Пристанище

Глава 2.

Отряд.

Такие деньги выдавались нечасто. Сумрак быстро опускался на пожелтевшую опушку, а где-то за горизонтом медленно садившееся солнце нехотя уступало в правах неумолимо наступающей ночи. Осенний холодный ветер гонял опавшие листья по промерзшей земле и те из наемников, кто не был занят рытьем сортира, готовкой или игрой в «Герцогства», равнодушно наблюдали за летавшими туда-обратно лепестками. Чернокожий гигант, имя которого не знал никто, кроме выкупившего его Десятника, всласть намахавшись мечом, лицезрел кроваво-красный закат, плохо скрывая восхищение. – Ахра после таких Алых Закатов становится кровожадной и безумной. Пешка, стоящая рядом и готовящая ужин, как всегда равнодушно наблюдала за облаками. Окрашенные в розовые и коралловые цвета, они лениво текли по стремительно темнеющему небу. Казалось женщину вообще ничего не могло вывести из состояния покоя: ни красота гор и лесов, ни ужасы войн. Однако для справедливости, стоит вспомнить, что ее знакомый, некогда числившийся в отряде, травил байки, будто работая в столичном борделе, Пешка не отличалась спокойным нравом. И если в то, что женщина некогда имела другой характер можно было поверить (все-таки жизнь меняет всех, как бы избито это не звучало), то в то, что наемница работала шлюхой не верилось вовсе. Хотя бы потому, что при взгляде на грубое, будто высеченное из камня неумелым скульптором лицо, желание ни то, что не прибавлялось, оно пропадало насовсем. Еще ее «приятель» рассказывал, будто гости из Ахры, посещавшие столицу из политических соображений, а заодно зашедшие в бордель, сделали с Пешкой что-то такое, после чего бедняжка так изменилась. Никто ему, конечно, не верил. И, вот, напившись, Мак, подошел к лысой и, снимая с себя портки, предложил женщине, снова «взяться» за любимое дело. Остававшаяся равнодушной ко всем ужасам и прелестям жизни, казалось Пешка и тогда не изменит себе. Ее топор раздробил бедро «приятеля» и только после лицо женщины потеряло, ставшее типичным за многие годы, равнодушие. Глаза налились кровью, возглас изданный ею, напоминал возглас дикого зверя, он заставил замолкнуть даже птиц. Никто не смел и не мог помешать ее расправе. Всё, что осталось от Мака – груда окровавленного мяса и рванная одежда. Как безумная Пешка взглянула на окружавших ее и ринулась прочь, в лес. Вернулась она только на утро, сразу начав готовить завтрак, с неожиданно равнодушной физиономией, однако напрочь забыв смыть кровь с рук.

***

– Готово, – будто эхом из прошлого произнесла она. Почти все в лагере, как дрессированные, полезли за своей тарой. В стороне остался только я, чокнутый тиффлинг, маниакально затачивающий уродливый кинжал и что-то приговаривающий и Десятник, сидящий в шатре и изучавший на карте ту часть Подземья, по которой нас должен будет повести нанятый дроу. Доверия в бывшем солдате было ровно столько, сколько нужно, чтобы дожить до его лет с мечом в руках – нисколько. Человек по прозвищу Ага, совершенно необычно для себя поблагодарил за ужин Пешку, произнеся «ага» так, как если бы говорил «спасибо». Чернокожий гигант притащил свою огромную миску, в которую упало шесть черпаков, белоснежно улыбнулся и был таков. Затем еще одна гордость – клык отряда, Кошколачка подобралась к Пешке за своей пайкой. Тяжелый кусок сырого мяса упал на землю. Судя по всему, миска ей была не нужна, да и как Анри сама говорила: «С земли любая еда вкуснее, просто попробуйте». Вероятно, в ней говорило животное начало. После начали подходить остальные, менее значимые члены отряда. Ели люди не торопясь, травя услышанные, подслушанные, придуманные и изредка правдивые байки. Чаще всего, объектами россказней становились более опытные воины отряда. Некоторые из этих сказок, я видел в живую, частью немногих был сам. Конечно, людская молва, как всегда, сгущала краски. – Гончая, – обратился ко мне силуэт, остававшийся незамеченным неизвестно сколь долго. Я же, считаясь одним из лучших в группе разведчиков (нас там было двое), дивился тому, как умело меня застали врасплох. – Анри? – догадался я, несмотря на то, как женщина изменила собственный голос. Делала она это без всякой магии. – Ты еще щенок, – с дружеской насмешкой в голосе произнесла она. – Но я удивлена тем, что ты узнал меня. – Это несложно, из всего отряда только «ужасная» Кошколачка, может двигаться так бесшумно. Я невольно вспомнил одну небылицу, в которой Анри сожрала моего предшественника за то, что тот не был достаточно тих. – Льстец. Ты пропускаешь ужин. Опять. – надавила она. – Как раз собирался, – солгал я, попытавшись встать с пня, но миска, полная до краев, уже была в моих руках. – Спасибо, – мяса в моем супе было больше, чем супа в моем мясе. – Не подавись. Не знаю завидовали мне или, наоборот, сочувствовали другие члены отряда, но в такие моменты их взгляды всегда неприятно ощупывали меня. Однако это относилось только к молодым воякам, те, что постарше, знали мою с Анри историю. Я, не без удовольствия, начал уплетать суп. Что-что, а разделывать мясо и готовить Пешка умела. Десятник ей, как я слышал, даже доплачивал за то, что она готовит каждый Некритов день. Мрак, становившийся все гуще, в конце концов, проглотил лагерь. На смену утонувшему за горизонтом солнцу, на небосвод выкатилась серебряная луна, следом за ней на небосводе россыпью появились звезды. Но, казалось, люди не замечали прихода ночи, продолжая травить анекдоты, сочинять и рассказывать байки, а еще играть в не надоедающие «Герцогства». Каждому из них было нужно это время, чтобы гнать неспокойные мысли о предстоящем спуске в Подземье, из Глубин которого возвращались единицы. Моя тарелка давно была пуста, но фляга всё ещё полна, так что, лениво потягивая целебный чай, я смотрел на людей и нелюдей со стороны, на таком расстоянии, чтобы перед моим взглядом стелился весь лагерь. Среди всего, я заметил, как пара товарищей по отряду посмотрело на меня, будто не зная позвать Гончую к столу или это нарушит какое-то негласное правило. Понимаю, в их глазах я – непоймичто, неожиданно появляюсь, говорю исключительно с Анри в обход всех остальных, и также неожиданно исчезаю. Мало того, когда я с отрядом – всегда держусь уединённо, а это создает определенный образ. Заметив в этот раз кошколачку, я повернулся до того, как она положила руку мне на плечо – своеобразная игра, в которой победить мне удавалось так редко, что можно пересчитать по пальцев одной руки. – Приготовил? – приятный голос, будто заглушил шум, идущий от лагеря. Анри аккуратно взяла, протянутую мной флягу с тем же чаем. Не считая воды, она пила исключительно его, как, впрочем, и я. Усевшись рядом, женщина, посомневавшись, как мне показалось, попыталась проявить чувства в действии, но заметив тех же младших членов отряда, что и я минуту назад, одернула себя. С одной стороны, я бы отдал всё до последней монеты, чтобы на меня сейчас не посматривали, мнясь позвать к столу, с другой я был им благодарен. Наши с Анри отношения не были простыми по ряду причин, которые зародились давным-давно. Испытывая к ней теплые чувства, сравнимые с любовью к старшей сестре, я иногда думал о чем-то большем, пусть это казалось неправильным. Что испытывала она? Возможно, то же самое, возможно, нет, возможно, она сама еще не знала. – Может подойдёшь к ним? – с типичным напором спросила она. – Когда я вернусь через несколько месяцев, после очередного задания, никто из них и не вспомнит меня, – ложь с ломтиком правды должна была быть съедобной даже для кошколачки. – За то они вспомнят Гончую. Прозвища давались тем, кто чем-то выделился, совершил, без преувеличения, подвиг, заслужил свое место в отряде. Бывало и такое, что некоторых нарекали посмертно. Их прозвища и особо выдающиеся деяния записывались капитаном в Огмы. – Забавно, что со временем и имя, и внешность могут забыться, но прозвище не забудутся никогда. В такие вечера я был склонен романтизировать. – Дело не только в этом, – мрачно подметила Анри. – За два с лишним года Отряд оброс темными, по-настоящему злыми тайнами. Кошколачка подняла глаза ставшие звериными (что свидетельствовало о лютой злобе) на, как мне показалось, тиффлинга. Расспрашивать Анри сейчас совсем не хотелось. Ее некогда человеческие черты переменились на звериные: уши вытянулись и, как будто, заострились, кошачьи глаза теперь уже с вертикальным черным зрачком сузились, острые черты лица, будто заострились еще больше, а ее, проявившаяся, черная шерсть проступила на лбу, подбородке и щеках. – Что ты знаешь? – придав своему голосу мужественности, все-таки спросил я. – Уз-знае-ешь, – тихо прорычала она, как рычала бы дикая кошка, знающая людскую речь. Переведя взгляд на краснокожего карлика, мне показалось, что рядом с уродцем маячит тень. – Вряд ли это кто-то из отряда, – прищурившись в попытке различить силуэт, произнес я. – Предупредим остальных. – Спугне-ешь… Только ты и я. Звероподобно, на четвереньках, она незаметно растворилась в ночи, я нырнул в тень за ней. У меня ушли долгие месяцы, чтобы не отставать от Анри и годы, чтобы двигаться почти так же бесшумно. Получалось не всегда, но сегодня – хвала Тени Н’ур, – я поспевал. Огибая лагерь с фланга, мы промчались мимо сидящих у костра членов отряда, тех, что так и не решились пригласить Гончую к столу. – Куда они пропали? – Может, они… Разговоры остались позади. Необнаруженные мы также пробрались мимо своих часовых, те (к слову) не спали. Это ни много, ни мало напоминало нашу с Анри игру, в то время, когда подобранная Гончая только примкнула к отряду. Вскоре мы подобрались к тиффлингу. – Ну и занимательный же у тебя кинжал, коротышка! – дроу пристально наблюдал за точкой лезвия. – Хаш’мхш, для кого же ты так надрываешься? «– Он занимался точкой все это время? – удивился я, ведь с момента, когда краснокожий взялся за точильный камень прошло около трех часов». Тиффлинг не отвечал, продолжая, будто загипнотизированный скрести камнем по клинку. Кошколачка подала условный знак, и я ежесекундно шагнул вперед, попутно вынимая короткое лезвие из кожаных ножен. Эйфория накрыла с головой, когда холодная сталь прижалась к плоти дроу, и я ни нарочно пустил ему кровь, однако тут же почувствовал холод и на своей шее. – Н’ур не благословит такое убийство, – женский голос за спиной не предвещал ничего хорошего. – Н’хорт, м-шх. А ее дроуфийский почти не оставил надежд. – Как и такое, – голос кошколачки был тверд, догадываюсь, что ее когти сейчас сомкнулись на коже незнакомки. – Хаш’мхш! – резко выругалась та. Мы еще некоторое время провели в напряженном молчании. – Если мы сейчас не опустим клинки, все здесь и подохнем, как какие-то н’хорты, – женщина-дроу, чуть ослабила лезвие на моей шее, я поступил также по отношению к ее союзнику. – Оба клинка. Только сейчас я заметил, что дроу все это время держал второй кинжал, наверняка, отравленный ядом какого-то смертоносного членистоногого Подземья, прямо у моего брюха. – Вы пе-ервые, – прорычала Анри - дроу нельзя было доверять. Подземцы не стали спорить и убрали оружие. Помедлив, мы сделали то же. – Рады знать, что в Отряде есть такие умелые…– на последнем слове женщина многозначительно посмотрела на меня, – убийцы. – Вы – проводники, – кошколачка, приняла наиболее дружелюбное обличье, то в котором она разгуливала по лагерю. – Договаривались, что придет один дроу, – выказал я свое недовольство. – К тому же, раз вас двое, вы должны были сразу идти к Десятнику. На лице эльфов не было ни уважения, ни понимания, ни раскаяния – вообще ничего, кроме насмешки. Видимо, мой статус в Отряде был настолько незначителен для нее, что выслушивать нравоучения от меня – смешно. Злоба вскипала. – Н’хорт о’вхш х-щ, Ллот, ош-в, – прошипел я. В глазах мужчины-дроу поселилась ненависть, поджав губы, он крепко (до побелевших костяшек) сжал рукоять меча. – …Да, вы правы, Гончая, – с нарочитым добродушием ответила темнокожая, однако в ее глазах читалась жестокость и злоба. – Будьте добры, отведите нас к нему. Немой вопрос Анри, так и остался не произнесенным. «– Позже, – мысленно сказал я и неоднозначно кивнул ей, каким-то образом женщина всё поняла». Кошколачка шла впереди, я замыкал, больше с гостями мы не обмолвились и словечком. Люди в лагере не знали, как реагировать на наше возвращение. Знала только Пешка – она, не изменившись в лице, поравнялась с нашей колонной. Остальные же, не отвлекаясь от своих дел, то и дело бросали любознательные взгляды на дроу. Даже до происшествия в Подземье с ними мало, кто встречался, они были не в меру обособлены от внешнего мира, а после Семи Обвалов их стало сильно меньше, и они стали вдвое большей редкостью. Когда наша компашка подошла к шатру Десятника, высокомерие дроу выкипело наружу, они обогнули идущую впереди Анри, не желая представать перед командиром, как военнопленные. – Гостеприимство темных эльфов не чета гостеприимству людей, – двузначно произнес, молчавший все это время дроу. Голос его был вкрадчивым, лукавым и полным ядовитой лести. Десятник кивнул нам, желая обсудить детали спуска с эльфами, и мы ушли в ночь, обходя особенно освещенные участки лагеря. – Что ты сказал ей, Гончая? – наконец спросила кошколачка. – Что сегодня ее жизнь была спасена от ее глупой головы не милостью Ллот, но сами лесные духи благоволили ей и ее брату. Серьезно глядя на меня, Анри, после непродолжительного молчания, сказала то, о чем я забыл: – Эльфы Подземья злопамятны, а в их словаре нет слов прощения.