Глава 8
20 августа 2022 г., 09:33
После злополучной встречи с Малфоем ее охватил холодок, и к тому времени, как Гермиона огляделась вокруг, в душе поселился ужас.
Приглушенные крики доносятся из-за закрытой двери зала заседаний, пробиваясь даже сквозь заглушающие чары. Что бы сейчас ни случилось, это не очень хорошие новости.
— Что происходит? — спрашивает Гермиона у Гарри, который прислонился к стене снаружи, засунув руки в карманы и небрежно подслушивая.
Его лицо мрачно.
— Невилл. Его команда пропустила последние четыре проверки. Одна или две могут быть случайными…
— Но все четыре, — они обмениваются тяжелыми взглядами, и холодное предчувствие Гермионы усиливается. — Это нехорошо.
— Насколько я могу судить, — Гарри кивает в сторону закрытой двери, — они были официально объявлены пропавшими без вести.
Сердце Гермионы замирает. Она была настолько поглощена неразберихой, которую устроила с Малфоем, что забыла, что ее друг в опасности, как и полдюжины других.
Миссия базируется в одном из убежищ Сопротивления, разбросанных по всей Англии. Но Гермиона знает, что Кингсли и Кассиус приложили руку к ее организации. Она может только предполагать, что лидеры из других убежищ тоже здесь.
Ее всегда настораживает, когда их слишком много.
Она говорит чуть громче шепота.
— Думаешь, их схватили?
— Если так, то они не вернутся.
Гермиона слышит смирение в голосе Гарри, видит, как напряглась его челюсть.
Слишком много жизней, слишком много друзей уже потеряно. Но Невилл был их другом с одиннадцати лет, и это как удар кирпичом в грудь. В глубине ее сознания мелькает воспоминание о том, как маленький неуклюжий мальчик рыскал по поезду в поисках своей потерянной жабы.
А теперь… компетентный молодой человек, которым он стал. Даже после всего, что они видели и сделали, у него самое доброе сердце из всех, кого она знает. Если кто-то из них и не заслуживает того, чтобы быть втянутым в войну, так это Невилл.
— Да, — наконец говорит она, чувствуя беспокойство в животе.
Какая-то часть ее души сжимается. Боль, несправедливость всего этого…
Она не готова так просто отказаться от него. Вся команда, назначенная на задание, была высококвалифицированной — одни из лучших, — и она не поверит, что все они погибли.
Может быть, она просто отказывается от этой идеи, потому что потеря еще одного друга — это больнее, чем она может представить.
Глаза застилает слезами, и прежде чем она успевает смахнуть их, Гарри хлопает ее по плечу.
Им больше нечего сказать. Это стало слишком обыденным, слишком частым.
Прежде чем слезы успевают пролиться всерьез, она ускользает в свою комнату.
***
Эта ситуация преследует ее несколько дней. После того, как руководители других убежищ разошлись, Кингсли объявил остальным о своем решении. И хотя большинство членов Сопротивления были по разным причинам расстроены — в частности, из-за того, что еще одна миссия провалилась, и из-за потери опытных бойцов — Гермиона почувствовала, что какая-то часть ее самой раскололась. Эмоции и страхи хлынули сквозь щели, угрожая затопить ее. Месть пылает в ней сейчас, когда она думает об этом — о том, что один из ее самых старых друзей потерялся, остался один и попал в плен. Она не хочет верить, что он мертв, но едва ли может опровергнуть такую возможность. Она видит меланхолию, которая преследует Гарри, и это подтверждает то, что она не хочет впускать в свое сердце. Гарри, со своей стороны, стал проводить большую часть времени вне убежища, и за последние несколько дней она видела его лишь изредка. Ее монета не потеплела. И хотя она хотела бы, чтобы Драко Малфой больше не вмешивался в ее жизнь, она не может отделаться от ощущения, что это еще не конец. И еще хуже… На задворках ее сознания зародилось тревожное чувство. Необходимость знать правду. Если что-то случилось с Невиллом и остальными членами миссии, Малфой будет знать. Она достает монету из кармана, проводит пальцами по поверхности. При этом она проклинает себя. Ведь она должна была просто поверить в то, что они ей сказали, что миссия пошла не так, и команда попала в плен. Бессмысленно цепляться за обрывки надежды — она слишком хорошо знает это по собственному опыту. Но все же она не может заставить себя забыть об этом. Оттолкнув свою гордость, она посылает сообщение. Я должна поговорить с тобой. Она прячет монету подальше, желчь бурлит в ее желудке, горечь выступает на языке. После их последней встречи, когда он силой ворвался в ее разум и завладел нужной ему информацией о «Набеге», у нее не было ни малейшего желания снова обращаться к нему или удовлетворять его прихоти. Проходит час, она пытается отвлечься. Меньше всего она хотела бы полагаться на Малфоя в поисках информации, но какая-то часть ее души жаждет ответа. Хотя бы для того, чтобы получить хоть какие-то сведения. Проходит почти три часа, прежде чем приходит ответ. Он настолько грубый и резкий, насколько она может себе представить. Не могу. Занят. Она хмуро смотрит на монету, крепко сжимая ее в кулаке, и отправляет ответное сообщение. Это важно. Мне все равно. Сообщение настолько разочаровывает, что она почти слышит его мягкий голос в своей голове. Он напоминает ей Малфоя школьного возраста, избалованного и капризного. Но ее терпение уже истощилось, а от его наглости ей хочется швырнуть монету через всю комнату. В следующий раз, когда ему что-то понадобится от нее, она решит, что не станет отвечать. Но любопытство гложет ее. — Черт бы его побрал, — бормочет про себя Гермиона, с раздражением глядя на монету, которую она кладет на кровать перед собой. Даже в этом она не может позволить ему победить. Скрежеща челюстями, она размышляет над тем, что она могла бы сказать, чтобы убедить его выслушать ее, когда наконец появляется еще одно сообщение. Я припоминаю, что ты довольно решительно заявила, что между нами все кончено. Формулировки почти достаточно, чтобы сбить ее с толку, если бы ее ярость на него не была столь полной. «Кончено» подразумевает в себе, что было что-то еще, не считая нескольких опрометчивых встреч. Она снова думает о Невилле, заставляет себя вспомнить, каким он был в детстве, и проглатывает достаточно своей гордости, чтобы ответить. Если она хоть на толику знает Малфоя, то подозревает, что прямота — лучший способ. Мне кое-что нужно от тебя. Когда сообщение исчезает, она представляет себе ухмылку непочтительного удовлетворения, которая, скорее всего, появится на его лице. Ему нравится все, что позволяет ему почувствовать власть над ней — она это выражение не один раз. И она может увидеть это в его следующем сообщении. Очаровательно. И что я получу взамен? Гермиона прокручивает в голове послание — грозное, язвительное, изобилующее пошлостями, но вместо этого она поджимает губы и предельно вежливо отвечает. Если ты помнишь мое первое сообщение, я попросила встретиться, чтобы обсудить этот вопрос. Когда разговор снова затихает, Гермиона надеется, что убедила его. И хотя какая-то ее часть хочет усмехнуться над его предсказуемостью даже в разгар войны, другая ее часть в ужасе от того, что он может захотеть в обмен на информацию о Невилле. Она уже выдала больше, чем ей хотелось бы, в отношении «Набега». Эта мысль не дает ей покоя. Если миссия провалилась и команду схватили, если Невилл действительно пропал — все это бессмысленно. И предоставление Малфою информации, которая даст ему очередное преимущество, не принесет ей ничего хорошего. Конечно, она может хотя бы узнать, жив ли Невилл, ничего не обещая Малфою. Она надеется. Подумав об этом, Гермиона уже давно не строила планов его скорой смерти. Вероятно, если план сорвется, будет время это исправить. Пока его бдительность ослаблена. Дрожь пробегает по позвоночнику, и она морщится. Наконец появляется сообщение, тонким почерком выгравированное на лицевой стороне монеты, прежде чем снова исчезает. Полчаса.***
Драко прохаживается по месту их встречи — двору заброшенного здания в старом районе, граничащему с заросшим парком, который, должно быть, когда-то был ухоженным. Еще один из вездесущих уголков магического Лондона, которые были покинуты в ходе войны. Теперь это место и скрыто, и неухожено настолько, что никого не беспокоит. Неважно, что Драко пропитал его всеми известными ему защитными и скрывающими чарами, чтобы сохранить их частное предприятие в тайне, и он чувствует, как в воздухе мерцает защита Грейнджер. Ее магия чужая и недружелюбная. Наконец она появляется вдалеке, и Драко бросает взгляд на часы. — Учитывая, как несносно ты отнеслась к этой встрече, ты опоздала. — Ты серьезно? — хмуро отвечает она, складывая руки и подходя ближе. Как всегда, она до зубов вооружена маггловскими ножами. — Хоть раз в жизни ты мог бы попытаться быть вежливым. Драко вскидывает бровь. — И почему я должен хотеть быть вежливым с тобой? Грейнджер закатывает глаза и разводит руками. — Может быть, потому что ты силой ворвался в мои мысли, когда мы виделись в последний раз. — Ты солгала мне, — бросает он в ответ. — И ты задолжала мне эту информацию. Словно отмахиваясь от него, она передергивает плечами и оглядывает помещение. Он пытается напомнить себе, что она от многого отказалась, когда открыла правду о «Набеге» — вольно или невольно. Он не может представить, через какую гимнастику для ума по этому поводу прошла ее совесть. — Во всяком случае, — Драко засовывает руки в карманы джинсов. Он никуда не собирается идти после их встречи, а Грейнджер всегда излучает напряжение, когда он надевает маску и мантию. Она более сговорчива, когда не скалит на него зубы. — Что у тебя такого срочного, что отвлекло меня от моих планов? Он видит колебания в ее позе, скрытые в основном на ее лице, за исключением движения челюсти. — Мне нужно знать, что тебе известно о чем-то… о ком-то. Неясность предложения привлекает его внимание, и Драко ухмыляется. — И кто может быть этим кем-то? Уязвимость Грейнджер потрескивает в воздухе, и это кажется восхитительным. Она отводит взгляд и говорит: — Один мой друг. Его команда пропала без вести. Все, что мне нужно, — она делает глубокий вдох, и он не может не задаться вопросом, сколько ей стоило связаться с ним по этому поводу. — Все, что мне нужно, это чтобы ты сказал мне, жив он или мертв. Достав свою палочку, Драко вертит ее в пальцах. — Откуда мне знать? — Потому что ты Пожиратель смерти, — насмехается она, как будто это само собой разумеется. — И очень сильный. Или ты хочешь сказать, что не знаешь всего, что там происходит? Он чувствует насмешку в ее тоне и не обращает на нее внимания. — Я знаю все, что имеет хоть какое-то значение. — Тогда ты будешь знать. Согласиться на встречу с ней было плохой идеей — он уже знал об этом, когда она написала ему сообщение, — но Драко не хочет раскрывать больше, чем нужно. Однако их последняя договоренность сработала в его пользу, поэтому он говорит: — Я могу знать… Скорее всего, я буду знать, если будет что-то взамен. Поэтому я спрошу еще раз: что мне за это будет? Грейнджер расправляет плечи, фиксируя его взгляд. — Мне нужно знать, мертв ли он. Несмотря на себя, несмотря на то, что она его заклятый враг, ему слишком хорошо знакомо это чувство. Он потерял достаточно людей — еще до того, как его жизнь стала состоять из сделок иного рода, — чтобы тосковать по конкретному знанию, дышит ли еще кто-то. Закрытость — ценная вещь в существовании, сопряженном в балансировании жизни и смерти. Тем не менее, он вопросительно поднимает одну бровь. — И мне нужно кое-что взамен. — Ты — засранец, — хмыкнула Грейнджер, глядя на его палочку. Она достает свою. — Тогда забудь об этом. Я больше ничего тебе не дам. — Драматично. Долгое мгновение они смотрят друг на друга, держа палочки наготове. Это скорее инстинктивно, после всего, что они друг другу устроили. — Как насчет этого, — наконец говорит Драко. — Мне нужно сжечь немного энергии. Если ты сможешь победить меня в дуэли, я расскажу тебе все, что знаю. Но сначала ты должна сказать мне, кто это. Он видит, как на ее лице мелькает множество вариантов ответа, но в конце концов она просто закатывает глаза. — Победить тебя на дуэли, и ты мне скажешь? — Именно так. Взмахнув палочкой, она рычит: — Поговорим, когда я выиграю. Первое заклинание вылетает из ее палочки прежде, чем он успевает полностью подготовиться к нему, наполовину ожидая, что она продолжит переговоры, но он успевает вовремя поставить щит. Драко продолжает обороняться, наблюдая за ее движениями, пока она не дрогнет, и тогда он наносит удар. Первая атака почти достигает цели, и Грейнджер шипит сквозь зубы, едва не промахнувшись. Прежде чем она успевает оправиться, Драко выпускает шквал магии, яркие лучи заклинаний проносятся сквозь пространство между ними. Драко отступает назад, принимая соответствующую дуэльную стойку, и его глаза сужаются в концентрации. Прошло больше времени, чем он мог предположить, с тех пор, как они атаковали друг друга, вместо этого он был увлечен обменом информацией. Он соскучился по адреналину, по шипению магии в венах и по коже, когда ему с трудом удается отражать заклинание за заклинанием. Эта мысль тревожит. Почти достаточно, чтобы отвлечься. Мысленно сканируя каталог своих обычных заклинаний, выпуская выстрел за выстрелом, Драко скрежещет зубами. Он уже смирился с тем, что Грейнджер в настоящее время более полезна ему живой, чем мертвой, и пропускает все слишком смертоносные или разрушительные заклинания. Если она хочет получить от него информацию о своем друге, то, скорее всего, понимает то же самое. На мгновение их взгляды встречаются. Драко сжимает палочку, что-то удерживает его от следующей атаки. Но следующий взмах ее палочки сопровождается вспышкой багрового света, и в тот же миг его пронзает жгучая боль. Драко скрежещет зубами, в его жилах течет чистая мука, каждый нерв вспыхивает от пыточного проклятия. Он узнает Круциатус где угодно, даже если он невербальный. Проклятие Грейнджер не обладает такой силой, как проклятие его хозяина, и, если он не ошибается, оно менее болезненно, чем обычно, но его рука судорожно сжимает палочку, дыхание становится тяжелым, а колени грозят подкоситься. Против его воли рука опускается, дрожь становится настолько сильной, что он с трудом удерживает палочку. Колебания стоили ему дуэли — и если бы Грейнджер хотела его убить, он был бы мертв. С возможными последствиями такого поступка он разберется позже. Постыдное отсутствие сосредоточенности. Тяжело дыша, он приваливается к ближайшему дереву, когда она, смилостивившись, снимает заклинание, и смахивает струйку пота со лба. — Отлично, — произносит он, переведя дыхание после внезапного натиска, и его голос хрипит. Он массирует напряженные мышцы шеи, не желая смотреть ей в глаза после позорного поражения. — Что ты хочешь знать? Грейнджер убирает палочку, подходит к нему вплотную и смотрит на него тяжелым взглядом. — Невилл Лонгботтом. Что ты знаешь о его задании? Несмотря на свое состояние, Драко усмехается. — Лонгботтом? — Ты сказал, что расскажешь мне, если я тебя одолею. — Я знаю, что ты победила, — говорит он, — Я просто удивлен, — в глубине его сознания мелькает воспоминание. Темные волосы покрыты засохшей кровью, на лице масса синяков и порезов, один глаз заплыл. Он ухмыляется Грейнджер. — Почему Лонгботтом? Ты с ним трахаешься или что? Грейнджер несколько раз моргает, глядя на него, как бы обезоруженная вопросом. Но потом она насмехается, отвращение искривляет ее верхнюю губу. — Он мой друг. И даже если бы я с ним спала, это не твое дело. Пожав плечами, он поднимает бровь. — Я ничего не знаю ни о какой миссии. Но ты с удовольствием расскажешь мне подробности. — Малфой… — Хорошо, — он успокаивающе поднимает руки. — Я не знаю деталей их миссии — но они были схвачены, — краска мгновенно исчезает со щек Грейнджер, и по какой-то причине Драко тщательно подбирает слова. — Некоторые из них не выжили; Лонгботтом, однако, жив. Он видит, как на ее лице промелькнуло облегчение, как будто она не хочет скрывать его от него, но затем лицо вновь становится бесстрастным. — Он жив, — повторяет она, кивнув. — Где он? — Разумеется, я тебе этого не скажу, — отвечает Драко. — И я бы не стал слишком радоваться — он точно не на пикнике. Ее лицо бледнеет от инсинуации, скрытой под его словами. — Что ты с ним сделал? Драко пожимает плечами, складывая руки на груди и прислоняясь к стене. — Я уверен, что ты можешь себе это представить. Насколько я знаю, твоя сторона не очень-то благосклонна к пленным Пожирателям смерти, — когда она лишь тяжело сглатывает, он добавляет: — Лонгботтом тверд и чертовски предан. Но он сломается. Все они в конце концов ломаются. Грейнджер выглядит так, как будто ей плохо, и он удивляется интенсивности ее реакции. Она поступала и хуже с Пожирателями смерти — да что там, она поступала хуже с ним. Пытки в наши дни — это часть войны. Она знает, что будет, когда Лонгботтом наконец заговорит… и когда он исчерпает свою полезность. — Вытащи его. Прямолинейность просьбы — требования, на самом деле — удивляет его. Драко моргает, уверенный, что ослышался. Но она лишь окидывает его еще одним тяжелым взглядом. — Ты должен вытащить его. На это он лишь хмыкает. — И какого хрена я должен это делать? Он мой пленник. Она скрежещет зубами, ее глаза ненадолго закрываются, и шепчет: — Потому что я скажу тебе больше. Все, что ты захочешь в обмен — в пределах разумного. Просто… освободи Невилла. — Черт, — хрипит он под нос, слегка посмеиваясь. — У тебя действительно все плохо с головой. — Он мой друг, — рычит она. — Хотя, полагаю, ты об этом ничего не знаешь. Драко отмахивается от этого замечания. — Не обращая внимания на то, что у меня нет абсолютно никаких причин делать то, что ты говоришь, не имеет значения, что я попрошу или что ты мне скажешь, потому что я буду мертв. Если я освобожу высокопоставленного пленника Сопротивления, то с тем же успехом я могу наложить заклятие на себя. Это будет более легкий путь. Она поджимает губы, и он удивляется тому, что она искренне серьезна — что она готова торговаться с ним ради освобождения своего друга-самодура, кем бы он ни был. Драко не понимает такого уровня преданности другому человеку в мире, охваченном войной, и не может взять в толк, что она предлагает. — Тогда никому не говори, что это был ты, — говорит она, голос опасно низкий. — Ты можешь передать ему записку от меня — просто забудь оставить защиту. Свали это на кого-то другого — мне все равно, что ты сделаешь, лишь бы он оказался на свободе. — Мерлин, — Драко прищелкивает языком в упрек. — Тебе ведь все равно, что случится с остальными, не так ли? Она только смотрит на него. Драко ищет ее взгляд, коротко прощупывает ее ментальные стены, но ничего не находит. — Я не буду этого делать, Грейнджер, — говорит он. — Нет ни единого гребаного шанса. Я скорее убью его. — Ты уже сказал, что он умрет. — Когда он сломается, — уступает Драко, — да, он умрет. — Так притворись… Его голова кружится от последствий, от возможностей. Даже если бы он захотел это сделать, у него нет возможности провернуть это. Тщательно подбирая слова, он говорит: — Возможно, его сломаю не я, Грейнджер. Он решает, что лучше не намекать на то, как сильно они толкались — как часто в камеру Лонгботтома приходят посетители. Даже когда он мысленно обсуждает, что он может получить от нее за это. Лонгботтом ничего не значит для него — но он явно что-то значит для Сопротивления. Эта мысль сама по себе заманчива. Даже мысль о том, чтобы потакать этому — рассмотреть предложение, — вызывает у него мурашки по коже. Это больше, чем он может вынести. Больше, чем он готов взять на себя, сделать для нее. — Чего, — бормочет она, — ты хочешь? И, возможно, Грейнджер сошла с ума. Может быть, они оба сошли с ума. Он прекрасно знает, что произойдет, если Темный Лорд узнает об этом. О том, что он сообщил Грейнджер, что их вчерашний рейд был скомпрометирован. До сих пор он был счастлив, что они не воспользовались этой наводкой, потому что это означало, что ему не придется ни за что отвечать. Но это… освобождение заключенного. На кону его жизнь. Если он собирается хотя бы подумать об этом, ему нужно получить столько же, сколько он дает. Драко не ставит свою жизнь на кон ни ради кого — и уж точно не ради Гермионы Грейнджер. Пока он смотрит на нее, тщательно перебирая варианты и альтернативы, в глубине его сознания мелькает мысль. Несмотря на все усилия, ему так и не удалось обнаружить возможного лазутчика Сопротивления. Он прочесал умы каждого Пожирателя смерти под его командованием и ничего не нашел. Либо оперативники «Набега» еще не инициированы, либо они прячутся у всех на виду, причем слишком хорошо. От этой мысли у него под кожей пылает ярость. Никто не имеет права выставлять его дураком, и он сам убьет этого сукина сына, как только узнает, кто это. — Мне нужно имя, — говорит он наконец, вливая в слова холодную сталь. У него больше нет терпения на ее игры. — Или имена. Кто управляет «Набегом»? Кто из Сопротивления среди нас? Спустя бесконечно мало времени губы Грейнджер подрагивают. С запозданием Драко понимает, что выдал тот факт, что он не может этого понять. Но, конечно, это не секрет — если бы он понял, кто проник внутрь, они были бы уже мертвы. И Сопротивление знало бы об этом. Он видит, как крутятся колесики в голове Грейнджер, как в ее взгляде мелькает триумф. Но она быстро принимает стоическое выражение лица. — Я не знаю, кто. — Ты выяснишь это, — Драко пригнул подбородок. — И если бы я был на твоем месте, я бы выяснил это быстро. Дни Лонгботтома сочтены. — Ты — засранец, — огрызается она, в ее словах таится сырой и яростный гнев. — Ты думаешь, я поверю тебе? Что ты отпустишь Невилла, если я скажу тебе, кто причастен к «Набегу»? Несмотря на себя, он смеется. — Мне плевать на то, будет ли Лонгботтом жить или умрет. Меня волнует поимка мерзавцев, которые думали, что им все сойдет с рук, — ему тоже все равно, что она об этом думает. От всего «Набега» воняет высокомерием. — Настоящий вопрос в том, хватит ли у тебя смелости довести дело до конца. Она не отвечает, просто смотрит на него. — Хорошо, — наконец говорит она, и это слово звучит не громче чем выдох. Он не знает, верит ли он ей — даже после всего она все еще цепляется за растоптанные ошметки своей чести. Честность в этом мире больше ничего не значит, но если кто и сохранил ее, так это женщина перед ним. — Хорошо, — с призрачной мягкостью повторяет он. Если она скажет ему, то она еще большая идиотка, чем он думал. Если только Лонгботтом не является каким-то скрытым оружием Сопротивления, Драко выиграет от этой сделки все. Одна жизнь никогда не сможет перевесить все остальное. Закончив на этом свои дела, Драко отступает на шаг, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что за ними никто не наблюдает. Он готовится к аппарации, когда бросает на нее последний взгляд. Она колеблется еще мгновение, смотрит на него, разминая руки. — Почему ты позволил мне победить? Дуэль… — Я этого не делал, — он насмехается над этой мыслью, беспокойство колючками пробегает по его позвоночнику. — Ты взяла верх. Только не привыкай к этому. От того, как она смотрит на него, Драко едва не вздрагивает и проверяет, надежно ли стоят его щиты на разуме. Его рука инстинктивно дергается к кобуре с палочкой. Грейнджер остается такой же настороженной, как всегда, но не двигается. — Ты заколебался, — наконец говорит она. Он закатывает глаза, сдерживая неуважение, которого не чувствует. — Если я и заколебался, то только потому, чтобы не бросить в тебя что-то смертельное. Для этого ты нужна мне живой. Может быть, я на мгновение потерял концентрацию. — Ты никогда не теряешь концентрацию. Она права. Но не тогда, когда цена — его жизнь. Дуэль мелькает у него перед глазами, и кровь застывает в жилах. Если бы это была одна из их дуэлей в прошлом, когда они просто хотели убить друг друга и ничего больше, он бы предоставил ей золотую возможность. С опытным противником — а она, безусловно, таковым является — все, что нужно, это одна секунда. Она могла бы убить его. Он отгоняет эту леденящую душу мысль и усмехается. — Забудь об этом, Грейнджер. Ты жива, я жив. Ты знаешь, что стоит на кону. Ты назовешь мне имена — я выполню свою часть сделки. Вопрос в том, сможешь ли ты обречь кого-то на смерть и пожертвовать достоинствами миссии ради спасения своего друга. Та версия Грейнджер, которую он помнит по Хогвартсу, была слишком идеалистичной, слишком движимой честью, чтобы рассматривать такие вещи. Эта версия… он не уверен. Эта версия женщины перед ним совсем не похожа на ту, которую он помнит по школе. Но он полагает, что все они уже мертвы. А если и не умерли, то не выживут в этом смелом новом мире. Она лишь наклоняет голову и едва заметно вздыхает. — Я дам тебе знать. Когда она исчезает, Драко понимает, что понятия не имеет, что она собирается делать. Неуверенность поселяется в нем, когда он возвращается в поместье, полностью осознавая, по какому узкому и обреченному пути он идет.
