1941-1942

Долго ли я бежала? Не помню. Моё сердце билось так быстро, будто бы оно скоро выпрыгнет из груди и упадёт на эту мерзкую землю, где всего за месяц уже пролилось столько крови. Я бежала в сторону дыма и огня, который, однако, исходил со стороны моего домишки. Неужели это мерзкий фриц, Томас, поджёг мой дом, мой единственный кров, с которым были связаны все детские воспоминания и не только? За что? За то, что я не спала несколько суток, лечила его и спасла от смерти? Тем более пожертвовав своей честью перед Ильёй, который считает меня отныне немецкой подстилкой. На войне становится ясно только одно: враг не пожалеет тебя, и ты его не жалей. Илья… За что ты так со мной? Неужели у тебя не осталось совсем никаких чувств? Или их и не было никогда? В моменты такой жестокости, как война, хочется одного: чтобы тебя обняли и сказали, что всё будет хорошо. Даже если на самом деле это не так. Важно быть хоть кому-то по-настоящему нужным. Иначе зачем всё это? Пробегав мимо таких до боли знакомых деревенских мест, окруженных врагами, которые кричат что-то неприличное или же могут просто убить тебя от скуки, становится страшно. Я не помню, как я так быстро добежала, но обрадовалась только одному: горит не мой дом! Горел дом Алёнки. Моей соседки и моей спасительницы. Ком застрял в горле. Немцы кружили с огнемётами вокруг её маленькой избушки, громко крича. Среди всех немцев я увидела Томаса и Йоханна. Нет… Внутри Алёна! Они заперли её и сжигают заживо. Изверги… Но за что? Я не из тех, кто терпит издевательства над другими, тем более такие звериные, я вижу впервые. Катерина кинулась к Йоханну и схватила его за плечи. Девушка задыхалась от запаха дыма, от боли и от ненависти к немцам. Карие глаза устремились на неё. Он со всей силы оттолкнул девчонку от своего «напарника». Йоханн лишь улыбался. Этот нелюдь не способен на что-либо человечное. Также, как и Томас. Но Томас не улыбался. Более того, в его глазах Екатерина не разглядела ничего, как бы ни пыталась. Её лицо залило краской от злости и от паники. Алёна… Неужели ты там? - За что? Объясни… - крик Катерины был похож на жалобный вой волка. Йоханн лишь скривил лицо, мол, противна ему русская речь. Тогда я повернулась к Томасу с надеждой в глазах, который, знает язык «врага», как он выразился. - Ты спрашиваешь за что? Я обязан ответить? Мы можем хоть всю деревню сжечь, мы воюем. – до чего же у него были жуткие в этот момент. Казалось, что этот, вроде ещё молодой парень, не видел ничего счастливого в своей жизни. И правильно. Он недостоин этого. Недостоин… Он ещё что-то говорил своим паршивым акцентом и пытался поднять меня с земли, но я не поддалась. Я лишь смотрела на догорающий дом Алёны. От которого скоро останется пепел. Йоханн что-то прошипел своим солдатам и они пошли в сторону дома. Я поднялась с холодной земли и раздражённо стряхнула с себя пыль. Собираясь уходить, чтобы не видеть это отвратительное зрелище, я услышала душераздирающий крик. В нашу сторону и сторону дома бежал немолодой человек, в полицейский форме. Я сразу узнала его, но как же была неприятна для глаз его форма. Это был отец Алёнки. Он подбежал к выходящим из дома солдатам, на руках которых была Алёна. Точнее её остатки. Её обгоревший труп выглядел омерзительно. Они бесцеремонно швырнули её тело на землю, рядом с которым тут же упал рыдая её отец. Её платьице полностью превратилось в пепел и она была почти нагая. Её маленькие ножки стали чёрные, а руки были в крови. Глаза Алёнки были открыты, в них читался неописуемый страх и боль. Мне показалось, что она смотрела прямо на меня. Её чистые, светлые и голубые глаза… В которых всегда была искра-теперь погасли навсегда. Она была единственной у своего отца… Была. Я подошла к её рыдающему отцу, положила ладонь ему на плечо, а затем посмотрела на Алёнку и прошептала: - На твоём должна была быть я. Спасибо, что спасла мне жизнь. Слёзы покатились сами с моих глаз, но плакать мне не хотелось. За этот месяц я выплакала всю свою боль. Отец Алёнки продолжал кричать и дёргать её тело, будто бы она сейчас проснётся. Но нет… Никогда. Для неё война закончилась, а для нас только начинается. Всё это время Йоханн и Томас стояли позади нас. Посмотрев на своего «сожителя», надеясь найти хоть одну эмоцию на его лице от такой сцены. Нет. Томас видел всё это, но я не видела в нём ничего. Ничего, чтобы могло показаться на его лице. Он был пуст. Ему было плевать. А Йоханн смотрел на всё это с презрением. Он внезапно подошёл к отцу Алёны и хлопнул его по плечу. - Du arbeitest gut fur das Reich. Aber deine Tochter ist eine Verraterin. Sie ist mit partisanen verbunden. Alles ist ehrlich. – Ты хорошо работаешь для Рейха, но твоя дочь – нет. Она предательница и была связана с партизанами. Всё честно. Тот лишь посмотрел на него со слезами на глазах, но ничего не сказал. Йоханн улыбнулся и, заведя руки за спину, пошёл прочь, оставив отца один на один с дочерью. Я посмотрела на Томаса. Он также стоял неподвижно, но увидев мой взгляд на себе, вдруг сказал: - Иди домой. Мне начинало казаться, что его голос приобрёл мягкость. Но, вероятно, всего лишь казалось. Катерина пошла домой, как и было велено. Полностью опустошённая и не знавшая, как существовать дальше, она всхлипнула. Войдя в дом, девушка, первым делом, умылась холодной водой из бочки во дворе, тщательно промывая глаза. Наивная… Как будто ты смоешь воспоминания и то, что видела на протяжении месяца. У всех ли есть раны, которые невозможно излечить? Безусловно. По крайней мере, боль от потери близких не стихала, а время лишь учило жить с этой болью. Но возможно ли учиться вечно? Нормально ли каждый день видеть, как вокруг тебя люди умирают? Да и не просто так. Их убивают те, кто возомнил себя вершителями чужих судеб. На самом деле они никто. Им нет названия и даже оправдания нет. Я часто задумывалась о смысле жизни. Мы живём только для того, чтобы выучиться, работать, оставить после себя потомство и умереть? Некоторым суждено умереть не от старости и даже не от своей руки, а от чужой. Погибнуть от руки врага-наихудшая гибель. А существует ли перерождение? Вдруг, прямо сейчас, Алёна стала красивым мотыльком, который освещает темноту, как и она в этой жизни? Я никогда не видела её хмурой или злой, а всегда весёлой. До войны... А точнее до того, как её отец стал полицаем. Ведь предательство меняет всех. С этими мыслями я пролежала на кровати довольно долго, смотря в одну точку. Достав крестик из-под воротника, я поцеловала его. Нельзя сказать, что я верила в Бога, но и в то, что не верила тоже. Когда ты остаёшься одна на белом свете, единственный, кто у тебя есть – это Бог. И эта вера живёт в твоём сердце и так ты не чувствуешь себя совсем одиноким. - Крест? Ты же комсомолка. – удивлённо сказал вошедший Томас. Я дёрнулась от неожиданности и спрятала крест под воротник. У меня не было никакого желания с ним беседовать, но и ссориться тоже. После сегодняшнего, я поняла, что они способны на всё. Они также без сожаления подожгут и мой дом. И меня… Он смотрел исподлобья, выжидающе. - Комсомолка. Исключение из правил. – сказала безразлично я. Он поджал губы, нагло ухмыльнулся и достал из кармана свой крест. Он был из серебра, а сам крест был обделан черепами. - Я не знала, что такие, как вы, идут воевать «с Богом», после ваших поступков… - я прикусила язык. Лучше вовремя замолчать. - Это он с нами идёт. Ваш Бог покинул вас ещё в 1917, когда к власти пришли большевики. – он злил меня своими словами и ему это нравилось. Он решил поговорить со мной? Но с чего бы это? Сначала ни во что не ставить, а затем беседовать… Я молчала. - Молчишь, потому что я прав. – улыбнулся самодовольно он. Какой же он был… Под его симпатичным внешним видом скрывалась гнилая и безжалостная тварь, которая не пощадит никого. Откуда в человеческой душе столько ненависти? Не оттого ли, что его когда-то ненавидели? Я не выдержала напора его провокации. Я вскочила разъярённая с кровати и кинулась к нему. - О каком Боге может быть речь? Ты думаешь, тебе не воздастся за то, что ты творишь? Хоть и не здесь, а на том свете? Алёна хотела жить, учиться, создать семью… А теперь она в земле лежать будет! А из-за кого? Из-за таких, как ВЫ. – я не знала, откуда у меня взялась смелость, но мне уже было всё равно. - А об отце её подумала? Он выбрал правильный путь, но не она. Он продолжал улыбаться и завёл руки за спину, это выглядело так, будто бы он был готов принять все мои моральные удары. Хотя я знала: его ничем не сломаешь. Или его просто сломали когда-то? - К чёрту… - слёзы невольно покатились из моих глаз, от ярости я сорвала с себя крест и выкинула в окно. Перед таким вурдалаком даже распятие не поможет. Я наблюдала за его эмоциями, он даже не дёрнулся, а наблюдал с интересом. - Интересные выходки. В гестапо ты бы так не сделала. Йоханн снова хотел тебя там видеть. Это идеальный вариант. – Он подошёл ко мне вплотную и зажал своими ледяными пальцами мои щёки. - Последние слова перед отправкой в гестапо? Как мне хотелось плюнуть ему в лицо. - Да. Ты всегда был таким? – прохрипела я. Томас удивлённо посмотрел на меня и приподнял бровь. - Не понял вопроса. – сказал серьёзно он. - Ну, таким ненавидящим всех человеком? Он молчал и только смотрел на меня своими стеклянными глазами, будто бы не зная, что ответить. - Я тоже не было такой сломленной. Пока меня не сломали. Пришли вы… Всё изменилось… Но к вам никто не приходил. Никто вас не трогал. Ты ненавидишь всех, а значит и тебя ненавидели. Ты выливаешь свои обиды на других. Тебе не жаль никого. Ты без малейшего сочувствия смотришь на трупов вокруг себя, и ты ничего не чувствуешь ничего. Абсолютно! Что ты чувствуешь? Ответь мне… Если же ты способен выполнить мою просьбу. Впервые в его глазах я увидела ярость, он до боли в челюсти сжал мои щёки, а затем резко отпустил и вышел прочь из дома. Я тяжело дышала, ведь я только сейчас поняла, что говорила для себя же опасные вещи. Это не тот человек с которым можно открыто беседовать. Он опасен. Для меня в первую очередь. Я снова легла на кровать и смотрела в потолок. Ожидать ли гестапо? Лучше ожидать смерти. К ней я готова. Открыв глаза и понял, что уже утро, я нервно вздохнула. Я заметила на столе рядом с моей кроватью крест. Тот самый, что я вчера выбросила в окно. А рядом с ним лежала записка, которая гласила следующее: «Я чувствую многое. Томас»