Игра с высокими ставками

      Он шагает по пустому коридору, в голове тяжелеет груз слишком многих решений. Драко расправляет плечи, проясняет мысли и заходит за угол — и едва не сталкивается с Тео Ноттом.       Тео вздрагивает от неожиданности, широко раскрыв глаза.       Прочистив горло, Драко обходит его.       — Тео.       — Лейтенант, — на формальность в голосе Тео Драко хмурится, но кивает. — Надеюсь, у тебя все хорошо.       Прошли недели с тех пор, как Драко виделся со своим старым другом — хотя большую часть времени он задается вопросом, считает ли Тео его таковым. Та его часть, которая наслаждалась их беззаботным общением в детстве, была заперта на долгие годы.       — Есть ли у нас какие-нибудь новости? — Драко жестом указывает на лестницу, ведущую вниз. В ту сторону, куда он направлялся.       Крики, доносящиеся с уровня под его ногами, исчезают под множеством заглушающих заклинаний.       — Ничего нового, — Тео засовывает руки в карманы и замирает на месте. — Поменялся с Пьюси.       Они сменяют друг друга, охраняя заключенных, представляющих наибольший риск и важность — тех, кто еще не сдался.       Несмотря на его легкомыслие, Драко знает, как Тео это ненавидит.       Драко снова кивает.       — Со дня на день.       — Это последняя партия, — издав низкий свист, Тео переводит взгляд на дверь в подземелья. — Чертовски круто.       На какой-то миг Драко думает о Грейнджер. О том, что они почти договорились. Он лишь повторяет:       — Никто не может сопротивляться вечно.       Это правда, что даже самые преданные, самые твердые, самые психически устойчивые люди в конце концов сдаются. Если не во время допроса, то из-за хрупкости человеческой плоти.       Те, кто отказывается говорить, в конце концов, уходят из жизни.       — Верно, — тянет Тео, изобразив полусерьезную ухмылку, которую Драко тут же раскусывает. — Что ж, приятного вам дня, лейтенант.       Склонив подбородок в поклоне, Тео собирается уйти. Драко застывает на месте, пристально глядя в противоположном направлении.       — Тео, — выдыхает он. Удаляющиеся шаги затихают, и Драко мнется на месте. Он колеблется, сжимая зубы. — Я знаю, что все прошло не очень хорошо.       Это преуменьшение, и они оба это знают. Но Тео молчит.       Драко вздыхает.       — С нами. Я знаю, что все изменилось.       Он даже не знает, как выразить все это — особенно в коридоре, где любой может подслушать, он не смеет и пытаться.       По грустной улыбке, промелькнувшей на лице Тео, Драко осознает, что тот понимает. Что их дружбы почти не существует и что никто из них ничего не может сделать, чтобы это исправить.       — Все в порядке, Драко, — голос Тео тихий, едва ли громче шепота. — Мы в центре войны. Я ничего не держу против тебя, — он окидывает взглядом коридор, как бы желая убедиться, что они одни. — Нам всем приходилось принимать трудные решения, чтобы выжить.       — Да, — наконец говорит Драко. — Да, наверное.       Лишь на мгновение, на короткий миг, Драко видит теплоту на лице Тео. Непочтительность и веселье, которые раньше помогали его другу пережить трудные дни. Но потом все исчезает, и с тихим «лейтенант» Тео исчезает.       

***

      К тому времени, как Драко добирается до подземелий, он откладывает разговор с Тео на задворки сознания. Это мысль для другого дня, другого времени, когда у него не будет обязанностей. Он находит Пьюси возле блока камер, где содержатся самые важные заключенные.       — Отдохни, — говорит он четко и отрывисто, окидывая Пьюси взглядом. — Сегодня ты освобожден от службы.       Пьюси поднимает бровь, но не решается возразить ему. Только избранные могут спорить из-за дежурства в подземелье, и Драко знает, что даже самые закоренелые Пожиратели смерти не предпочитают этого. Не говоря ни слова, Пьюси кивает головой и направляется к лестнице, по которой только что спустился Драко.       Проглотив свою нерешительность, Драко достает свою палочку и подходит к камере.       В подземельях стоит прогорклый запах грязного тела, крови и страха.       Драко тоже никогда не нравилось находиться здесь, но нельзя противиться необходимости. Военнопленные представляют собой несметную ценность — и, как он надеется, в данном случае — разменную монету.       Прогуливаясь по ряду камер, он не обращает внимания на преследующие его взгляды, ища заключенного, который всю неделю преследовал его мысли. Найдя Лонгботтома, сидящего в задней части камеры на твердой земле с закрытыми глазами, Драко долго наблюдает за ним.       Его едва можно узнать. Когда миссию накрыли, несколько человек не пережили последовавшую за этим перепалку. Остальных доставили для допроса. Двое из них уже изжили свою полезность, хотя и не сильно сдали. Остались трое — в том числе Невилл Лонгботтом.       Благодаря окклюменции Лонгботтома и его упрямству в сокрытии секретов Сопротивления им не удалось ничего выяснить.       Его одежда испачкана грязью и засохшей кровью, один глаз заплыл, а крепкая фигура с тех пор, как он стал пленником Драко, истощилась. Они кормили его достаточно, чтобы поддерживать жизнь, но не более того.       Теперь, в свете настояний Грейнджер на том, чтобы он выжил, Драко осматривает его. Его преданность Сопротивлению достойна восхищения, хотя и немного тошнотворна. Драко не раз задумывался о том, смог бы он продолжать сопротивляться перед лицом всего того, что пережил Лонгботтом. Он подозревает, что уже сдался бы — не потому, что не может справиться с болью, а потому, что его это мало волнует.       Если бы он выдал информацию о Темном Лорде, то все равно бы был мертв — от рук Сопротивления или его собственного хозяина.       Конечно, Лонгботтом должен знать, что его смерть витает в воздухе, с каждым днем приближаясь.       Если они действительно ничего не могут от него добиться, они избавятся от него. Это пустая трата времени и ресурсов — продолжать допытываться, когда Лонгботтом скорее умрет, чем выдаст секреты.       Уже не в первый раз Драко задается вопросом, что именно защищает Лонгботтом.       Мужчина сдвигается, приоткрывая целый глаз, но молчит. Отвращение и ненависть проступают на его лице даже при тусклом освещении подземелья. Кусок хлеба лежит на металлической тарелке рядом с ногой Лонгботтома, как будто он либо не хочет есть, либо решил приберечь его на потом.       Несмотря на напряжение, охватившее его лицо, Лонгботтом остается сидеть на полу. Его плечи опущены, как будто у него нет ни сил, ни энергии даже на то, чтобы держаться.       Когда Драко спустился в подземелья, Пьюси был единственным Пожирателем смерти на дежурстве, но в сыром, неприятном помещении остаются еще несколько заключенных. Никто из них не был настолько вынослив, как стоящий перед ним человек.       — Приступай к делу, — хрипит Лонгботтом, в то время как Драко продолжает наблюдать за ним.       Достав свою палочку, Драко долго смотрит на дерево боярышника, вертя его в пальцах. Затем Лонгботтом застывает, его пальцы дергаются, словно тоскуя по палочке, которой он больше не владеет. Драко может только представить, что случится, если Лонгботтом получит палочку. Он подозревает, что в этом человеке таится достаточно холодной ярости, чтобы в одно мгновение его убить.       К счастью, даже если бы он владел беспалочковой магией, на подземельях стоит достаточно ослабляющих чар, чтобы не вышло ее использовать.       Когда Драко поднимает палочку, Лонгботтом вздрагивает — незначительно, почти незаметно. На губах Драко появляется усмешка.       Но он лишь накладывает на камеру заглушающие чары, окутывая себя и Лонгботтома приглушенным конусом. Мужчина приподнимает подбородок и мгновение одним глазом смотрит на Драко.       Драко не собирается рисковать — это не тот разговор, в который он готов допустить посторонних. Другие заключенные воспользуются любым шепотом о его измене, чтобы добиться расположения тех, кто охраняет камеры.       Даже с заклинанием Драко говорит тихо.       — Возможно, тебе будет интересно узнать, — проговорил он, — что твое отсутствие замечено.       — Конечно, замечено, — рычит Лонгботтом, и слова звучат как проклятие. Он кашляет, и Драко задается вопросом, какой вред причинил ему Тео. Но Лонгботтом не глуп — он доказывал это неоднократно, — и его глаза проницательно сужаются. — Кто?       Прошли недели с тех пор, как их миссия провалилась, а мужчина временно поселился в подземельях поместья. Недели, в течение которых он не имел никакой информации о том, что происходит за пределами окружающих его каменных стен.       Драко ухмыляется ему.       — Будем считать, что это твой друг.       — Что ты, блядь, сделал, — в ярости выплевывает Лонгботтом. — Клянусь гребаным Мерлином, Малфой, если ты…       Подняв руку, Драко качает головой.       — Заткнись, — он оглядывается обратно в коридор, когда, к удивлению, Лонгботтом умолкает. — Они живы.       Иногда Драко думает о том, каким забывчивым и бесцеремонным мальчишкой был Лонгботтом. Потом он вспоминает, как этот свирепый юноша обезглавил любимую змею Темного Лорда, и понимает, что никогда не стоит его недооценивать. Драко дошел до этого не потому, что игнорировал силу других — даже своих противников.       В наступившей тишине Лонгботтом со значительным усилием поднимается на ноги и подтаскивает себя к решетке камеры. Вблизи он выглядит еще хуже, его лицо покрыто засохшими порезами и желтеющими синяками. Он держит руку в районе живота, как будто пытается уменьшить боль от внутренних повреждений.       Может, Драко стоит послать к нему целителя — не для полного выздоровления, конечно, а просто для поддержания его работоспособности.       — О чем ты говоришь? — сквозь зубы процедил Лонгботтом. — Кто?       — Это не имеет значения, — резко отрезает Драко и пристально смотрит на мужчину. — Важно лишь то, что они готовы предложить большую цену за твое освобождение.       Драко даже не получил ответа от Грейнджер с тех пор, как они обсуждали возможность обмена, но даже если она передумает, он сможет использовать это как рычаг давления. По тому, как не меняется выражение лица Лонгботтома, он понимает, что здесь есть подвох.       — Мне любопытно, — продолжает Драко, позволяя забаве окрасить его тон, — почему.       Небрежно пожав плечами, которые скрывают все подозрения, Лонгботтом отвечает:       — Ни хрена не знаю.       Если он достаточно хорошо знает этого человека, — а Драко уверен, что знает, — Лонгботтом не захочет, чтобы Сопротивление рисковало чем-либо или выдавало информацию, чтобы вернуть его. Он скорее из тех, кто примет таблетку цианида и покончит с этим. Драко уверен, что с тех пор, как его схватили, он наверняка несколько десятков раз жалел, что у него нет такой таблетки.       — Неважно, — ворчит Драко, поднимая палочку. — Они знают. Значит, то, что ты знаешь, стоит выяснить, — подняв палочку, он улыбается, медленно и холодно, понижая голос. — Я знаю, что ты хочешь умереть, Лонгботтом. Я знаю, ты думаешь, что в конце концов мне станет скучно, когда ты не скажешь мне, что именно я хочу знать. И что твои секреты уйдут с тобой в могилу. Но я не позволю этому случиться.       Прежде чем произнести первое заклинание, он позволяет своей легилименции пробить ментальные стены этого человека. Учитывая его состояние, почти удивительно, что щиты разума Лонгботтома продолжают держаться. Но на случай, если этот день настанет, если его стены наконец-то треснут, Драко будет готов.       И он не уверен, что тот факт, что Грейнджер хочет спасти человека, стоящего перед ним, улучшает его отношение к ситуации. Или заставляет еще больше презирать Лонгботтома.       Обхватив руками решетку, Лонгботтом смотрит в ответ, ненависть пылает в его глазах даже при слабом освещении.       Они проходили этот путь уже столько раз — и Драко сомневается, что сегодняшний день будет последним.       На мгновение он представляет себе выражение лица Грейнджер, когда она просила пощадить этого человека. Чтобы его отпустили. На языке появляется привкус желчи, и он отгоняет эту мысль на задворки сознания. Здесь нет места сентиментальности — нет, если Драко ценит собственное существование. А он ценит.       Когда он крепче сжимает разум Лонгботтома, с его губ с урчанием срывается первое Круцио.       

***

      Слишком много вещей таится в глубине сознания Гермионы, и она не может избавиться ни от одной из них. По дороге на встречу с информатором, когда солнце еще не зашло за горизонт, она думает только о Малфое. О том, как он издевался над ней, подробно зная ее расписание, включая ту самую встречу, на которую она собирается.       Конечно, она изменила время и день встречи. Но что-то подсказывает ей, что Малфой все равно об этом узнает.       Их последний разговор тоже преследует ее. От одной мысли о том, что придется обмениваться информацией о «Набеге», чтобы выдать имя внутреннего лазутчика Сопротивления, ей становится холодно и тошно.       Она знает, что Невилл пришел бы в ужас, если бы узнал, что она даже подумала об обмене. И она слишком хорошо знает, что бы сказали Кассиус и Кингсли. Черт, да даже Гарри посмотрел бы на нее так, словно у нее выросла еще одна голова. Благо Сопротивления в целом всегда стоит выше каждого отдельного человека. И точка. Так все работает, так они держатся на плаву уже столько времени.       Все равно, насколько Невилл важен для нее — особенно зная, что он жив и находится в ловушке по милости Пожирателей смерти, — она не может допустить даже мысли об этом.       Гермиона прошла такую же подготовку, как и любой другой боец Сопротивления, и уже много лет является ключевым сотрудником.       Она это знает.       Но в те дни, когда все кажется бесполезным, когда ей хочется кричать, плакать и бежать как можно дальше от всего этого забытого Мерлином бардака…       Чего бы она только не отдала, чтобы снова иметь своих друзей, такими, какими они были раньше. До того, как Гарри ожесточился из-за обстоятельств, до того, как Рон был убит.       Первые лучи солнца показываются над горизонтом, и как раз в этот момент на поляне появляется ее информатор, оглядываясь по сторонам. Его усы аккуратно подстрижены, и она невольно окидывает взглядом его неполированные ботинки.       Проклятый Малфой и то, как он проник во многие аспекты ее жизни. Она должна была убить его до того, как все стало таким сложным. Она все еще может, напоминает она себе.       Повернувшись к мужчине, она приветственно кивает.       — Что у тебя есть для меня?       Нет смысла в любезностях, когда они могут быть раскрыты в любой момент. Такие информаторы, как мужчина перед ней, — профессионалы, и они понимают ситуацию как никто другой. Им удается держаться нейтралитета, предлагая информацию тем, кто ее ищет. И цена, которую они просят, не всегда серебро и золото.       Гермиона даже не знает его имени, кроме псевдонима — Гилберт.       — Пожиратели смерти готовятся сделать ход, — говорит Гилберт низким голосом. — Я пока не знаю всех деталей, но они планируют что-то грандиозное.       Она сдерживает насмешку, горький осадок разочарования поселяется в ее желудке.       — Они всегда планируют что-то большое.       Это неправда. Но мужчина медленно качает головой, и что-то во вспышке его глаз вселяет беспокойство в ее душу.       — Нет. Это что-то связано с одним из лейтенантов.       Ее взгляд блуждает по его лицу в поисках намека на ложь. Обычные рейды часто координируются нижними чинами Пожирателей. Если в них участвуют многочисленные лейтенанты, это должно быть что-то другое.       — Что ты знаешь?       — Малфой, — мужчина шипит имя как проклятие, на его лице появляется гримаса. — Призрак, как они называют его. Он — вдохновитель всего этого.       При звуке его имени Гермиона чувствует, как по позвоночнику пробегает дрожь. Она понижает голос и спрашивает:       — Малфой? Не Темный Лорд?       — Правая рука Темного Лорда, не так ли? Его человек на земле, — еще раз оглянувшись по сторонам, Гилберт придвигается на шаг ближе. — В сети говорят, что сейчас Малфой стоит за всем. Именно он дергает за ниточки в лагере Пожирателей смерти.       Лед расползается по ее венам. Она слышала слухи о том, что Волдеморта уже давно никто не видел, что он сидит на своем троне и посылает Пожирателей смерти делать за него всю грязную работу. Но она не подозревала о степени участия Малфоя.       — В любом случае, — мужчина пренебрежительно машет рукой, как будто мягкая дрожь не охватила ее руки. — Какой-то удар в самое сердце оппозиции. Что-то, что навсегда оставит другую сторону калекой.       Она слышала это непосредственно от Малфоя, и она знает, что это связано с «Набегом». Если только нет чего-то еще. Почти сразу же она ругает себя. Конечно, есть что-то еще — и конечно, она знает лишь самый минимум. У Малфоя нет причин говорить ей что-то, если только ему не нужна информация от нее.       Сжав зубы, она снова поворачивается к мужчине. Солнце окончательно пробивает горизонт, и она слегка щурится от яркого света.       — Это все, что у тебя есть?       — Только то, что они почти готовы. Что все произойдет в течение месяца — может быть, двух недель.       Две недели. Это хуже, чем она боялась. Ни Кассиус, ни Кингсли не говорили о столь сжатых сроках, и она задается вопросом, не связано ли это с информацией, которую она передала о «Набеге».       Тошнота подкатывает к горлу.       Если она обрекла Сопротивление на гибель… она никогда себе этого не простит.       Отвернувшись от него, она обречет на смерть и Невилла. Но если Малфой — мозг, стоящий за всеми нападениями Пожирателей смерти, она не может продолжать. Она и так уже слишком много ему рассказала.       — Спасибо, — бормочет она, опустив подбородок. — Оставайся на связи.       Гилберт кивает в ответ и, прежде чем она успевает сказать что-то еще, уходит.       Гермиона прислоняется к ближайшему дереву, ее энергия иссякла, кожа стала холодной. Ее пробирает легкая дрожь. Слова этого человека не выходят у нее из головы, и какая-то часть ее души не хочет возвращаться в убежище.       Она чувствует себя виноватой, словно на ней лежит груз предательства, и во многом так оно и есть. Делиться информацией с Малфоем — с человеком, который считается правой рукой Темного Лорда, — вызывает желчь в горле. Призрак, как называл его мужчина.       Вздрогнув от неожиданного тепла в кармане, она подскакивает, и по позвоночнику ползут мурашки. Каким-то образом, даже не глядя, она знает, кто это.       Ей бы не повезло, если бы это был кто-то другой — кто угодно другой.       Гермиона проклинает легкую дрожь в пальцах, читая послание, выгравированное на гладкой поверхности.       Вчера я не стал церемониться с твоим другом.       Целенаправленные слова, призванные причинить боль. Гермиона слишком хорошо знает, что Невилл, должно быть, столкнулся с Пожирателями смерти. Но несколько мгновений спустя появляется еще одно сообщение.        Он выглядит не очень хорошо. У тебя есть что-нибудь для меня? Время уходит.       Ужас, ползущий по коже, забирается глубоко в душу, и Гермиона начинает дрожать. Она не может выдать информацию за Невилла — даже если знает, кто проник в ряды Пожирателей смерти через миссию, известную только под названием «Набег».       В уголках ее глаз выступают слезы. Она понимает, что отказать ему, отказаться от сделки — значит приговорить Невилла к медленной и мучительной смерти. Гермиона не знает, как она сможет жить дальше. С начала войны она была ответственна за смерть многих людей — в какой-то момент она потеряла счет, когда лица и маски стали сливаться воедино, — но это совсем другое.       Она чувствует, как в груди нарастает холодный крик, ледяной и раскаленный от ярости. Подавив его, она агрессивно набирает ответ на своей монете.       Отвали.       Она так устала. Слишком долго они сражались в этих битвах. Слишком много лет война, смерть и боль преследовали ее во сне. Следовали за каждым ее шагом. Она даже не помнит, что такое нормальная жизнь, что было до всего этого. Они отдали войне свою юность и взрослую жизнь.       Гермиона не питает иллюзий, что ей удастся пройти через все это живой, а если и удастся, то уж точно не невредимой.       Послание доходит до нее, и только любопытство заставляет ее посмотреть.       Неправильный ответ.       Привалившись спиной к стволу ближайшего дерева, Гермиона опускается под него. Грубая кора царапает ей спину, но она смиряется с этим. Наконец-то из ее глаз проливаются слезы, которых она ждала недели и месяцы, и ее пальцы замирают вокруг монеты.       Энергия вытекает из нее на лесную подстилку, она задыхается, когда эмоции захлестывают ее грудь, слишком тесно, слишком сильно, и из ее горла вырывается нечеловеческий крик.       Сжав руку в кулак, она изо всех сил швыряет монету в деревья с прерывистым криком. Сквозь слезы она даже не видит, куда та упала.       В тишине леса из ее рта вырываются сдавленные рыдания, а грудь вздымается при каждом вдохе. Ей пришлось принять так много трудных решений, снова и снова она сомневается, правильные ли они.       Это решение уж точно не является правильным. Ни в коем случае.       Но она не знает, где выход. Она сама вырыла эту яму, когда потакала стиранию границ между ними. Когда позволила ослабить бдительность и слишком часто оставляла Малфоя в живых. Она променяла свою честь на предательство, и теперь не может выбраться из этой неразберихи, созданной ею самой.       Сжавшись в комок, Гермиона прижимает колени к груди и опускает голову, с ее губ срываются сдавленные рыдания. Слезы капают на изорванные колени ее джинсов. Впервые за многие годы она позволяет себе сжаться, отдавая те частички себя, которые все еще волнуют ее, глубже и сильнее, чем она имела на это право.       Ее горло саднит, солнце уже высоко в небе, когда она наконец подбирает свою монету и возвращается в убежище.       

***

      — Ты уверена, что с тобой все в порядке?       Гермиона поднимает взгляд от своей тарелки. Она ковырялась в ужине, с трудом вынося мысль о еде. Ее тошнит, кожа горит, вся липкая. Она вздыхает.       Хотя она изо всех сил старалась замаскировать красные глаза после позорного срыва в лесу тем утром, Гарри знает ее достаточно хорошо, чтобы понять, что на ее плечи опустилось поражение.       — Ладно, — отвечает она, откусывая половину обычного от булочки. — Это был долгий день.       Гарри хмыкает, сдвинув брови, и она понимает, что он ей не верит.       — За исключением того, что это не только сегодня. Что бы это ни было, это беспокоит тебя уже несколько недель.       Подняв руки, она жестом указывает на комнату вокруг них.       Гарри только насмехается.       — Я знаю, что мы в самом разгаре войны. Но ты довольно основательно уклонилась.       Ее первый инстинкт — защищаться, его слова задевают в ней какую-то струну, на которую она не обращает внимания.       Но она знает. Она чувствует правду за его словами. Несмотря на все ее усилия, она не справляется. С тех пор, как Малфой все испортил.       Все было намного проще, когда они просто уворачивались от смертельных проклятий.       — Я знаю, что ты имеешь дело с новым информатором, — говорит Гарри, понижая голос до такой степени, что она едва его слышит. — Тот, кто сказал тебе, что наш рейд был скомпрометирован. И я знаю, что ты можешь справиться сама, Гермиона, но я беспокоюсь о тебе.       — Все в порядке, — пролепетала она, проглотив ложечку картофельного пюре. — Ничего страшного.       Гарри хмурится.       — Только у Пожирателя смерти может быть такая информация прямо из внутреннего круга. Высокопоставленный.       Гермиона сглатывает, сохраняя на лице безучастное выражение.       — Тогда информатор, должно быть, получил ее от Пожирателя смерти.       Выпустив через нос тяжелый вздох, Гарри хмурится.       — Ты общаешься с Пожирателем смерти, Гермиона? В этом все дело?       — Конечно, нет, — слова срываются с ее губ почти сами собой. Ужас пробирает ее при одной мысли об этом, но все же…       — Я очень рад это слышать, — в голосе Гарри звучит не облегчение, а предостережение. — Потому что я могу только представить, что Пожиратель смерти может потребовать за информацию из внутреннего круга.       Гермиона откладывает вилку, ее аппетит окончательно пропадает.       — Безусловно.       Хотя Гарри продолжает наблюдать за ней еще несколько мгновений, потягивая воду из кружки, напряжение покидает его, и он выпрямляется на своем месте.       — Я рад это слышать. Надеюсь, все, что тебя беспокоило, скоро исчезнет.       Она не отвечает. Потому что после последнего сообщения Малфою она удивится, если тот снова выйдет на связь. Она также удивится, если Невилл еще дышит.       — Кроме того, — продолжает Гарри, — в последнее время ты была слишком рассеянной, чтобы жаловаться на Малфоя. Этот урод все еще жив?       Она кивает, немного слишком быстро, но Гарри не реагирует.       — К сожалению, — отвечает она, заставляя себя закатить глаза. — Он не попадался мне на глаза на этой неделе. Но я его поймаю.       И она серьезно. Особенно если Малфой убил Невилла.       Если это будет последнее, что она сделает, она позаботится о том, чтобы ее заклинание ударило первым.       

***

      — Не могу не заметить, — ворчит Драко, подкравшись к ней сзади, — что ты не ответила на несколько моих последних сообщений.       Грейнджер напрягается, словно он застал ее врасплох, но, конечно, этого не может быть. Она никогда не бывает такой беспечной. Повернувшись на месте, она хмурится, когда его палочка оказывается у ее горла, а ее собственная уже была зажата в руке. Она находится достаточно близко, чтобы он мог разглядеть золотые крапинки в ее радужке.       — Мне нечего тебе сказать.       — Интересно, — он проводит кончиком палочки по коже под ее челюстью, слегка надавливая. — Ты ведь заинтересована в нашем потенциальном соглашении.       Ее взгляд смещается в сторону, как будто она ищет что-то или кого-то, но Драко знает, что она одна. Он преследует ее уже четверть часа. Если бы он хотел ее смерти, это было бы идеальным моментом. И теперь, когда он больше думает об этом, возможно, она его не заметила.       — Думаю, я ясно дала понять, что ни о каком соглашении не может быть и речи. Не на тех условиях, которые ты требовал.       Как бы Драко ни хотелось узнать, кто замешан в «Набеге» — чью задницу ему нужно ошкурить, — он может понять ее сдержанность. Он тот, кто больше всех выиграет от этого обмена. Очевидно, что, как бы сильно она ни хотела спасти своего друга, она достаточно прагматична, чтобы понять, что спасение одного человека не может поставить под угрозу всю миссию. Он видит напряжение на ее лице, в плечах, когда она смотрит на него непоколебимым взглядом.       Не в первый раз в его сознании мелькает что-то похожее на уважение к женщине, стоящей перед ним.       Тем не менее, он фыркает, наполняя свои слова насмешкой, и понижает голос.       — Ты хочешь потрахаться, Грейнджер? — медленная ухмылка искривляет его губы, когда Драко сосредотачивает на себе ее взгляд. Он складывает руки на груди и прислоняется к стене.       Глаза Грейнджер мгновенно расширяются от удивления. Мгновение спустя она ловит себя на мысли:       — Нет, — усмехается она, презрение пропитывает ее лицо. — Конечно, нет — с чего бы тебе вообще предлагать такую прискорбную вещь?       — Ты будто жердь проглотила, — говорит он, не в силах сдержать смех в своем тоне. — Я мог бы переломать тебя надвое о мое чертово колено.       Румянец заливает ее щеки, и Драко видит, что он застал ее врасплох. Сейчас это даже более очевидно, чем когда он впервые подошел к ней. Затем он видит ярость.       — Даже если бы я была распущенной, — рычит она, — я бы скорее отрезала себе руку, чем переспала бы с тобой.       Его губы подрагивают. Прикусив язык, он проводит кончиком своей палочки по ее плечевому суставу.       — Я могу помочь тебе с этим, если хочешь.       — Чего ты хочешь, Малфой? — она с отвращением окидывает его взглядом, но не отступает от их близости.       Драко закатывает глаза.       — Ты знаешь, чего я хочу.       Чего он точно не хочет, так это трахнуть Грейнджер, но он ничего не может с собой поделать, глядя на ее лицо. Какая-то его часть готова сломаться — и, возможно, он тоже слишком сильно ослабил свою бдительность рядом с ней. Они не друзья, они даже не хорошие знакомые. Он все еще не сомневается, что она нападет на него, если это послужит ее целям, хотя в конечном итоге решает сохранить ей жизнь.       — То, чего ты хочешь, невозможно, — шипит она, озираясь по сторонам. — Я не обладаю информацией о «Набеге», и даже если бы обладала, я не выдам тебе ни одного имени.       — Позор, — бурчит он, закатывая глаза. — Ладно тогда. Полагаю, нам больше нечего сказать друг другу.       Грейнджер напрягается, ее рука крепче сжимает палочку, как будто она ожидает нападения. Она делает шаг назад, ее палочка поднята, а глаза сузились, когда она обратно приближается к нему на расстояние дюйма. Драко не уверен, чего он ожидает, но он тоже взмахивает своей палочкой, готовый в случае необходимости наложить защитные чары.       — Если ты передумаешь, — бормочет он, не сводя с нее глаз, — ты знаешь, как связаться со мной. А если нет… Думаю, мы вернулись к началу.       Ему не нужно повторять, что это значит. В те дни, когда они охотились, проклинали и пытались убить друг друга. Уже некоторое время он хочет использовать ее таланты в своих целях — но он может только сильно надавить. И если Грейнджер не заинтересована в сотрудничестве с ним, ее способности — лишь помеха на его пути.       Напряжение повисает в воздухе, как будто она тоже понимает, что их непростое и неуверенное перемирие подходит к концу.       — Верно, к началу, — повторяет она, пригнув подбородок.       Он подавляет разочарование, которое грозит подняться внутри.       — Дай мне знать, — он смотрит на часы, рискуя попасть под ее заклинание. — Три дня.       Между ее бровей появляется сосредоточенная морщинка.       — Хорошо. Три дня.       А после этого… ему не нужно ничего говорить.       В качестве жеста веры он поднимает свою палочку из боевого положения. Она делает то же самое. Тем не менее, внутри него нарастает напряжение. Он читает нерешительность на ее лице и знает, что она еще не готова отказаться от своего друга.       Жизнь Лонгботтома — единственный рычаг, который сейчас имеет над ней Драко. Он задерживает взгляд на ней еще на мгновение, раздумывая, не сказать ли что-нибудь еще. Но он лишь опускает маску на место, наблюдая, как на ее лицо просачивается лед, и исчезает.