Игра с высокими ставками

      Тошнота бурлит в ней, напрягая ее тело и ум.       Даже сейчас, спустя несколько дней, все, что она видит в глубине своего сознания, — это кровавая бойня. Неподвижные тела, лежащие в линию у убежища — бойцы, которых они потеряли. И еще больше тех, кого они не смогли вернуть.       У Гермионы нет аппетита. Ночью ее преследуют кошмары, подобных которым она не испытывала уже много лет. Она так долго участвовала в войне, что часть ее отвыкла от частоты и ярости сражений, потерь, смерти.       Но теперь…       Осознание того, что этого можно было избежать, заставляет все это вернуться.       Она дала им информацию, необходимую для отмены рейда, и все равно они внесли лишь незначительные изменения в план и продолжили его.       Гарри в ярости. Последние несколько дней — кроме первоначального панического облегчения, когда они снова встретились в убежище — он провел в спорах с Кингсли и Кассиусом. Гермиона, со своей стороны, пыталась выудить из памяти все, что она могла сказать по этому поводу.       После того, как хаос провальной миссии улегся, она просидела час на допросе относительно своего источника.       Но, насколько она понимает, никакого источника не существует.       Было ошибкой обещать Малфою что-либо. Она знала это тогда, и сейчас чувствует это в глубине своего существа. Хуже всего то, что она все еще должна ему. По ее венам течет лед, вялый и ядовитый, и все, чего она хочет, — это спать.       Она хочет бежать, как никогда раньше. Бежать, пока у них еще есть шанс. Но она знает, что даже это — несбыточная мечта; они зашли уже слишком далеко. Ее ждет победа или смерть.       Поскольку Кингсли и Кассиус одновременно подозрительны и воодушевлены перспективой мести, Гермиона держится в тени. Пока никто не смотрел, она выскользнула из убежища, горькая магия покалывала кончики ее пальцев, и выпустила шквал беспалочковой магии туда, где ее никто не мог найти.       Либо так, либо разыскать Малфоя для поединка — но ее сердце все еще не готово к этому, она не хотела встречаться с ним лицом к лицу, не будучи максимально сосредоточенной. Да и странно нападать на него, когда он предупредил ее, что рейд может сорваться — независимо от того, что он не удался. Она не может не винить себя за неудачу.       Она проскользнула обратно в дом, израсходовав магию, накопившуюся в ней, и остановилась на пороге гостиной, услышав тихие голоса.       Слишком тихо, чтобы она могла уследить за разговором, но одно слово проскакивает.       Набег.       Гермиона замирает на месте, обводя глазами коридор на случай, если кто-то заметил, что она подслушивает. По их голосам она понимает, что эти знания доступны не каждому.       Внутренне проклиная себя, она накладывает дезиллюминационные чары и роется в сумке в поисках удлинителя ушей. Как всегда, при мысли о Фреде ее пронзает боль.       Она быстро распутывает шнур и просовывает один конец под дверной косяк, прежде чем выйти в соседнюю комнату, чтобы никто не проходил мимо.       Теперь она отчетливо слышит голос Кингсли.       — …будет проверен в течение следующих двадцати четырех часов.       — И что мы ожидаем узнать? — женский голос, который Гермиона не сразу узнает.       Затем Кингсли низко и беззлобно усмехается.       — Что бы ни случилось, будем надеяться на лучшее.       Перси говорит следующим, и дрожь пробегает по ее позвоночнику. Он не живет в их убежище, но периодически наведывается. Его едва ли можно узнать в том раздражительном юноше, которым он был раньше.       — Черт возьми, лучше бы так и было. Нам нужны хорошие новости после той неудачной попытки рейда.       — Этот рейд был… — начинает Кассиус.       Но что бы это ни было, Гермиона не успевает ничего узнать. Звук в соседнем коридоре пугает ее, и она напрягается. Она не может рисковать тем, что ее обнаружат подслушивающей.       Вдох замирает в горле, когда она вынимает удлинитель и завязывает его в тугой моток, а затем проскальзывает обратно в свою комнату.       

***

      Как можно непринужденнее Гермиона опускается на маленькую кровать Гарри. Его комната — зеркальное отражение ее собственной, но он держит там лишь несколько личных вещей. Она прислонилась спиной к изголовью, разглядывая пятно на потолке.       — Я кое-что подслушала, — начинает она, наблюдая за реакцией Гарри. — Разговор Кингсли, Кассиуса и Перси. Что-то под названием «Набег». Ты знаешь что-нибудь об этом?       Гарри бросает на нее изумленный взгляд, прежде чем достать свою палочку и зачаровать комнату.       Мгновенно ее сердце подпрыгивает.       — Я мало что знаю, — говорит Гарри, все же понизив голос. — Они держат это только в своем кругу, но Кингсли однажды при мне проговорился. Я знаю, что он пожалел об этом, и когда я попросил у него информацию, он смущенно отмахнулся от нее. Что бы это ни было, это важно — достаточно важно, чтобы изменить ход войны.       Гермиону не волнует этот намек, когда она обещала рассказать Малфою, что такое «Набег». Эта мысль настолько тревожна, что ее желудок скручивается в узел.       — Но ты не знаешь, что это такое?       — Я думаю, — Гарри опускает глаза, встречая ее взгляд. — Я думаю, это проникновение. Я думаю, у них есть кто-то среди Пожирателей смерти.       — Что? — огрызается она, наклоняясь ближе. — Они пытались внедрить кого-то внутрь — годами, они ведь так говорили, — она прерывается, когда ее собственные слова звучат в голове, и хмурится. — Конечно, они нам не говорили.       — Я не знаю наверняка, — Гарри успокаивающе поднимает руки, как будто видит, что у нее в голове крутятся колесики.       Но Гермиона смотрит на него тяжелым взглядом, отчаяние подталкивает ее сменить тему.       — Разве тебя не беспокоит то, как они обращаются с нами? Как будто мы дети, которые не заслуживают знать всей истории? — она тяжело вздыхает, чувствуя, как по коже пробегает раздражение. — Как будто они абсолютно игнорируют все, что мы сделали для войны. Особенно ты.       Долгое время Гарри ничего не отвечает. Затем он полусерьезно пожимает плечами.       — Я не знаю. Наверное, да. Сначала было приятно, что мне не нужно быть главным. Приятно, что мне не нужно беспокоиться, не нужно все тащить на себе. В битве за Хогвартс, когда я… когда я умер, и это разрушило пророчество между ним и мной… это было такое облегчение.       Дискомфорт сжимает ее грудь при виде его лица. Как будто ему есть чего стыдиться. Но он продолжает, прежде чем она успевает ответить.       — Но теперь, наверное, то, как они скрывают от нас информацию, и эта странная иерархия… Я не знаю. Это больше не имеет никакого смысла, — он пожимает плечами, устремляя взгляд в окно. — И я удивляюсь, почему Кассиус и Кингсли так стараются сделать меня невидимым для Пожирателей смерти. Если я не более ценен, чем любой другой член Сопротивления, это не должно иметь значения.       На это Гермиона вскидывает бровь.       — Ты более ценен, и даже если они не говорят об этом, мы все это знаем. Даже если не тебе придется убить его, ты важнее всех остальных вместе взятых.       Гарри дарит ей мягкую улыбку, бережно сжимает ее руку.       — Я тоже думаю, что ты чертовски важна. Кассиус был идиотом, не приняв твой совет всерьез, и посмотри, куда это нас привело.       При этом напоминании Гермиона хмурится. То же всепроникающее чувство вины, которое преследовало ее с момента рейда, снова вспыхивает под поверхностью, язвительное и настойчивое. Она не хочет думать о потерянных жизнях. Ее грызет мысль о том, что если бы она раскрыла свой источник, они, возможно, охотнее поверили бы ей.       Не то чтобы кто-то поверил, что Драко Малфой добровольно предоставит ей ценную информацию. С таким же успехом это мог быть сам Волдеморт.       Она чувствует на себе пристальный взгляд Гарри, и румянец заливает ее щеки.       — Я не могу сказать тебе, ты знаешь. Кто это был.       — Знаю, — зеленые глаза Гарри смотрят на нее, как будто он видит ее насквозь. Как будто он может прочитать чувство вины на ее лице. — У всех нас есть источники, которые мы не можем раскрыть, и Кассиус это знает. Он просто придурок, жаждущий власти, — когда он колеблется, Гермиона чувствует, что он еще не закончил говорить, и она переминается на месте. — Я просто… пожалуйста, будь осторожна, Гермиона. Я не знаю подробностей, да мне и не нужно, но что бы ни происходило в последнее время… ты была не в себе.       Гермиона чувствует эти слова как пощечину и едва удерживается от того, чтобы не вздрогнуть.       — Что ты имеешь в виду?       Его выражение лица извиняющееся.       — Я имею в виду, что ты была встревожена, ты сомневалась в вещах, которые обычно делаешь без колебаний, и… Я не знаю, наверное, я просто волнуюсь за тебя. Я волнуюсь за всех нас и за то, как все это тяжело. Я ненавижу то, что все так долго тянется, а кажется, что ничего не изменилось.       Она чувствовала это — чувствовала свои собственные колебания и знала, что большинство из них связано непосредственно с Малфоем. Еще несколько недель назад она была довольна тем, что выследила его и чуть не перерезала ему горло. Теперь же ее постоянно мучают страх и неуверенность.       Но все же тот факт, что Гарри заметил это, вызывает глубокий дразнящий стыд. Отдышавшись, она размышляет вслух:       — Наверное, все это просто изматывает меня. Мы ведем эту битву уже много лет.       — Да, — Гарри вытягивает ноги перед собой, переплетая пальцы за головой. — Что, если мы просто отвалим и уедем куда-нибудь? Куда-нибудь подальше… чтобы жить среди магглов или что-то в этом роде. Мы с тобой могли бы уехать. Я иногда думаю об этом.       Эти слова разрывают какой-то живой уголок ее сердца, который еще не затвердел в жестокой хватке войны. Эмоции бурлят в ней, и в уголках ее глаз появляются слезы.       — Мы могли бы, — шепчет она. — Мы определенно могли бы.       — Но мы не будем, — на его лице появляется извиняющаяся гримаса. — Мы бы уже давно сделали это. Я просто вспоминаю, как Молли забрала Джинни и они уехали… даже тогда я не мог представить, что просто уйду от всего этого. Назови это каким-то неправильным суждением, но я должен довести это до конца.       — Да. То же самое, — Гермиона смахивает слезу, грозящую вырваться наружу. Она думает о сделке, которую заключила с Малфоем, и задается вопросом, не отказалась ли она уже от своей верности. Ради предупреждения, которое не было воспринято всерьез.       Она думает о «Набеге».       Если это действительно лучшее скрытое оружие Сопротивления, она не может сказать Малфою. Если это схема проникновения или что-то достаточно мощное, чтобы переломить ход войны.       Передав такие важные сведения, она обрекла бы всех на смерть.       — Обещай мне, что будешь осторожна, — все следы тоски исчезают с лица Гарри, и он притягивает свой рюкзак к себе, чтобы порыться в запасах. — С тем, чем бы ты ни увлекалась. Я знаю, что ты можешь справиться сама, но иногда мне приходится напоминать себе об этом.       — Постараюсь, — отвечает она и снова думает о том, насколько запущенной стала ситуация. Как Малфой обманом заставил ее раскрыть глубину своей беспалочковой магии, как он манипулировал ею ради обмена информацией. Она знает, что ей придется перехитрить его, чтобы сохранить в тайне то, что она узнала о «Набеге». — И, для протокола, я ценю это. Иногда слишком легко забыть, что заботиться друг о друге — это нормально.       Он тяжело вздыхает, откладывая рюкзак в сторону.       — Если бы мы могли, я бы… знаешь, сбежал.       — Я знаю, — ему не нужно снова объяснять, почему этого не может произойти, потому что она чувствует то же самое. Они дружат уже достаточно долго, чтобы их взгляды на многие вещи совпадали.       Они замолкают, и Гермиона, не сказав больше ни слова, удаляется в свою комнату. Ее голова кружится от того, что она узнала, и что с этим делать.       Она сомневается, что сон придет легко, но в этом нет ничего нового.       

***

      В поместье царит духота, и Драко готов наслать заклятие на следующего, кто перейдет ему дорогу. Уже не в первый раз он хочет проклясть своего отца за то, что тот позволил стольким Пожирателям смерти поселиться в их родовом доме. Они снуют по коридорам, шумные и неотесанные, и Драко не может вспомнить, когда в последний раз у него было время побыть дома. Но он уже неделю не видел своего отца.       Люциус теперь редко бывает в поместье, а Нарцисса большую часть времени проводит в заграничных владениях Малфоев.       Если быть честным, Драко хочет, чтобы так и оставалось.       Он видит недоверие и разочарование в глазах матери. Как бы ему это ни было неприятно, он знает, что ничего не поделаешь. Он выбрал этот путь не просто так, и если бы его отец в годы его становления не был так настойчив, ситуация могла бы сложиться по-другому.       Драко живет жизнью, которую он сам себе придумал. Его решения обеспечивают ему уважение в глазах Темного Лорда и его последователей, а действия помогают ему выжить.       Остальное — мелочи. Пока что.       Он старается не думать об этом слишком много и не задаваться вопросом, куда мог бы привести другой путь. В основном потому, что подозревает, что для него это всегда было так. В любом мире, где война все еще продолжается, затяжная и запутанная, это место для Драко.       Но это не значит, что он должен проявлять уважение к своим собратьям Пожирателям смерти.       Ведь как бы Темный Лорд ни любил угрожать и запугивать, у Драко есть то, чего нет у большинства из них. Доверие. Оно было завоевано с большим трудом, и он заблокировал воспоминания о том времени, когда уверенность в себе была для него недосягаемым призраком.       И если Драко задумается об этом, то заподозрит, что в конце концов может возненавидеть себя.       Дать Грейнджер информацию о рейде не было для него чем-то из ряда вон выходящим — особенно когда он собирается получить взамен нечто гораздо более ценное. Не помешало и то, что она была в курсе всех событий. Чего Драко никак не ожидал, так это того, что высшие чины Сопротивления проигнорируют ее предупреждение.       Возможно, она не имеет такого веса, как он думал. Это интригует: узнать, что Грейнджер больше не командует.       Драко еще не решил, нравится ли ему такой расклад.       Он знает только то, что ограниченная добрая воля Темного Лорда простирается так далеко даже для него, и если он не увидит отдачи от этого соглашения, ему придется вернуться к первоначальному плану. Хотя, видя, как она владеет беспалочковой магией, было бы расточительством проливать ее кровь, не попытавшись сначала получить преимущество.       — Драко.       Он выныривает из своих мыслей, когда огибает коридор около своего кабинета, и ухмылка, незапланированная, но инстинктивная, появляется, когда он видит своего отца. Сжав челюсти, Драко воздерживается от того, чтобы закатить глаза.       — Отец. Я не ожидал, что ты вернешься в поместье.       Люциус — тень того человека, которым он когда-то был, его кожа бледна, а волосы неухожены. Он поднимает подбородок, словно собираясь перейти в наступление.       — Я все еще глава этого дома, как ты знаешь.       Время в этом вопросе поджимало, когда Драко предпринял первые шаги, чтобы установить себя вместо него в качестве главы дома Малфоев. Власть Люциуса стала настолько минимальной, что Министерство, скорее всего, даст добро на изменения.       Драко напрягает губы, чтобы удержаться от язвительного ответа. Наконец он склоняет подбородок в лукавом кивке.       — Конечно. Как поживает мама?       Поправив галстук, Люциус кивает в ответ.       — У твоей матери все хорошо. Она решила посетить Испанию.       — Хорошо.       Между ними повисает тишина. Любопытство не дает ему покоя — его отец в последние месяцы стал избегать поместья во время массовых вызовов, но более доминирующей части Драко все равно, что привело Люциуса обратно. Насколько ему известно, теперь он в поместье главный.       Однако прежде чем он успевает пройти мимо и забаррикадироваться в кабинете, Люциус снова заговаривает.       — Я здесь не просто так.       Драко хмурится, делает вдох, чтобы набраться терпения, и спрашивает:       — И что же это?       Люциус двигается на месте, на его лице мелькает дискомфорт.       — Возможно, нам стоит переехать в…       — Я занят. Что такое? — он не в настроении разбираться с выходками отца, и в его висках зарождается давящая головная боль.       На лице отца отражается холод, но Драко это не волнует. Люциус уже давно утратил всякое уважение, которое Драко когда-то мог питать к этому человеку, и это только ухудшается, чем дольше отец уклоняется от своих обязанностей. Возможно, пока он еще занимает главенство в доме, но это только на словах.       Без лишних слов Люциус протискивается в кабинет, и Драко скрежещет зубами, следуя за ним, наблюдая вполоборота за тем, как его отец осматривает помещение. Люциус опирается на трость, как будто теперь она служит не только эстетической, но и первоочередной задаче.       Он поворачивается лицом к Драко и говорит:       — Твоя мать беспокоится о тебе.       — Беспокоится, — проворчал Драко, раздражение пронзает его кожу. — Скажи на милость, почему она беспокоится?       Некоторая расчетливость Люциуса исчезает, и он качает головой.       — Посмотри на себя. Ты так вжился в свою роль лейтенанта, — это слово не вызывает у Драко такого же почтения, как у остальных Пожирателей смерти — фактически, оно уничижительное.       — Я бы на твоем месте был осторожен, — говорит Драко, едва переводя дыхание. — И я бы очень тщательно обдумал твои следующие слова.       Кровь оттекает от лица его отца.       Люциус знает, что лучше не говорить таким тоном даже с собственным сыном. Ведь Драко занимает более высокое положение, и это главное. Он склоняет голову в знак раскаяния и бормочет:       — Конечно.       — Стоит ли напоминать тебе, — говорит Драко низким голосом, — что я здесь благодаря тебе.       Несмотря на зыбкое положение, Люциус вздрагивает.       — Если бы ты просто взял несколько дней отпуска, навестил свою мать…       — Мы с тобой оба знаем, что я не могу этого сделать.       Он уже устал от этого бессмысленного разговора. Если постарается, Драко почти может понять беспокойство матери, но его родители оба знают сложившуюся ситуацию — и его раздражает, что они позволяют себе верить в обратное. Особенно когда Драко годами борется за все, что заслужил.       Он не может просто уйти.       Монета в его кармане, которую он взял за правило носить с собой повсюду, слегка теплеет, и, несмотря на удивление, он сохраняет спокойное выражение лица.       — Передай привет маме, — завершает Драко, не позволяя отцу возразить. — У меня дела, — он берется за ручку двери кабинета, бросая на Люциуса пристальный взгляд.       И, несмотря на все его доводы о том, что он по-прежнему занимает главенствующее место, Драко знает, что они оба понимают, кто на самом деле является главой в Малфой-мэноре.       Люциус смотрит на него еще мгновение, прежде чем исчезнуть в коридоре, опираясь на трость немного тяжелее, чем помнит Драко. Если подумать, Драко не удивлен, что его отец больше не хочет участвовать в войне. Это жалкое занятие, и так было всегда, сколько он себя помнит.       Но Темная метка — это не временное явление, и она предназначена не только для демонстрации.       Его верхняя губа кривится от отвращения, когда он усаживается за столом, накладывая на комнату чары. Он достает из кармана украденную монету, и на его губах появляется ухмылка. Существует только один человек, который может написать, и только одна причина, по которой она может протянуть руку.       Он проводит подушечкой большого пальца по глянцевой поверхности, наблюдая, как появляется сообщение.       Информация относительно твоего запроса. Встретимся через полчаса.       Это слишком просто. Сообщение исчезает, оставляя после себя пустую поверхность, и Драко на мгновение задумывается о возможностях. Затем он набирает ответное сообщение.       Скоро увидимся.       

***

      Грейнджер выглядит слишком напряженной, какой он ее никогда не видел.       Он не потрудился надеть мантию и маску, поскольку помещение, где они встретились, достаточно уединенное. Драко больше волнует тот факт, что кто-то увидит его с Грейнджер, чем то, что он будет без маски. Пожиратели смерти обладают достаточной властью в Англии, поэтому очень немногие осмеливаются открыто выступать против них на улицах.       А те, кто осмеливается, как правило, рано или поздно жалеют об этом.       Несмотря на это, ее проницательный взгляд обводит его с головы до ног, как будто его непринужденный вид ее нервирует. Драко отбрасывает эту мысль.       — Что у тебя есть для меня? — спрашивает он после того, как в комнате воцаряется тишина. — Ты определенно не торопишься.       Грейнджер хмурится.       — Я же сказала, что мне понадобится время, чтобы разобраться в этом. Если ты хочешь, чтобы это осталось в тайне, я не могу привлекать излишнее внимание к этому вопросу.       Хотя она права, Драко не хочет ей потакать.       — Так что же такое «Набег»?       Она приподнимает подбородок, бросая по сторонам тайный взгляд, словно опасаясь, что за ней следят. Затем она делает шаг ближе к нему, понижает голос и говорит:       — Это миссия. Нападение.       Драко поднимает бровь.       — Очаровательно. Что за нападение?       — Всеохватывающее. На многочисленные известные оплоты Пожирателей смерти одновременно, — слова выходят из нее, как яд, ее лицо напряжено и скорбно, словно она презирает себя за то, что вообще что-то сказала. — Я не знаю всех деталей, конечно, или точной даты, но похоже, что они готовятся к чему-то большому.       — Так и есть.       Она кивает.       — Да.       На долгое мгновение между ними повисает напряженная тишина. Драко позволяет ей затянуться, пока она почти незаметно не вздрагивает.       Тогда он отводит взгляд.       — Интересно. Звучит как ценная информация.       — Так и есть, — ее глаза сужаются, как будто она не может понять его. — Это то, о чем ты просил — так что мы в расчете.       — Правда?       — Да, — Грейнджер скрежещет зубами, хмуро глядя на него, затем складывает руки. — Такова была сделка. Информация за информацию. Наша сделка окончена.       Его губы трогает снисходительная улыбка. Она действительно упряма, и он даже может осмелиться назвать это ее достоинством.       — Наша сделка была бы закончена, если бы ты не врала сквозь зубы.       — Я не лгу.       — Нет, лжешь.       Грейнджер просто расправляет плечи, достаточно уверенная в своих навыках окклюменции, чтобы не дрогнуть ни на секунду при мысли, что он может прорваться. Он почти восхищается ею за это.       — Почему ты думаешь, что я лгу?       — Я не думаю, что ты лжешь, я знаю, что ты лжешь, — он хмыкает, качая головой. — Честно говоря, Грейнджер, ты принимаешь меня за идиота?       При этих словах часть уверенности ослабевает. Ее взгляд устремляется на его палочку, которая остается в кобуре.       — Я знаю, что ты лжешь, — продолжает Драко, — потому что я бы солгал, если бы все обернулось против тебя. Очевидно, правда о «Набеге» настолько важна, что ты не хочешь отдавать ее без боя. И я не могу тебя винить. Все, что я слышал об этой операции, говорит о том, что она может изменить ход этой войны. Я был бы удивлен, если бы ты добровольно отдала информацию мне — и, честно говоря, я бы разочаровался в тебе.       При этом в ее выражении смешались удивление и поражение.       — Тогда что? Это была проверка?       — Не проверка. Мне действительно нужна информация о «Набеге». Но мне также было любопытно, как ты отнесешься к правде.       Он чувствует неуверенность Грейнджер, которая разливается по ее телу.       Когда она достает свою палочку, Драко говорит:       — Ничего личного, — и атакует ее ментальным копьем.       Несмотря на то, что Грейнджер — сильный окклюмент, и она явно хорошо обучена, есть способы преодолеть барьер.       Драко давит, не останавливаясь, нанося удары по ее разуму под разными углами. Внезапное нападение застает ее врасплох, и этого почти достаточно.       Ее глаза сужаются от сосредоточенности, и она укрепляет свою слабеющую защиту.       Драко кривит губы в ухмылке. Он не ожидал, что она впустит его без боя.       На долгий миг они оказываются зажаты в ментальном сражении, Грейнджер использует все известные ей тактики, чтобы отбиться от него, как будто от этого зависит ее жизнь.       И, вероятно, так оно и есть.       Но Драко не сдается — не может, и он чувствует, как в его висках зарождается напряжение.       Ее упорство в том, что она не пускает его, лишь доказывает, что ее история ложна.       Продолжая давить на грани ее разума, Драко копается глубоко в себе. Сматывает новое, более сильное оружие — трехконечный трезубец, сплетая и укрепляя его, и вытягивает назад, готовый к нападению.       На виске Грейнджер выступает капелька пота, челюсти сжаты так сильно, что вот-вот послышится треск зубов.       Ее палочка повисла в руке, бесполезная в такой схватке. Ведь она не хуже его знает, что если один из них отвлечется хотя бы на секунду, этого будет достаточно, чтобы дать другому преимущество.       Мерлин, Драко знает старших Пожирателей Смерти, которые бы уже дважды рухнули под его обжигающими ударами.       Тем не менее, Грейнджер сдерживает его.       Все следы веселья улетучиваются из Драко, оставляя лишь сосредоточенную ментальную концентрацию.       Он тянется к трезубцу и отпускает его.       Из губ Грейнджер вырывается крик, когда его атака распадается на три части.       Этого достаточно, чтобы ее ментальные стены наконец пошатнулись.       Подпорка — Драко использует грубую силу, чтобы пропихнуть остаток себя в прихожую ее мозга.       Легче простого.       Она уже думает правду о «Набеге» — пытаясь защититься, она вытащила ее на поверхность, — и Драко старательно уворачивается от всего остального, что бурлит в ее мозгу.       Он преследует только одну цель.       Какая-то часть его ненавидит мысль о вторжении ее голову — она была достойным противником, и в последнее время он действительно нашел в ней частицу товарищества.       Он не жалеет о сделке, которую они заключили, и понимает, что теперь она больше никогда не доверится ему.       Поэтому он должен сделать все хорошо.       Просеивая и вылавливая каждую деталь, которая проносится в ее мозгу относительно «Набега», Драко выскальзывает обратно, прежде чем она успевает сосредоточиться и поймать его в ловушку. Он резко вдыхает, и они долго смотрят друг на друга.       Грейнджер бледна, ее глаза потускнели от усилий и поражения.       — Не волнуйся, — говорит Драко, по его лицу пробегает усмешка. — Я больше ничего не смотрел. Я взял только то, что мне причиталось.       Ярость смешивается с мукой на ее лице, и она с рычанием хватается за свою палочку.       Но Драко поднимает руку, мысленно перебирая то, что он взял.        — Это восхитительно, — говорит он, не в силах удержаться, чтобы не прижать ее к себе. Он подозревал, слышал, что «Набег» важен для Сопротивления, но даже не догадывался о глубине этого. То, что Сопротивление проникло в ряды Пожирателей смерти, — это масштабное и отчаянное предприятие. И все же, просматривая ее мысли, он чувствует ее неуверенность. Он вопросительно вскидывает бровь. — Это правда?       Щеки Грейнджер розовеют, к его удивлению, и она слегка пожимает плечами.       — Возможно.       — Это правда, — рычит он. — Меня не интересуют твои игры, Грейнджер. Я дал тебе информацию, которую обещал. Теперь твоя очередь.       — Насколько я знаю, да? — она складывает руки, и это действие заставляет ее сжаться в комок. Так она выглядит меньше, менее опасной. Менее непостоянной. В ее глазах плещется боль, и он размышляет о том, чего ей это стоило. — Я не знаю всех подробностей, но ты знаешь то, что знаю я.       Он смотрит на нее еще мгновение, сосредоточенно сузив глаза.       — Кто?       — Я не знаю.       — Кто, Грейнджер. Кто из Сопротивления внутри?       Когда она опускает руки, она снова разворачивается, внушительная, несмотря на свой маленький рост. Ее глаза сверкают яростью.       — Я ни хрена не знаю, Малфой.       Стены ее разума снова становятся прочными, когда он выстреливает всплеском намерения, и на этот раз он не лезет на рожон. Он достаточно устал от последнего вторжения в ее разум и задержался там лишь на мгновение. Она постоянно удивляет его своей психической стойкостью. Но как бы то ни было, он верит ей.       И несмотря на все это, он удивляется тому, что Сопротивление не верит в нее больше. Несомненно, она должна быть одним из величайших умов в их распоряжении, а они держат ее на затворках, сражаться и убивать, как любого другого солдата.       Это их потеря — но он никогда не признается ей в этом.       Конечно, ирония заключается в том, что если бы она знала больше, она бы рассказала ему больше.       — Ладно, — говорит он. В голове у него уже крутится информация, и он мысленно перечисляет всех, кто мог оказаться лазутчиком. Кто-нибудь новый в рядах их стороны — любой, кого он не знает и кому не доверяет. Это изменит его взаимоотношения со всеми ними. Мысль о том, что среди них есть предатель, заставляет холод ползти по коже.       — Ты получил то, что хотел, — огрызается она, и будь он обычным человеком, он мог бы просто раствориться в дымке от неприкрытой ненависти на ее лице. — И теперь ты оставишь меня в покое.       Он не может удержаться от ухмылки.       — Но это соглашение было таким выгодным.       — Для тебя, — рычит она.       Драко поднимает руки.       — Не моя вина, что никто вокруг настолько тебе не доверяет.       Скорее, они ее боятся — но это еще одна вещь, которую он не намерен произносить вслух.       — Ты, — рычит она, верхняя губа кривится от отвращения, — буквально отброс. Смерть оказалась бы милостью, которой ты не заслуживаешь.       — Ты льстишь мне, Грейнджер, — цедит Драко, не моргая, глядя на нее. — Но прежде чем ты слишком высоко взлетишь на своем проклятом коне, позволь напомнить, что ты совершила свою долю злодеяний.       Она даже не может отрицать этого — он видел, как она уничтожила слишком много его собратьев. Слишком много раз она оказывалась в бою.       Он задается вопросом, считает ли она свою сторону морально более выигрышной из двух. Драко не думает, что даже она способна на такие иллюзии. Сопротивление давно пожертвовало своим моральным духом — возможно, это единственная причина, по которой они все еще продолжают сражаться.       Она лишь повторяет:       — Мы закончили.       Он верит ей. И хотя ее лично обожгла его информация, она была правдивой. Какая-то его часть не готова отказаться от того, что она может предоставить ему внутреннюю информацию о Сопротивлении. Он не хочет позволить ей уйти. Драко нащупывает в кармане золотую монету связи и достает ее.       — На твоем месте я бы все хорошенько обдумал, — размышляет он вслух, глядя на ее пустое лицо. — У меня все еще есть информация, которая тебе нужна.       — Мне все равно, — шипит она. — Я не дам тебе больше ничего — а ты, честно говоря, ужасный чертов Пожиратель смерти, если готов предать свою собственную сторону.       — Как я тебе и говорил, Грейнджер. Иногда оно того стоит.       Она хочет испытывать к нему отвращение — он это видит. Но какая-то часть ее понимает. Она участвует в этой войне столько же, сколько и он, и им всем приходится чем-то жертвовать.       Но ему лучше не думать, что она согласится с ним.       Все дело в принципах, и он понимает это слишком хорошо.       Он никак не реагирует, когда она исчезает, не сказав ни слова.