Воспоминания

Его окружали многие люди – подчиненные, коллеги, знакомые, должники, родственники, женщины… Но его душа принадлежала только ему одному, он бережно охранял свое личное пространство от всех, окутав себя туманом тайн и загадок, никого к себе не подпуская. Никто не знал, каков он на самом деле, настоящий. Не было ни задушевных друзей, с которыми можно потянуть пивка после работы; ни верной жены, которая по божески орудует на кухне; ни детей, задорно ползающих по широкой спине с писком «Папа, папа!». Даже собак и кошек у него не было. Была лишь сестра-наркоманка, старая мать, да племянник. Но все они жили где-то там, далеко, в какой-то параллельной вселенной, лишь изредка появляясь у него на горизонте. По чувству родственного долга он любил их, даже свою непутевую Аню, которую угораздило спутаться с отбросом общества. И все же предпочел засадить ее за решетку. Надолго. Не заботясь о том, каково ей там будет. «Сама виновата, дура конченая! Я пытался». Его вполне устроило такое оправдание своему поступку. И мать с племянником… Как часто он забывал позвонить, а уж тем более заехать. Как редко его интересовало здоровье пожилой женщины и успехи племяшки в школе… В этом случае оправдание было другое: «Работа занимает много времени». Он казался сухой сволочью и совершенно не стеснялся носить это амплуа. Предпочитал строить приятельские отношения, основанные на долге, страхе и финансовой зависимости. У любовниц даже имен не запоминал – неинтересны они ему были как личности. С подчиненными по-товарищески пил водку, не забывая придерживать их за шипастые ошейники. С прочими коллегами был на «ты мне, я тебе», хоть и демонстрировал призрачное подобие дружбы. Просто ему важна независимость. Он должен был убедиться, что если завтра ему подарят пулю в лоб – никто не будет в истерике кататься по его хладному трупу. Нечего было жалеть. Несмотря на все это, он не чувствовал себя одиноким. Никогда не думал, что его доселе бетонные установки по жизни однажды попрут против него. И что он не сильно-то и сопротивляться будет. Может, ему действительно надоела собственная черствость по отношению к самому себе? Или просто она оказалась очень сильна, раз смогла раздавить его неприступность, сделать трещину в тщательно построенной броне? Для других он оставался такой же скотиной, с теми же зверскими убеждениями. Хотя все уже давно знали. И продолжали уважать и бояться. Да ему собственно плевать было. Плевал он и на то, что она сделала его уязвимым. Он впустил ее в свой внутренний мир и не собирался выпускать. «Потому что я понял, как это – жить человеком». *** … Она прощалась с ним в слезах, не желая отпускать лацканы его пиджака. Голос дрожал как у запуганной девочки, без конца повторяя «Я не хочу уезжать». Он не отнимал губ от рыжей макушки и лишь шептал в ответ «Ненадолго». Просто так надо было. Ее необходимо спрятать, пока он не найдет и не вырвет сердце у того, кто посмел посягнуть на ее свободу, и теперь угрожает ее жизни. Он обязал ее поехать туда, чтобы он сам не нашел. Он не должен знать, где она будет ждать развязки. Так безопаснее. Иначе он просто не выдержит без нее, несмотря на внушительную силу воли – за ней поедет. - Пора, – с тоской сказал он, нехотя отстраняясь от нее и опуская глаза. – Такси уже подъехало. Заберешь сына – и в аэропорт. Не забудь избавиться от телефона. Она лишь сухо кивнула. Открыла входную дверь и шагнула на полуосвещенный пролет в никуда. Даже не стала поворачиваться. И правильно сделала, иначе он бы схватил ее за руку, заставил остаться… Нет, не пойдет он на такой риск. Дверь тяжело захлопнулась. Он еще долго попирал спиной коридорную стену, с отупением рассматривая массивную дверь квартиры. Все надеялся на что-то. Может на то, что она вернется? И сам же знал, что нельзя ей возвращаться. Пока, во всяком случае. Его взгляд скользнул по гардеробной вешалке и вдруг зацепился за забытый ею шарфик. Белый, с еле заметными полосками голубого цвета. Который он сам же и подарил на день ее рождения, а она носила его постоянно. Забыла частичку себя. А может специально оставила? Ему захотелось завыть от внутреннего опустошения, которое вытрясло из него всю душу. От одиночества.