Аркаша и Мак

Аркаша въехал как-то очень просто и незаметно. Когда пришли, открыл своим ключом — бывшим маминым, Мак узнал брелок с крошечными счётами: жёлтая рамка, красные и синие бусины, всё подвижное и настоящее — и привычно повесил куртку на вешалку возле зеркала, потом сразу же двинулся на кухню, зашумел там водой, загремел посудой. Выглянул с картофелиной в одной руке и ножиком в другой: — Хочешь жареную или пюре? А Мак весь задеревенел внутри, не закаменел, как в книжках пишут, а именно задеревенел. Камни хоть холодные, а дерево — никакое. Вот и Маку было никак, пока он думал о ключах. Что же, мама, выходит, себе ключей не оставила? — Эй, Маковка! Аркаша переложил нож в руку с картофелиной и пощёлкал пальцами, привлекая внимание. — Да всё равно, — устало ответил Мак. — Значит, будет жареная. Аркаша постоял немного на пороге, будто ожидая возражений. — Мне уроки делать надо, — сказал Мак. — Ты зови, если вдруг что, я в точных науках кое-что понимаю. Мак промолчал, грохнул ранец на скрипучий паркет, выдвинул из-за письменного стола стул, шаркнув ножками. Аркаша исчез на кухне, и оттуда снова донёсся шум воды. Задача не сходилась, цифры плясали перед глазами, а потом и вовсе поплыли фиолетовыми чернильными кляксами. — Ну, брат, это не дело, — сказал Аркаша, и Мак обернулся, глянул с бессильной злостью. — М-да. — Аркаша невозмутимо проковылял к столу, взял тетрадку, бережно погладил волнистые от слёз страницы. — Это, сам понимаешь, никуда не годится. За это нам с тобой пару влепят. — Отдай! — выкрикнул Мак и выдернул тетрадку из его рук. — У тебя там, во-первых, плюс вместо минуса, а во-вторых, семёрка в единицу превратилась. Поправь — и сам увидишь, как всё сойдётся, — сказал Аркаша. — Только надо бы это дело всё равно начисто переписать. Есть новая тетрадка? — Только в линейку, — всхлипнул Мак и окончательно разревелся, уронив голову на стол. — Ну, Морковка… Аркаша, наверное, укоризненно покачал головой. По интонации это было слышно. Маку хотелось закричать, что он не виноват. Ни в том, что дома не оказалось запасной тетрадки, ни в том, что мама не полюбила Аркашу, ни в том, что она сбежала, ни в том, что Аркаше теперь приходится быть нянькой. Но на самом деле Мак не был виноват лишь во втором, да и то с натяжкой. Был бы к Аркаше поласковее — глядишь, и не стала бы мама искать себе всякого Сергея Анатольевича. Вышла бы за крёстного, жили бы втроем… Мак стукнулся головой о столешницу, наказывая себя за недальновидность. Стукнулся было снова, но между столом и лбом легла Аркашина ладонь. — Не такая уж большая беда, чтобы из-за неё о стол убиваться. Давай-ка ты умойся и выдохни, я сейчас. Мак уже умылся, успокоился, решил задачу — действительно, плюс вместо минуса и семёрка вместо единицы, всё сошлось — и даже попытался зазубрить стихотворение, а Аркаша всё не шёл. Одиночество накатило мощной волной, заставило лечь на тахту и свернуться калачиком, замотаться в одеяло, чтобы создать хоть какую-то иллюзию защищённости. Все ушли! Сначала папа, потом мама, теперь вот даже Аркаша. Никому Мак не нужен, всем только мешает… Да если Аркаша вернётся, Мак ему в жизни слова поперёк не скажет! Будет слушаться, будет любить — как раньше. Может быть, даже обнимет. От скрипа входной двери ёкнуло сердце. — Морковка, я примчался тебя спасать! — объявил Аркаша. Мак с головой занырнул в одеяло. Вернувшегося Аркашу хотелось стукнуть, а не обнять. — Ну, примчался — это громко сказано, конечно, — смущённо поправился Аркаша и подошёл к тахте, нарочито сильно хромая. — Ты чего, Морковка? Не дождался? Зачах от горя? — Уйди, — сквозь зубы попросил Мак. — Эх ты… Мак услышал шелест тетрадки и ещё какой-то тяжёлый звук, будто Аркаша поставил на стол мамину любимую стеклянную вазу. Выглядывать из одеяла не хотелось. — Я пойду разберусь-таки с картошкой, — сказал Аркаша. Маку бы полагалось встать и переписать задачу начисто, но он лежал, тихонько колупая ногтем тахту. Зашипела, заплевалась маслом, запахла душисто картошка, и от этого почему-то стало горько и обидно. Ну какая может быть картошка, если мама уехала? Мак саданул по тахте кулаком. И Аркаша этот тоже… Чего он веселится, чего скачет по чужой квартире? Его же бросили, ему на шею подкидыша повесили! Почему он не возмущается, почему не ругается, в конце концов? Аркаша не сказать чтобы веселился, просто насвистывал сквозь зубы по давней своей привычке, но Маку и этого хватило, чтобы возмутиться. Наконец шкворчание поутихло, Аркаша проковылял из кухни в проходную комнату, служившую гостиной и спальней Мака, и бесцеремонно потыкал пальцем одеяло: — Вставай, Макарошка. — Отстань, — угрюмо откликнулся Мак. — Не голодный? — спросил Аркаша. — Ну, это пройдёт. Он скрипнул стулом, зашуршал чем-то. В тетрадках, что ли, роется? Маку хотелось крикнуть, чтобы не трогал, но толку? Взрослые всегда так. Думают, раз человек маленький, за него можно решать, а станешь запрещать — назло продолжат. Вот Мак, когда ещё плохо разговаривал, обижался, что его сокращали до Маковки, думал, морковкой обзывают. Топал ногами, кричал, что он никакая не морковка. И что? Подхватили, укрепили, так и зовут теперь. И с тетрадками то же самое будет. Попробуй заикнись, чтобы не трогали, доберутся до тетрадки со стихами и мыслями и перетрогают так, что потом в руки брать не захочется. Что-то зашуршало-заскрипело подозрительно знакомо, будто ручкой по бумаге. Мак выглянул возмущённо из-под одеяла — и точно! Аркаша, склонившись над столом и смахивая налезающую на глаза кудлатую чёлку, писал что-то в новенькой тетради с зелёной обложкой. Мак сел, выпутавшись из одеяла, и тахта его выдала, заскрипела. — Иди ешь, — сказал Аркаша, не оборачиваясь. — Я сейчас. Мак подошёл, заглянул через плечо — задача! — Так нельзя! — Это почему же? — удивился Аркаша, старательно выводя ответ. — Я должен сам. — Так ты и так сам, я только переписываю. И почерк я здорово подделываю, а? — Не надо за меня переписывать. — Я только сегодня. Аркаша наконец обернулся — чужой, непонятный, снова весь серьёзный, как в тот раз, когда выдрал. И снова Мака захлестнуло одиночеством, самой страшной его разновидностью, той, которая не пропадает, даже если находишься среди людей. Нижняя губа задрожала. Аркаша подул на листок, убеждаясь, что чернила совсем высохли, аккуратно закрыл тетрадку и положил её на учебник. Только теперь Мак заметил непонятный предмет — большой стеклянный шар с алой розой внутри. Вот что тогда стукнуло, а он-то думал, ваза. Аркаша перехватил его взгляд, взял шар со стола и осторожно покатал в руках: — Голова моя дырявая! Подарок приволок и забыл. Мак бережно принял из его рук шар — тяжёлый! — и спросил: — А что оно такое? — Кто бы знал, — усмехнулся Аркаша, и в глазах его наконец появились привычные искорки. — Наверное, пресс-папье. Красивое, а?