Аркаша и Мак

Жизнь потянулась вяло и размеренно. Мак ходил в школу, делал уроки, даже в самодеятельности участвовал: он неплохо декламировал, вот и записался на конкурс талантов, чтобы хоть чем-то заткнуть появившиеся с уходом мамы дыры. Аркаша теперь почти всегда был дома: готовил, прибирал, даже шторы менял. Мама удосуживалась их постирать, может быть, раз в два года, а Аркаша — примерно раз в неделю. Наверное, он тоже латал таким образом свои душевные раны. Иногда после занятий Мак шёл по трамвайным путям к скверу, а оттуда — по тенистой улице, глупо надеясь, что мама вернулась. Но окна и двери были по-прежнему заколочены, а дома ждал отвратительно осведомлённый Аркаша. Мак перехватывал его проницательный взгляд и раздражённо кричал: — Что?! Я не прогуливал! Концерт самодеятельности приближался, а с ним набегал и мандраж. Аркаша, разумеется, заметил, спросил: — Что это ты, Маковка, в таких всклокоченных чувствах? — Ничего, — буркнул Мак. Делиться с Аркашей совершенно не хотелось. Мак даже не репетировал дома, только в школе. Конечно, глупо делать из конкурса какую-то тайну, но кипевший в Маке протест против взрослого мира в целом и против Аркаши в частности утверждал, что нужно хоть что-то из своей жизни оставить при себе. Аркаша и так влез и всё порушил, обойдётся. Правда, накануне сказать всё-таки пришлось. Аркаша, радостно насвистывая, плюхнулся на раскладушку, закинул руки за голову и спросил, разглядывая потолок: — А что, Макрелька, не отправиться ли нам с тобой в кино? Или вот хотя бы в цирк. У меня как раз есть контрамарки. Давай завтра и махнём, а? — Не хочу, — буркнул Мак. — А через не хочу. Аппетит, Маковка, он во время еды приходит, слыхал? Давно пора тебя встряхнуть, а то слежался весь, скукожился, пылью обрастаешь. Что за жизнь такая — никаких развлечений? — У меня есть развлечения, — процедил Мак. — Ходить к заколоченному дому? — спросил Аркаша и смутился. — Прости. — Я завтра не могу, — отчеканил Мак. — У меня концерт. — Да ты что! — Аркаша сел, и раскладушка отчаянно заскрипела. — Какой, где? — В школе. Конкурс талантов. Мак уже пожалел, что ляпнул, но деваться было некуда. — Ух ты! — обрадовался Аркаша. — А с чем ты выступаешь? — Декламирую, — мрачно отозвался Мак. Не хватало ещё, чтобы попросил прямо сейчас продемонстрировать! Но Аркаша пошёл дальше. — Я, конечно же, приду, — объявил он. — Спасибо за приглашение, хоть и позднее. К счастью, я не ангажирован. — Не надо приходить! — всполошился Мак. — А что, мероприятие разве закрытое? — расстроился Аркаша. Мак увидел возможность сделать ему больно и с удовольствием ею воспользовался. — Открытое, просто я не хочу, чтобы ты приходил. Я тебя стесняюсь. Аркаша скукожился, как посыпанный солью слизняк, поджал губы, побарабанил пальцами по колену и наконец изрёк: — М-да. Что ж, похвальная откровенность, Маковка. Любой другой струсил бы и поставил себя в неловкое положение. Понять по его лицу, сарказм это, горькая ирония или нечто другое, было невозможно. Мак взял было из кофра книжку, чтобы отвлечься, тут же передумал, зашвырнул её в дальний угол и воскликнул: — Всё настроение перепортил! Аркаша промолчал. На следующее утро он привычно соорудил завтрак — подгорелые сырники с жидкой сметаной и клубничным вареньем. Маку это надавило на совесть, и та вылезла противным комком в горле, принялась нашёптывать, что надо пригласить Аркашу на концерт или хоть извиниться. Мак не стал делать ни того ни другого. Через силу поел, оделся, сдёрнул с вешалки парадную рубашку. — Галстук-то хоть есть? — спросил Аркаша. — Чтецам положен галстук. — Нет, — буркнул Мак, старательно складывая концертную рубашку. Аркаша полез в свой чемодан, выудил оттуда три галстука — пыльно-розовый в полоску, бордовый в розочку и ужасный горчично-зеленочно-красный в ромбик — и вопросительно помахал ими перед Маком. — Ни за что! — воскликнул Мак. — Да, согласен, слишком кричащие. Погоди-ка. Аркаша ушёл в родительскую спальню, пошумел шифоньером и вернулся, торжественно таща шёлковый синий галстук. — Папин, — прошептал Мак. — Для хорошего дела. Он одобрил бы. Аркаша потянулся, завязал Маку галстук, аккуратно расправил узел, отступил и удовлетворённо кивнул. — Я буду переодеваться, — запротестовал Мак. Аркаша ослабил узел, осторожно стащил галстук и показал, как затянуть его снова. Мак вдруг почувствовал горькое, всеобъемлющее одиночество. У остальных в зрительном зале будут семьи, а у него? Даже Аркаша — и тот не придёт. Мак сунул свёрток с одеждой в ранец, пошёл было обуваться, оглянулся на Аркашу. Может, всё же пригласить его? — Давай, ни пуха. — Аркаша ободряюще хлопнул Мака по плечу. — Угу… Стремительно пролетели уроки — всего четыре по случаю концерта. Зрители стекались в зал, артисты толпились в закулисье. Кто-то бубнил свои реплики, кто-то шумно топал, повторяя танцевальные шаги, кто-то дудел в тромбон. Мак то и дело уворачивался от мягких мячиков для жонглирования и от громоздких самодельных кринолинов. Рука всё тянулась к галстуку и теребила узел. — Где змея? Кто взял змею? — разорялась наряженная в бабкины подштанники и наверченную из полотенца чалму Курепкина. Она собиралась изображать из себя факира. Мак выглянул в щёлочку за задвинутым занавесом, чтобы пощекотать себе нервы. Ух, сколько народу! И все болеют за кого-то другого. Мак отступил к стене, чувствуя себя неописуемо жалким и глупым. Подумаешь, стихи! Вон у Курепкиной целая змея, у Бабушкина дрессированный филин, Мотька жонглирует… Единственное верное решение наконец созрело в голове, и Мак кинулся разыскивать конферансье, чтобы вычеркнуть себя из программы. Конферансье, Макоткин из десятого, стоял вместе с осветителями, музыкантами и прочими организаторами возле гипсовых колонн. Мак двинулся к ним — и замер, разглядев за крайней колонной знакомую несуразную фигурку. — Ты что здесь делаешь? — громким шёпотом спросил он, дёрнув Аркашу за рукав. — Болею за единственного крестника, — сказал Аркаша и старательно пригладил чуть меньше обычного растрёпанные патлы. — Ты не переживай, Мак, я тут в уголке постою, никто не увидит. У Мака внутри всё нехорошо задрожало, и он сердито сказал: — Иди в зал, раз пришёл. Аркаша поправил ему галстук и покачал головой: — Я пришёл поддерживать, а не позорить.