Аркаша и Мак

— Ну, Мак, ты даёшь. Аркаша-крёстный всегда выглядел несолидным, даже по-хорошему забавным: несуразный, кудряшки во все стороны, глаза ежиные, роста небольшого, ещё и на левую ногу припадает, когда забывает подложить в ботинок специальную пластинку, чтобы прибавить недостающие три сантиметра длины. Но сейчас его вид Маку не понравился. Суровый такой, серьёзный, без обычных смешинок в глазах. — Ты что же, крестник мой ненаглядный, думаешь, за мать некому заступиться? — серьёзно вопросил Аркаша, и привычная витиеватость его речи без улыбки тоже показалась совсем другой, зловещей. — Ну а что, — буркнул Мак и воинственно скрестил на груди руки. — Ремень неси, вот что. У Мака от неожиданности почти буквально челюсть отвисла. Ну, не совсем, конечно, но рот чуть приоткрылся. — Давай-давай, Макар Петрович, нечего тут. Аркаша деловито прошёлся по скрипучему полу, задёрнул шторы, и Мак наконец понял, что всё это всерьёз. По тому, как Аркаша его — Мака, Маковку, да хоть Морковку! — обозвал Макаром Петровичем, по тому, как окончательно и бесповоротно зашторил окно, по тому, как огорчённо прикусил губу и тряхнул кудлатой головой. Мак переступил черту, совершил недопустимое, и теперь пути назад нет. — Не принесу, — едва слышно сказал он. — Нет уж, будь добр, — решительно сказал Аркаша. Мак помотал головой. Понятно, деваться особо некуда, казнь будет приведена в исполнение, раз уж взрослые так решили, но самостоятельно подносить палачу ремень? Вот ещё! Аркаша окинул крестника внимательным взглядом, дёрнул уголком рта: — Понял, опростоволосился. Посягнул на честь и достоинство. Я, видишь, сорвался как был, совершенно не готов оказался. Он щёлкнул подтяжками и задумчиво поцокал языком. — Там в шкафу, — мрачно сказал Мак и кивнул на тонкую фанерную дверь, бугристую от многократных перекрашиваний. — Понял, принял, выполняю, — откликнулся Аркаша. Он проскользнул за дверь, а Мак остался сидеть на жёсткой тахте, колупая ногтем пятнышко смолы на штанине. Скрипнул шифоньер, звякнула пряжка. От мысли о том, что Аркаша возьмёт папин ремень, да ещё с такой целью, стало тошно. Мак зажмурился, чтобы не разреветься. Сам же виноват, доводил маму, трепал ей нервы… — Вот. Вроде сгодится, — смущённо сказал Аркаша. Мак заставил себя посмотреть на ремень — ярко-розовый, мамин. — Я там Петькины вещи трогать не стал, — продолжал Аркаша. — Угу, — буркнул Мак. — Куда мне? — Да вот хотя бы на тахту. И Мак улёгся, вжался всем телом в жёсткую обивку, спрятал лицо в сгибе локтя, чтобы хоть что-то было не на виду. Обида стегнула больнее ремня. Им хорошо говорить! За маму, значит, есть кому заступиться. А за Мака кто заступится? Кто защитит? Мама то работает, то пишет свою книгу, ночи напролёт стучит на древней машинке, до Мака ей нет дела. Папа вообще умер. Аркаша-крёстный, который раньше приезжал на праздники, полный сумасбродных поступков и подарков, и так же внезапно уезжал, теперь только и делает, что околачивается неподалёку. То мешок картошки притащит, то полочку прикрутит, то петли смажет, а на Мака по сути ноль внимания. — Мама тебя никогда не полюбит! — выкрикнул Мак и стиснул зубы, переживая очередной удар, болезненный и хлёсткий. — Она вон какая, а ты!.. — А я? — переспросил Аркаша. Сейчас должен был прилететь следующий удар, но его не было. — А ты замухрышка. Ты хромой. И… и… — Мак принялся хватать ртом воздух, стараясь найти слова пообиднее и не реветь. Не вышло. Разревелся. — А вот это, брат, уже нечестно, — сказал Аркаша. — Это правда! — всхлипнул Мак. — Ненавижу тебя! Пол застонал под неровными, чуть припрыгивающими шагами Аркаши. Тихонько открылась дверь маминой спальни, скрипнул дверцей шифоньер. Мак бестолково тыкался лицом в локоть, пытаясь найти хоть какую-то отдушину, но при этом не покидать укрытия. Вжухнули по карнизу шторы. — Ненавижу тебя, — прошептал Мак, когда тахта тяжело просела, а на макушку легла нерешительная рука. — Говоришь, папины вещи трогать не хочешь, а сам… а сам… Мама разве не папина? А я? Аркаша вздохнул как-то по-дурацки, с присвистом, и убрал руку. — Уйди, — попросил Мак. Сил оставалось совсем на донышке, их едва хватало, чтобы жить. Настырного Аркашу, конечно, не прогонишь, сейчас будет морали читать. Взрослые всегда так, плевать им, как ты себя чувствуешь. Можешь хоть сто раз внутри умереть, а в школу сходи, мусор вынеси, нотацию выслушай. Но Аркаша неожиданно встал, сдёрнул с вешалки свою дурацкую вельветовую куртку, которую носил круглый год. Мак услышал, как она стукнулась пуговицей о зеркало. А потом аккуратно закрылась входная дверь, и Мак остался один. Когда вернулась мама, он уже наплакался и успокоился. И даже уроки сделал, чтобы не было потом скандалов. А мама притащила полосатых пирожных в большой квадратной коробке, заварила душистый чай и говорила с Маком о школе и о работе, а о недавней ссоре и об Аркаше не говорила, будто ничего не было. Аркаша к ним ходить не перестал. Всё так же приносил скучные и нужные подарки, всё так же подолгу просиживал с мамой на кухне, а с Маком парой слов перекинется — и ладно. Один раз, когда Мак принёс из школы огромный фингал, Аркаша предложил сходить разобраться, но Мак отмахнулся с горечью: — За маму заступайся. Аркаша сразу как-то стушевался и ушёл раньше обычного. А через пару месяцев мама снова принесла пирожные, такие же полосатые, с шоколадно-сахарной глазурью. Разлила по чашкам чай, позвала Мака. — А что, Аркашу ждать не будем? — хмуро спросил он. — Он не придёт сегодня. Мак вскинул глаза на маму. Он уже слышал эту фразу, когда умер папа. Горло перехватил спазм, в ушах зашумело. — Понимаешь, Маковка, Аркаша — он хороший, — сказала мама, опускаясь на табуретку. — И он нам очень помогал с тех пор, как папа… Просто я встретила одного человека. Он тоже очень хороший. Мама говорила и говорила, а Мак ковырял пальцем полосатую глазурь. В нём плескались облегчение, горечь, обида и злорадство. Какое счастье, Аркаша жив! И так ему и надо, что мама выбрала другого. Но как же теперь всё будет? Как же память о папе? На следующий день Аркаша встретил Мака возле школы. Пластинку в ботинок он, конечно же, не подложил, подпрыгивал смешно по битому асфальту и махал рукой, привлекая к себе внимание. Узкое лицо казалось встревоженным. Мак сбежал по ступенькам, поскорей отмахнувшись от товарищей. Нет, Аркаши он не стеснялся, хоть и наговорил ему тогда про хромоту. Просто понимал, что разговор предстоит неприятный, вот и подхватил крёстного под локоть, потащил прочь от школы. — Ты извини, что я сюда заявился, — сказал Аркаша и виновато тряхнул своей бараньей чёлкой. Мак понимающе кивнул. Наверное, мама не объяснила ничего толком. У неё так бывает. — Не ожидал, да? — спросил он, и Аркаша согласился: — Не ожидал. — А я говорил, она тебя не полюбит! — неожиданно мстительно воскликнул Мак. — Ты для неё так просто, она на тебя и не смотрела никогда. Она замуж выходит. А ты… Мак поперхнулся словами, не стал говорить, что мама Аркашу использовала, пока в доме не было нормального мужчины. Он же наверняка сам понимает! — А ты можешь больше не приходить, — еле слышно договорил Мак. Глаза зачесались от злых слёз. Ну почему всё так? Почему не могло быть по-прежнему? Он ведь любил Аркашу, радовался его внезапным наездам и нелепым подаркам вроде старинного фотоаппарата или набора пахучих эбонитовых палочек. Зачем всё так по-дурацки переломалось, а теперь заканчивается? Папа — тот хотя бы просто умер, быстро и бесповоротно, не успев дать поводов для горькой ненависти. У Аркаши сделался совсем несчастный вид. — Ну что?! — выкрикнул Мак. — Она тебя не любит! Мои соболезнования! — Понимаешь, брат, какая ситуация… Аркаша вынул из кармана куртки конверт и протянул его Маку. Внутри оказался свёрнутый вчетверо машинописный лист. «Дорогой мой Маковка! Я не смогла сказать тебе этого лично, потому что струсила. Вернувшись сегодня из школы, ты меня уже не застанешь. Счастливая мать — это лучшее, что может быть у ребёнка. Я долго отбивалась от этой мысли, но наконец поняла, что не вижу иного выхода. Я могла бы пожертвовать собой ради тебя, но тогда ты получил бы меня несчастную. Верю, что ты этого не хочешь. Я люблю Сергея Анатольевича, но он пока не готов принять чужого ребёнка. Я не хочу ломать ни тебя, ни его, ни себя. Я просто хочу снова жить, понимаешь? Знаю, как ты любишь и уважаешь Аркашу, и верю, что оставляю тебя в надёжных руках. Я обязательно буду вас навещать, а со временем всё переменится. Ты подрастёшь и угомонишься, Сергей Анатольевич свыкнется с мыслью о тебе…» Листок выпал из рук и улетел, подхваченный ветром, в канаву. — Мне очень-очень жаль, Морковка, — грустно сказал Аркаша.