнительно улыбаясь: — Я уже говорил это раньше, повторю и сейчас: наша встреча не случайна. Это знак и для тебя, и для меня. Подумай о себе, Антуан. Хоть раз в жизни. Тот, кто поступает отвратительно с самим собой, не в состоянии помочь другим. Человеческий эгоизм иногда играет на руку всем нам. — Что это значит? — Отдай мне Акру. Я все устрою. Получишь чин не ниже бригадного. Ты сможешь изменить что‑то, только если окажешься среди своих… Антуан ударил по столу так сильно, что так и не тронутая курица подпрыгнула на столешнице. — Они мне не свои! — заорал он в лицо Наполеоне. — Все эти ваши Бошаны и Ланны! Нет более чуждых людей на всем белом свете! Наполеоне не отшатнулся, не дрогнул — замер, надменно покривив рот. — Знаешь… Есть какая‑то злая ирония в том, что Бошаны и Ланны закрывают от пуль не тебя, а какого‑то корсиканца. Это ведь твой народ. Все так неправильно… На плечи вдруг легло долгожданное облегчение. Он чуть не забыл, зачем пришел. Наполеоне всего лишь пытается сделать то, что Антуан задумал сделать с ним — аккуратно взломать, как заржавевший замок. Но взломщик из него такой же плохой, как и… — Ты часом не пишешь ли до сих пор романы, дружище? — он широко улыбнулся. — Сценка прямиком оттуда. Старые враги встречаются, и главный герой убеждает злодея перейти на свою сторону. Наполеоне ошарашенно моргнул. — Ну… — Не‑ет, — изумленно протянул Антуан, — Не может быть! Пишешь? Роман? Нет, не верю! Насупившись, Наполеоне надолго замолчал. — Если продолжишь хихикать, я заставлю тебя его прочитать, — пригрозил он, в конце концов распуская лицо в улыбке. — И каков сюжет? — Очень простой и жизненный: Клиссон служит в армии. Он встречает прекрасную Эжени, влюбляется в нее. Они женятся, у них рождается дочь, а потом Клиссону нужно ехать на войну. Эжени сразу же забывает о нем и затаскивает к себе в постель красивого гусарского капитана по имени… Да нет у него имени, это второстепенный персонаж. Довольно невыразительный, надо сказать. Люди часто претендуют на то, чтобы быть сложными, уникальными, а сами похожи на картонные фигурки — все вырезаны по одному шаблону: ни одной собственной мысли, ни одного оригинального поступка… — Что же было дальше? — Дальше… Они трахаются, трахаются… На глазах у всего Парижа. Что довольно бестактно с их стороны, — горестно усмехнулся Наполеоне, — А потом муж обо всем узнает. — И? — Дальше… Они трахаются, трахаются… На глазах у всего Парижа. Что довольно бестактно с их стороны, — горестно усмехнулся Наполеоне. — А потом муж обо всем узнает. — И? — Нет никакого «и», сюжет банален. А роман бездарный. Сочинительство, наверное, все‑таки не мое. Мне не хватает фантазии: жизнь подкидывает сюжеты покруче глупых любовных переживаний маленького человечка в военной форме. Лицо Наполеоне погасло, плечи опустились. Он уставился в опустевшую чашку и замолчал. Настало время сделать то, зачем пришел. Момент был самый подходящий. И шло все как по маслу. Антуан никогда не был на его месте: женщины ему не изменяли, потому что он не спал с женщинами, а мужчинам он не давал шанса изменить. Вообще не давал шансов — на любовь тоже. И все же он медлил, содрогаясь от того, что должен был сделать. Ладонью он пригладил складки расстеленной на столе карты. — Сидни Смит захватил ваши суда, шедшие из Каира. Осадные пушки, которые они везли, уже на стенах Акры. Без них стену не пробить. «Тезей» идет в Хайфу, и вашему гарнизону там не выстоять. Скорее всего, город уже взят. Ты в ловушке. На Родосе османы собрали достаточно людей, и переброска их в Акру — вопрос времени. А у тебя резервов нет. Только те, кого ты привел с собой. Снаряды и люди скоро закончатся. Наполеоне коротко всхлипнул, чернота зрачков в одно мгновение залила светлую радужку глаз. Из его горла вырвался глухой каркающий смех. — Так ты… для этого… Какой спектакль… Кофейная горечь разъедала рот, и от подступающей тошноты все поплыло у Антуана перед глазами. Желтое марево от свечей загустело, забило ноздри, не давая толком вздохнуть. — Я собой сейчас не горжусь… Но ты ведь тоже самое сделал. Разве нет? — Я предложил тебе что‑то. Что предлагаешь ты? — в черноте его зрачков задрожали отблески свечных огоньков. За эту нагую откровенность Антуан был ему благодарен. Если бы не Наполеоне, он, может, и не справился бы. Собственная задумка оказалась ему не по зубам. — Вернись в Каир. Оставь Сирию англичанам. — О, но если они захватили Хайфу, я не смогу этого сделать. — беззвучно рассмеялся Наполеоне. — Они пропустят вас обратно без единого выстрела. Даю слово. Хмыкнув, Наполеоне поднялся. Его пальцы аккуратно легли на бутылку с арманьяком. Очевидно, он хочет сделать большой глоток прямо из горлышка. Антуан на его месте хотел бы. На своем тоже. Если Наполеоне согласится, ему придется убедить Уильяма, а это может быть непросто. Если не невозможно. А слово он уже дал. Словно прочитав его мысли, Наполеоне спросил: — А это невероятно щедрое предложение исходит лично от тебя или от коммодора Сидни Смита? — От коммодора, — солгал Антуан, покрываясь холодным потом. — Но я не хочу сражаться против тебя. — Я это ценю, поверь. Но ты же не думаешь, что я дам тебе ответ прямо сейчас? Нет, он так не думал, но чувствовал, что все было не зря: Наполеоне сомневается. Это видно по его позе, по бегающим глазам. Грудь часто поднимается под наглухо застегнутым жилетом. Нужно просто чуть надавить. После того как завтрашний штурм разобьется о стены города. — Пришлю к тебе своего человека из местных. Антуан чувствовал, как по спине, щекоча кожу между лопаток, стекают капельки пота, словно он рубил дрова или таскал чугунные ядра весь день. Телом овладела чудовищная слабость, в глазах потемнело. Казалось, еще мгновение — и он самым позорным образом упадет в обморок. Наполеоне, видно, заметил его состояние. Он отодвинул полог шатра и спросил: — Тебе пора, да? К ним сразу заглянул встревоженный Ланн. — Проводи нашего друга, — выцветшим голосом приказал Наполеоне. Ланн окинул обоих цепким взглядом. — Сделаем, мой генерал. Антуан с наслаждением вдыхал прохладный ночной воздух. Если бы не тупая игла под ребрами где‑то слева, было бы совсем хорошо. — Фелиппо, — Наполеоне неожиданно крепко ухватил его за предплечье, — Я тоже не хочу с тобой воевать. Ты мне не враг. Подумай об этом. И… береги себя… Спускаться с Туронского холма было легче, чем забираться на него. Ланн шагал легко, насвистывая что‑то себе под нос. Антуан же едва успевал перебирать ногами. — Эй, погоди, дай передохнуть. Игла в груди больше не была тупой и при каждом вздохе кололась все сильнее и сильнее. Привалившись к краю траншеи, он прижал руку к ребрам. Ланн остановился и с тревогой заглянул ему в лицо: — Эй, ты чего? Только не вздумай тут и помереть. — Не дождешься, — огрызнулся в ответ Антуан. — Просто что‑то в бок стрельнуло. — Понимаю, — серьезно покивал Ланн. — Бонапарт довел? Это он умеет. Иногда поговоришь с ним, и аж трясет всего. Покачав головой, он достал из кармана трубку и кисет. Почему Антуан решил, что если встретится с Наполеоне лицом к лицу, ему станет легче? Вместо этого он затянул удавку на своей шее. А может, те самые оковы человеческого естества, о которых толковал ему Наполеоне, сдавили сейчас грудь. Табак в трубке Ланна замерцал огненными искорками. — Трясет? — переспросил Антуан. — Он мне сказал, что ты ему жизнь спас. Три раза. — Да? — не без удивления переспросил Ланн. — Наверное. Я не считал, сколько раз. Просто Бонапарт он… такой. — Знаю… — кивнул Антуан с усмешкой. — От него всех трясет. Ланн рассмеялся, поперхнулся дымом и закашлялся. Антуан постучал его по спине. Боль быстро прошла, оставив только легкую слабость. Они пошли по траншее в сторону крепости. Пухлый лейтенант Бошан не спал. Поставив фонарь на лафет, он увлеченно читал книжку. — Не забудь это, — осклабившись, Ланн протянул Антуану его белый флажок. — Оставьте себе, генерал. Пригодится. — Это вряд ли, — продолжил лыбиться Ланн. — Передавай мое почтение Джеззар‑паше и коммодору Сидни Смиту. Сделав пару шагов по направлению к крепости, Антуан обернулся: — Эй, Ланн, ты так и не сказал мне, где воевал… — Армия Восточных Пиренеев. Выдохнув, Антуан зашагал к крепости. — До встречи в Акре, Фелиппо, — раздался из темноты насмешливый голос Ланна. Громкий шорох за спиной заставил Наполеоне вздрогнуть и оглянуться. За столом, немного растрепанный Луи читал газету и ел курицу. — Ты что здесь делаешь? — Я устал, прилег отдохнуть, — он потыкал куриной ножкой в угол, где стояла раскладная кровать— задремал. А когда проснулся тут уже были вы с Фелиппо. Нарушать ваше уединение было бы невежливо. Внутри пузырем надувался страх. Не может быть, чтобы Луи слышал. А если слышал, то ничего не понял. Тогда почему он так отвратительно улыбается? — Надо послать кого‑то в Хайфу. Займись этим. Продолжив с аппетитом обгладывать куриную ножку, Луи плеснул в кофейную чашку арманьяк и выпил его залпом. — Надеюсь, у тебя хватит ума принять его предложение? — Ты меня плохо слышишь? Пошли немедленно гонца в Хайфу, — повторил Наполеоне. Луи поднял на него кипящие смоляной яростью глаза. — А ты что же, так и не сообразил, зачем он принес тебе эти газеты? — З‑зачем? — стукнул зубами Наполеоне. Его тряхнуло внезапным ознобом. Он выдернул газету из рук Луи. В глаза полезли заголовки: «Суворов принимает командование союзной армией», «Брешиа взята», «Казаки внезапным налетом осадили Бергамо». Кто-то заботливо обвел эти статьи грифелем. — Мы можем на надеяться на подкрепление. Республика вот‑вот потеряет Италию. Никому нет до нас дела, Наполеоне. Мы подохнем здесь. Из‑за тебя. — Заткнись! — сорвался на визг Наполеоне. Луи поднялся из-за стола и, сжимая кулаки, пошел на Наполеоне. Его голос дрожал от ярости: — Нет, уж послушай. Хоть кто‑то должен сказать тебе правду. Ты заманил нас сюда какими‑то сказками о поражении Британии на Востоке, но на самом деле Баррас просто хотел избавиться от тебя. Ты же блаженный, братишка. Как ты там сказал? «Маленький человечек в военной форме»? Жизнь — это тебе не глупый роман! Носишься со своими якобы великими идеями… И сам не понимаешь, зачем завел нас в сраную Сирию! И в этот сраный, — повторил он с особым удовольствием, — да‑да! Сраный Египет! Который ни на черта никому не нужен! Может, вместо этого тебе стоило просто завести дружка?! Наполеоне выронил газету. В глазах полыхнуло белым. — Что? — выдохнул он. Луи швырнул ему в лицо вторую газету. Крупные буквы сложились в слова, слова — в предложения: «Рыцарь рогов: Победа Ипполита Шарля над героем Итальянского похода». — Слушай, я пытаюсь представить, как именно ты признался этому малому в любви? «О, Фелиппо, милый! Поцелуй меня, я весь горю!» — жеманно протянул он. — или: «Чувствую, что не смогу жить без вас, мой прекрасный друг!» Теперь я понимаю твою жену! Ладонь обожгло болью. Луи вскрикнул. Наполеоне ударил так сильно, что его голову мотнуло в сторону, и он едва устоял на ногах. Он растерянно заморгал. Из правой ноздри потекла кровь. Наполеоне машинально потер ладонь. Изо рта вывалились слова: — Пошли гонца в Хайфу. Немедленно. Покачиваясь и держась за щеку, Луи вышел из шатра. Пузырь лопнул, оставив пустоту и невыносимую тишину. Наполеоне хотелось заорать, но голос пропал. С трудом наклонившись, он собрал с пола все газеты и вышел вслед за Луи. У ближайшего костра грелось несколько гусар из корпуса Жюно. Заметив его, они подвинулись, и Наполеоне присел рядом. Едва не опалив пальцы, он сразу сунул газеты в огонь. Пламя почти мгновенно превратило их в пепел. Если Фелиппо решил, что это что‑то изменит, он ошибается. Они возьмут город завтра. А дальше… Парижские сплетни не могут испугать того, кто не планирует возвращаться в Париж. По тыльной стороне ладони пробежал легкий зуд. Не без удовольствия Наполеоне почесался. Потом ещ и ещ. Зуд усиливался, и он скреб и раздирал ногтями кожу, пока не показалась кровь. Это вызывало дикое наслаждение — он просто не мог остановиться. И вдруг догадался: чесотка вернулась! Он подхватил ее еще под Тулоном и все никак не мог толком вылечить. В Тулоне он и начал что‑то понимать про то, как все устроено на самом деле. И именно там судьба впервые свела его с капитаном Сидни Смитом. Интересно, что это значит?