Будь моим смыслом

***

Мы сидели в небольшой кафешке, находившийся через пару кварталов от пляжа. Было около шести часов вечера, так что на улице уже начинало темнеть, а над нашим городом тяжелыми волнами катились грузные, густые облака, затмевая и без того тусклый июльский небосвод. Кафе было у моря, и можно было лицезреть, как небо окрашивалось выцветшими цветами кровоподтёка на крае земли. Дождь всë ещё лил как из ведра, яростно барабаня по крыше, однако, когда ты сидишь с горячей кружкой какао, сжимая еë обеими ладонями и крепче укутываясь в плед, который мне дала очень дружелюбная хозяйка этого небольшого заведения, а вокруг тебя тут и там свисают гирлянды, отдающие янтарным отблеском и повсюду стоят растения в горшках, дождь уже не так страшен, верно? В этом прелестном заведении практически не было людей. Царила тишина, не считая раскатов грома, стука дождя за окном и негромко включенного старенького радио, по которому играла песня из последнего альбома Гарри Стайлса. И что я тут вообще забыл? «Дурацкий Хван Хëнджин, какого чёрта?» Я исподлобья бросил на него недовольный взгляд, всë ещё сидя с кружкой какао, будучи завëрнутым в пыльно-голубой плед. Зубы мои дрожали от холода. Он же, в свою очередь, выглядел так, будто ему вообще всë равно и он ни-чуточки не замерз, и более того – не был виновником абсолютно непонятного мне происшествия, по причине которого мы оба промокли до нитки, словно бродячие коты. Хёнджин тут же заметил мой взгляд и посмотрел на меня с еле заметной усмешкой. — Что? Я коротко вдохнул резко выдохнул через нос. — Ничего. Переведя взгляд, я отпил своё обжигающее горло какао. На крае души плясали чертоги тревоги. Воспоминания, что всегда приносил с собой дождь разбивались осколками в сердце, разрезая плоть и остатки кровавой любви. Он немного сдвинул аккуратные брови к переносице, будто задумавшись, и спустя пару секунд снова поднял на меня взгляд. В нём было что-то, что я не смог прочитать. — Слушай, Феликс, ты, ну… Он решительно отодвинул свою кружку с какао в сторону и выпалил на одном дыхании: — Прости что так вышло. «Он что, мысли читает?» Я внимательно взглянул на него. Парень продолжил. — Ты промок из-за меня, да ещё эта ситуация с фотографией… я действительно очень надеюсь, что ты не простудишься, — в его взгляде было искреннее сожаление и даже вина. Он тихо вздохнул. — Я просто… блять, от меня как всегда одни проблемы. Хван опустил взгляд в пол, всë ещё хмуря брови. Что-то внутри меня ëкнуло. Я негромко вздохнул, переводя взгляд в окно и наблюдая за дорожками воды, в только им известной траектории стекающими по стеклу, в котором отражались жёлтые блики гирлянд. — Ладно. Всë нормально. Казалось, эти слова ему немного помогли, оседая в душе, словно сливочное масло, но он… он будто мне не верил? Фотограф ещё раз извиняясь посмотрел на меня, а после сказал: — Дашь свой номер телефона? Я могу перекинуть тебе фотографии и заодно узнать, как ты себя чувствуешь. Если ты заболеешь, я буду ужасно волноваться за тебя. Мои уши опять предательски порозовели, и я внутренне смачно ударил себя рукой по лбу. Он, кажется, заметил это и на его губах появилась еле заметная ухмылка. Этот парень просто невозможный. Сейчас мне хотелось просто завыть. — Х-хорошо. Пара минут, и мы уже обменялись номерами телефонов. Опять переведя взгляд в окно, я стал наблюдать за происходящим на улице. Колючий ветер чуть ли не сдувал с почвы многочисленные зелёные деревья, заставляя их наклоняться туда-сюда под своим напором; он управлял ими, словно кукловод, хладнокровно орудующий своей марионеткой. Капли воды тяжело падали с неба и с бешеной скоростью разбивались об асфальт, либо же капали в образовавшиеся от всего этого стихийного бедствия многочисленные лужи на темнеющем бетоне. Небо было словно чëрным. Серо-синие, темнеющие тучи выглядели такими большими и тяжëлыми, что казалось, словно они вот-вот рухнут на землю и безжалостно раздавят всë вокруг. Вдруг прогремел гром и я по инерции вздрогнул, зажмурив глаза. Хëнджин заметил это и тут же спросил с ноткой беспокойства в бархатном голосе: — …Хэй, всё нормально?

/flashback/

Двадцать седьмое августа. 2008 год.

Мы с мамой и папой наконец-то ехали домой от тëтушки, что жила в другом городе. В машине тихо по радио играет джаз, дождь стучит о крышу отцовского автомобиля и окна, стекая по ним водопадом; горит тëплый приглушëный свет от включенной лампы на потолке, еле освещая наполненное любовью пространство. Мы часто ездили в такие поездки именно на машине, ибо папа всегда ругался на самолëты, поезда и другие виды транспорта. Он никогда не видел в них смысла и не особо доверял им, так что мы в очередной раз путешествовали на его старенькой (да удаленькой) тойоте. Единственной машиной на, казалось, бесконечной и бескрайно уходящей в темную даль дороге была наша, и свет исходил лишь от еë фар и редких фонарей, еле-еле освещающих проезжую часть. Мне казалось, что на улице тени ночи сливались, сгущаясь в туманный полумрак. Мы проезжали леса. Боже, они вообще когда нибудь закончатся? Хотелось спать, но ещё больше мне хотелось наконец-то домой. Мы ехали уже целых два дня и это очень утомляет, особенно, когда тебе восемь лет, и часы в бескрайней дороге сливаются в бесконечность. Я сконфуженно вздохнул. — Пап, я устал уже ездить! Я хочу домо-о-й! — капризничал я с самым страдальческим выражением лица, на которое вообще был способен измотанный долгой поездкой маленький ребёнок. — Сынок, — его голос был таким уставшим… Он поправил очки и приложил грузные руки к переносице, потирая еë указательным и большим пальцем. — Мы уже… — Мы едем уже бесконечную бесконечность, вот что уже! – я страдальчески завыл, поднимая голову наверх. — Хахах, «бесконечную бесконечность»? Дорогой, если и наш второй ребёнок будет таким капризным, как он, я не знаю, что нам делать! — такой родной, нежный смех и мягкий голос мамы разнёсся по салону. Словно солнце среди туч. Папа улыбнулся и нежно, с такой любовью погладил еë округлившийся живот, тепло посмотрев на неë на мгновение, прежде чем снова перевести взгляд на дорогу, не убирая оттуда руку. Я наблюдал за этой милейшего рода картиной с заднего сидения, положив локти на верха спинок их сиденьев и освещаемый лишь тускнеющим янтарным светом лампы. Где-то вдалеке прогремел гром. — Ну мам, вовсе я не капризный… — я обиженно надул губки и откинулся назад. — Ну, посмотрите на него! Ликси, ну в кого ты такая плакса у нас? — еë мягкий тихий смех снова раздался в машине. Я бы слушал его вечность. Повернувшись назад и разглядев в тусклом свете меня, что облокотился спиной на сидение, сложил руки на груди и обиженно надул губы, она издала тихий смешок, заправила выбившуюся прядку каштановых прямых волос, подстриженных до подбородка за ухо и, поддавшись ближе ко мне, протянула к моему лицу руку, осторожно поглаживая меня тёплой ладонью по пухлой щëчке и тепло улыбаясь без зубов лишь мне. — Хэ-эй! Обижаешься? Я уже оттаял от еë ласки, но виду не подал, продолжив упрямо сидеть точно также. — Знаешь же, что любим тебя! — еë аккуратные брови слегка поднялись вверх, сведëнные к переносице. Она легонько потрепала меня своей нежной ладонью по щеке. Я больше не мог сопротивляться (это невозможно!), так что закрыл глаза, расслабил лицо и тело и потерся, словно кот, об еë открытую руку, чуть ли не мурча. Папа быстро обернулся, посмотрев на нас, и, увидев эту картину, улыбнулся, смеясь и шутливо пожаловавшись: — А мне? Иногда мне кажется, что ты любишь его больше, чем меня, — он в шутку легонько пихнул еë в плечо локтëм, продолжая улыбаться и разыгрывать свой маленький спектакль. Мама снова тихо засмеялась, повернув к нему голову. — Дурень, я вас обоих очень люблю! — она быстро потрепала его по коротким волосам. Мы все дружно разразились хохотом, оставив все наши шуточные и нет обиды, и, казалось, будто нет момента спокойнее и теплее, чем этот самый миг. Дальняя дорога домой, тихий джаз по радио, папина старенькая, тускло освещëнная тойота, глубокая, но вовсе не казавшаяся страшной ночь, дождь, барабанивший по машине, зеленый плед; уже такой родной запах маминых ванильных духов, витающий по салону. Она пахла апрелем. Букетом полевых ромашек, собранных на закате. Она пахла любовью. На зеркальце болтался, позвякивая, брелок с котиком. Лишь спокойствие и смех моих самых близких людей. Лишь мы и наш маленький островок счастья. А всё маленькое часто имеет свойство быть хрупким. А всё хрупкое в свою очередь имеет свойство ломаться. Дальше, я не помню того, как именно всë случилось. Мой психотерапевт говорит, что мой мозг просто стëр слишком травмирующие воспоминания. Всë, что я помню после этого, это сигнализацию полицейских машин, мигание сине-красных фонарей скорой помощи и полиции, что отражались на мокром асфальте дороги, много шума и незнакомых людей, мелькающих призрачными фигурами тут и там; они что-то говорили мне и почему-то смотрели исполненными жалости глазами, но я был словно оглушëн. Всë тот же ливень с грозой и молнией, и то, как окровавленные тела моих трепетно любимых родителей уносили на носилках в голодный мрак этой холодной, безжалостной ночи. Пожалуй, это самое ужасное, что я видел в своей жизни. Я никогда этого не забуду. Эти воспоминания так и будут сниться мне в кошмарах, от которых я иногда просыпаюсь в слезах, не в силах сделать глоток воздуха от кипучей внутри боли и по сей день. Я до сих пор помню тонкую окровавленную руку мамы, освещëнную в сине-красное сияние яркими мигалками машин и безвольно свисающую вниз, пока незнакомые люди куда-то уносили еë, по команде подняв на носилках. Я до сих пор помню чëрный мешок, что застëгивали на моëм отце — его молнию, бегунок которой постепенно полз вверх, закрывая его кровавое в своем безмолвии лицо. Мама, папа, ещё даже не родившаяся маленькая сестрëнка. Я потерял всех, кого я любил. Я никогда, никогда и ни за что, никакому своему самому злейшему врагу не пожелаю испытать нечто, даже близко стоящее рядом с этой разрывающей тебя изнутри болью. Она сочится чëрными склизкими когтями прямо из самого сердца, разрывая все твои внутренности, твою душу, и всë, что от тебя осталось прямо изнутри. Снова и снова. Снова и снова. Снова. И. Снова. И это никогда не закончится. Я так думал. Со временем, она переросла в пустоту, и пустота эта выжгла абсолютно всë, так что теперь внутри меня царила словно сгоревшая пустыня, в которой даже трава не растëт. И никто там не живёт. Там нет ничего. Абсолютно. И в этой почве нельзя больше ничего вырастить. Боль посадила туда свои семена и они впились в почву. Но я, а точнее то, что от меня осталось, свыклось с этой пустотой внутри. Спустя года, я наконец понял, что еë ничем не заполнить. Я испробовал всë, что только можно. Я понял, что никто и ничто не сможет сделать меня счастливым, ибо счастье можно найти лишь в себе самом. Время от времени, в этой ужасающих размеров пустыне случаются ураганы старой боли, накрывающие всë вокруг. В такие моменты особенно хуëво. Но я помню всë, что я так отчаянно хотел бы забыть. С тех самых пор я ненавижу дождь. Он открывает старые раны и наносит новые шрамы. Он приносит с собой самые ужасные воспоминания.

/the end of flashback/

В туманную реальность меня вернул Хëнджин, тревожно оглядывающий меня. Я растерянно оглянулся по сторонам. Так. Маленькая кафешка, дымящаяся, но уже немного остывшая кружка какао у меня в руке, гирлянды, дождь, Хëнджин, свисающие повсюду лианы зелëных растений и тихое радио, на котором уже успела смениться песня, так что сейчас из него тихо раздавался голос Ланы Дель Рей. Точно. Я медленно повернул заплаканное лицо к блондину. — Феликс? Ты в порядке? Что… что случилось? Его лицо вдруг обеспокоенно нахмурилось. — Почему ты… Я провёл ладонями по лицу, обнаружив на щеках слëзы и тут же принялся раздражённо их вытирать. Кошмар, опять? Наверно, я действительно просто плакса. Ещё и перед ним опозорился. Мне интересно, гордилась бы мной сейчас мама? Ну как, мам, я справился? Я молодец, мам? Прости меня… Хван неожиданно взял меня за одно плечо рукой, сжал его большой ладонью и слегка меня потряс. В его глазах читалось искреннее, ничем не поддельное беспокойство. Наконец я растерянно ответил ему, смотря в окно пустым взглядом и всë ещё частичкой себя оставаясь в дымке разрывающих меня в клочья воспоминаний. По разуму гуляло эхо старой боли, миллионами крохотных осколков вонзаясь точно в моё сердце. — Небо плачет… как тогда… — Что? — он моргнул пару раз. Я ещё с полминуты смотрел в одну точку в окне с каменным лицом, после чего немного потряс головой и наконец с трудом ответил ему, отрывая взгляд с окна. — Извини. Всë… хорошо. Да, кхм, все нормально. — Хэй, почему ты расплакался? — Дождь просто… возвращает меня в плохие воспоминания… — я сузил брови к переносице, опуская взгляд и зачëсывая влажные светлые волосы назад. «Пожалуйста, только не спрашивай меня ни о чем, пожалуйста, ты только не спрашивай» — Я… — он выглядел озадаченным. — Можешь ничего не говорить. Забудь, ладно? — я перебил его, заглядывая в глаза и стараясь перевести дух, очистить голову от паршивых мыслей. Тщетно. Как и всегда. Он посмотрел на меня и отпил своë какао, взяв кружку в одну руку, всё ещё не сводя с меня напряжëнный взгляд. — Не извиняйся. Я кивнул, переводя внимание на него. Некоторое время мы просто сидели молча, думая каждый о чем-то своём. «Неловко вышло. Надо перенаправить русло этого разговора» — О… у тебя… эм, классные ногти. Я попытался перевести тему. У него были короткие ногти, два из пяти пальцев на каждой руке были покрашены чëрным лаком — указательный и безымянный. Остальные же были покрыты прозрачным. Он посмотрел на свои руки, будто они были не его и он видел их впервые. Затем заторможено ответил. — Д-да… мне нравится маникюр. — добавил он уже более уверенно. Мои губы застыли в полуулыбке и я аккуратно взял его ладонь, разглядывая их. Она была в разы больше, чем моя. Он улыбнулся и, спустя несколько долгих секунд, словно по инерции начал аккуратно, потихоньку приподнимать свою ладонь, текуче поворачивая еë в вертикальное положение, и я, словно под гипнозом, сделал также. Не дыша. Пока наши с ним пальцы не соприкоснулись. Еле касаясь. В этом соприкосновении была такая нежность, такая лëгкость, словно одно резкое движение, и мир рассыпется на мелкие осколки. Как только это произошло, мы посмотрели друг другу в глаза. Лишь на мгновение. Он — в мои красные и заплаканные, а я — в его чёрные, прекрасные глаза, в которых, казалось, можно было увидеть свет миллиардов комет. Воздух между нами будто заискрился, а сердце перестало биться. Такое чувство, что в этом мире в этот момент остались лишь мы одни. Пока… — Мальчики! Вам подли… — Хозяйка появилась словно из-под земли. Она переводила растерянный взгляд с него на меня и обратно, смотря туда-сюда секунд пять. Мы оба обернулись на неë, после сконфужено переглянувшись между собой, словно какие-то несчастные школьники, что впервые влюбились, и, смутившись, быстро разняли наши руки и отдëрнули их друг от друга, стараясь смотреть куда угодно, лишь бы не друг другу в глаза и не на неë. Что это вообще было? Я чертыхнулся. Такое ощущение, что моë сердце забилось вновь впервые с той злосчастной аварии. Хван Хëнджин, что же ты со мной творишь?.. — Э-э… я, пожалуй, позже зайду?.. — ошарашенная, она развернулась на пятках с подносом в руках и ушла прочь с глазами по пять копеек. Мы снова неловко переглянулись. — Эм… пошли уже? Не знаю, что вообще можно было ещё сказать в такой ситуации. Одновременно и смешно, и ужасно неловко. «Боже, что за ужас. В какой момент моя жизнь превратилась в гей лакорн?» – я мысленно завыл. Он издал быстрый нервный смешок. — Пошли… Хван тотчас ловко достал из бумажника крупную купюру, положив еë на стол и мы быстро покинули кафе. Мы вышли на балкон, и свежий прохладный воздух резко ударил в нос. Я сморщился. — Ой… — Это кислород, братуха, — Хëнджин неожиданно пошутил, перебив меня и тихо засмеялся. У него был такой приятный, бархатистый смех… Я издал смешок, поддерживая шутку, и это словно волами холодного прибоя смыло всю прежнюю неловкость между нами. Спустя полминуты он отряхнул свои широкие прямые чëрные брюки в пол, прочистил своё горло и спросил: — Не против, если я покурю? Я тут же ответил «Нет» и тоже полез в карман за пачкой сигарет. Он кинул быстрый взгляд на мои и бросил: — Мальборо? Я тут же ответил, окидывая взглядом его сигареты. — Чапмэн рэд? Он издал короткий тихий смешок, после чего поднëс разрисованную ромашками зажигалку к зажатой в аккуратных губах сигарете, легко поджигая еë кротким движением большого пальца. Я заинтересованно окинул взглядом зажигалку в его руках. — Это красками? Красиво. — Да… эм, спасибо. — Сам разрисовал? — Нет, это… подарок. Он сжал еë в кулаке, потупив взгляд в пол и немного нахмурившись. Кажется, ему не очень нравилась эта тема, так что я не стал больше спрашивать. Ненавижу, когда люди пытаются лезть к кому-то в душу, когда им не хотят её открыть. — Ясно… Мы просто молча стояли несколько минут на мокрых деревянных досках пола под навесом кафе, оперевшись на перила. Каждый думал о чём-то своëм. Дождь всë ещё капал, и вокруг не было ни единой души. Впереди только небольшая пустующая парковка, на которой стоял лишь мотоцикл и пара машин. Висящая с потолка тусклая желтая лампочка тихо жужжала и освещала темень, придавая обстановке интимности момента. Бóльшее пространство занимала тишина. Лишь мы, дождь, капающий с крыши и смешивающийся сладостный дым сигарет. Наконец он потушил докуренную до фильтра сигарету и ловко бросил еë в урну, зажав указательный и большим пальцем, прервав эту идиллию, подав голос: — Тебя подвезти?