Игра с высокими ставками

      Прибыв в убежище, Гермиона слышит громкие голоса. У нее замирает сердце, когда она заходит за угол и обнаруживает несколько человек, собравшихся в комнате целителей. Тихонько она пробирается к группе.       Невилл, выглядящий так, словно пережил «лучшие» дни, сидит в постели, крепко поджав губы, пока у его кровати Кассиус спорит с Пенелопой.       — Невилл, — вздыхает Гермиона, не в силах сдержать себя, так как в уголках ее глаз блестят слезы. Его взгляд становится удивленным и облегченным, когда он видит ее, и она опускается на угол его кровати. — Слава Мерлину, ты в порядке.       Он морщится, а затем делает попытку улыбнуться.       — Конечно, я в порядке.       Инстинктивно потянувшись к его руке, она осматривает его лицо. Большинство поверхностных повреждений уже зажили, но она видит это в его глазах. Усталость, ужасы того, с чем он столкнулся от рук Пожирателей смерти. Несмотря на теплоту в его выражении лица и заверения о том, что все хорошо, она не верит в это.       — Я так рада, — она смаргивает настойчивые слезы. — Что случилось?       Улыбка исчезает, и он качает головой.       — Плен. Я отдал свою капсулу одному из членов отряда, когда мы попали в передрягу еще в начале миссии, так что у меня не было возможности ее использовать, — эта мысль омрачает его взгляд, и он заставляет себя еще раз улыбнуться. — Уоррингтон уже дал мне по ушам за то, что меня взяли живым.       Гермиона хмурится при этой мысли, лениво потирая большим пальцем тыльную сторону руки Невилла. Это грубо, но не больше, чем она ожидала от этого человека. Она может только представить, сколько секретов Ссопротивления могли передать остальные члены команды Невилла, все из которых были убиты либо во время боя, либо на последующих допросах.       — Я, например, — говорит она, — рада, что ты выжил. Потому что ты достаточно силен, чтобы вернуться.       Невилл хмурится.       — В некоторые дни я не думал, что смогу продержаться дальше. Я до сих пор не знаю, как мне это удалось.       Он говорит тихо, достаточно тихо, чтобы Кассиус и Пенелопа не услышали, и ее грудь сжимается.       — Кто тебя пытал? Это был Малфой?       Какая-то часть ее души ужасается этой мысли, хотя она знает, что это правда.       — Малфой, Нотт, Пьюси, — перечисляет Невилл. — Иногда Флинт. В основном они носили маски, но я узнавал их голоса. В некоторые дни… — он запинается, глаза потемнели от воспоминаний. — В некоторые дни было хуже, чем в другие.       Гермиона хмурится, чувствуя пробегающие мурашки по позвоночнику при этой мысли. Она попадала под палочку нескольких из них — в основном Малфоя — и не может представить, через что пришлось пройти ему.       — Ты что-нибудь слышал? Или что-нибудь уловил там, где они тебя держали?       — Малфой-мэнор, — говорит Невилл, пожимая плечами. — Но я узнал его, потому что это был не первый раз, когда меня там держали. Они были осторожны и не говорили при мне ни о чем важном — не знаю, почему. Я даже не знаю, почему они вообще меня отпустили, если честно. Похоже, отчасти поэтому Уоррингтон так расстроен — он не понимает, почему они позволили мне уйти, — переводя взгляд на нее, говорит он. — Или почему именно ты меня вызволила. Я не помню ничего перед тем, как покинул подземелья.       — Удачное время, — бормочет Гермиона, не желая углубляться в эту тему, когда в комнате находится Кассиус. — Я слежу за Малфоем уже некоторое время.       При этом на лице Невилла появляется медленная кривая ухмылка, которую она прекрасно знает, и она изгоняет часть теней с его лица.       — Тогда, полагаю, я должен поблагодарить тебя за то, что я все еще дышу. И я отплачу тебе за время, которое ты мне вернула.       Она тихонько смеется над этими словами, хотя тошнота скручивает ее желудок. Если бы она не перешла слишком много границ, многого бы не случилось. В том числе и того, что Малфой теперь, по сути, обменял Невилла на Гарри в качестве своего личного пленника.       Воспоминания обрушиваются на нее, и даже присутствия Невилла недостаточно, чтобы сдержать ее страх.       Меньше всего ей хочется признаваться Кингсли или Кассиусу, что Гарри попал в плен к Пожирателям смерти — всего лишь одному Пожирателю смерти, если быть честной. Гермиона может только предполагать, что Малфой постарается сохранить этот приз при себе, по крайней мере, пока. Это может дать ей время, необходимое для поиска решения. Перевозка столь высокопоставленного пленника в Малфой-мэнор откроет поле для слишком многих вопросов — особенно если он сдержит свое слово и не причинит вреда Гарри в течение оговоренного времени.       Или если она уступит — если он будет вынужден отпустить Гарри.       Нет, она подозревает, что Малфой будет удерживать его в другом месте. Ему слишком нравятся его личные игры.       Невилл замолкает и сжимает ее руку.       — А ты? Ты держишься?       — Да, — улыбнувшись, она отпускает его руку. Ее забота о Гарри затмевает безопасность одного из единственных людей, о которых она все еще беспокоится. — Я очень рада видеть тебя вернувшимся и здоровым, Невилл.       — Конечно, — бормочет он с усмешкой на губах. — Не могу позволить тебе веселиться здесь без меня.       Все это вряд ли можно назвать весельем, но юмора Невилла достаточно, чтобы ее улыбка стала искренней.       — Скоро увидимся, Невилл.       И она выскальзывает из комнаты, прежде чем Кассиус успевает обратить на нее внимание.       

***

      — Не могу не заметить, что с нами больше нет одного из наших самых известных заключенных, — бормочет Темный Лорд, глядя на Драко своими красными глазами.       Поджав губы, Драко кивает, обдумывая ответ. Неужели он просто сошел с ума? Неужели он настолько обезумел, что больше не задумывается о последствиях своих действий?       — Да, милорд, — мурлычет в ответ он. В другом конце зала горстка Пожирателей Смерти тихо переговаривается, и Драко видит, как напрягаются плечи Тео. — Даже когда мы сломали Лонгботтома, мы ничего не добились от него, каким бы он ни был одурманенным. Это был тактический ход — в его разум были внедрены следящие и контролирующие заклинания, которые позволят нам получить больше информации изнутри Сопротивления.       Ответ идеальный, отшлифованный. Драко не может не быть благодарным за маску, скрывающую его черты. После стольких лет лжи, насмешливой непочтительности это для него более естественно, чем правда.       Было бы проще просто сказать, что Лонгботтом умер от ран, полученных во время допроса, но это может вернуться и преследовать Драко, если не тот человек увидит парня в живых.       Взгляд Тео пробегает по комнате и останавливается на нем, но лишь на мгновение.       — Это, конечно, прискорбно, — отвечает Волдеморт, и Драко не может прочесть подтекст под этими словами. — Мы ничего от него не узнали?       Драко думает о Поттере, надежно изолированном от общества, и о своих планах в отношении этого человека.       — Не узнали, милорд. Наступило время, когда мы вынуждены понести потери и двигаться дальше.       Он даже не знает, когда Темный Лорд в последний раз ступал в подземелья, не говоря уже о том, чтобы поднять свою палочку на заключенного, когда так много этих обязанностей было возложено на плечи Драко. Поэтому он не может представить, что его хозяин может сказать по этому поводу. Тем не менее, Драко почтительно склоняет подбородок.       В большинстве случаев его жизнь дороже его гордости.       — Хорошо, — наконец отвечает Волдеморт, складывая руки на коленях. Его тонкие губы сужаются от неудовольствия, и Драко инстинктивно напрягается в предчувствии заклинания, которое наверняка полетит в его сторону. — Ты будешь докладывать мне обо всем, что мы узнаем после возвращения Лонгботтома в ряды Сопротивления.       — Конечно, милорд.       Драко вспоминает, что именно Лонгботтом был ответственен за смерть Нагайны — одного из крестражей Темного Лорда — во время битвы за Хогвартс. Драко задается вопросом, не является ли это более личным делом, чем того показывает хозяин.       К его удивлению и небольшому облегчению, Темный Лорд лишь кричит:       — Яксли!       В тот момент, когда Яксли отвлекается и смотрит на него из другого конца комнаты, Драко соскальзывает с помоста и выходит в коридор, прежде чем его отсутствие успели осознать. Тео проскальзывает рядом с ним, кидая короткий взгляд в сторону коридора и бросая невербальное Муффлиато.       — Ты не проклял разум Лонгботтома, — низким голосом говорит он.       — Не проклинал, — отвечает Драко, не сбавляя темпа.       Прищелкнув языком, Тео качает головой.       — Не похоже на тебя… сфабриковывать данные.       — А на тебя не похоже сомневаться во мне, — бурчит Драко в ответ. Он не хочет спорить с Тео — вообще не хочет спорить со своим другом, — но у него на уме есть более важные вещи. Например, тот факт, что сорок восемь часов Грейнджер почти истекли. Он весь день держал свою монету в кармане.       И ему лучше не думать, что она запланировала что-то другое с момента их последней встречи.       — Честно говоря, Тео, — говорит Драко низким голосом, — мне плевать на Лонгботтома.       Он отдал этого человека Грейнджер в качестве мирного предложения — своего рода оливковой ветви. Но его полностью перечеркнул тот факт, что представилась лучшая возможность в виде Гарри-Чертового-Поттера. В ретроспективе эти действия противоречили друг другу, но Драко не смог устоять, когда Поттер материализовался перед ним, живой и здоровый.       Тео только пожимает плечами.       — Справедливо.       Нервы напряжены, когда Драко идет в кабинет вместе с Тео, и он закрывает за собой дверь, прежде чем сесть за стол. Несмотря на то, что Грейнджер ничего ему не прислала, он все равно проверяет монету. Он ненавидит беспокойство в последние моменты ожидания, считая это признаком слабости, но ничего не может с собой поделать.       Если она не ответит ему в течение сорока восьми часов, по крайней мере, Драко сможет выместить часть своего недовольства ситуацией на ее ближайшем друге.       — Ты выглядишь рассеянным, — размышляет Тео вслух, глядя на Драко с дивана. — Что с галлеоном?       Полагая, что это не имеет значения, Драко пожимает плечами и кладет его на стол.       — Стащил у одного из Сопротивления. Так они общаются. Я пытался выяснить, как его магия функционирует, чтобы передавать сообщения туда и обратно.       Это достаточно скрывает правду, чтобы не вспоминать о личном общении с Грейнджер. Ему действительно пришлось выяснить, как монеты соединяются и как они используют личные магические подписи.       — Интересно, — Тео берет монету со стола, прежде чем Драко успевает остановить его, и он вздрагивает, когда Тео крутит ее в пальцах, чтобы рассмотреть обе стороны. — Выглядит совсем как настоящая.       Когда Тео возвращает монету, Драко кивает.       — Это хитрое волшебство. Я пытаюсь узнать, смогу ли я проникнуть в их сети — перехватить личные сообщения и тому подобное, — на вопросительный взгляд Тео он добавляет: — Я еще не все выяснил.       — Очаровательно, — Тео наливает себе виски из графина, стоящего на тележке возле дивана, и протягивает бутылку. — Выпьем? Ты все еще выглядишь чертовски взволнованным.       — Нет, спасибо, — Драко хмурится, беря монету обратно в ладонь. Неважно, что Тео предлагает ему его собственный виски. — Я не волнуюсь. Я просто жду новостей.       — Волнуешься.       Драко вздыхает и опускается в кресло, сбрасывая напряжение с плеч. Возможно, немного алкоголя поможет успокоить его нервы. Но если Грейнджер протянет руку помощи, он хочет быть готовым. Его ум должен быть острым.       Его взгляд скользит в сторону дедушкиных часов на стене, наблюдая за колебаниями большого маятника.       У Грейнджер остался один час, и он может только предполагать, что услышит от нее, когда секунды будут идти на убыль.       

***

      Сидя со скрещенными ногами на своей кровати, Гермиона грызет нижнюю губу. Она достаточно хорошо знает Малфоя, чтобы понять: если она не скажет имени, он не сдержит своих обещаний в отношении Гарри.       Мерлин, это именно то, о чем она отчаянно хотела бы поговорить с Гарри. Но она не знает, где Малфой его прячет. Гермиона обошла большинство мест, которые, как она знает, часто посещает Малфой, включая склад, где он держал ее в плену, чтобы проверить, как она владеет беспалочковой магией.       Если Гарри там, то он спрятан за пределами всего, что она смогла различить или обнаружить.       Дилемма давила на нее сильнее, чем она могла предполагать.       Выдав имя оперативника «Набега», она обречет миссию на провал, а после провала отряда Невилла Сопротивлению нужна победа. Моральный дух настолько пал, что потеря чего-то столь значительного, как «Набег»…       Она вздыхает, хмуро глядя на монету. Словно зная, что ей будет еще хуже, Малфой не выходит на связь с тех пор, как определил условия этой последней запутанной игры.       Гарри за имя. Жизнь за жизнь, сказал тогда он. Это означает, что Малфой планирует убить оперативника «Набега».       Если она отправит сообщение, то обречет его на смерть. Если нет, то виселица будет уготована именно для Гарри.       Тошнота накатывает на нее до такой степени, что она не может ни есть, ни спать.       Издав тихий стон, она опускает лицо на одну руку. Времени почти не осталось, а другого выхода из ситуации нет.       Но она уже знает. Она знала все это время. Она держит монету на одной ладони, зажмурив глаза, пока стучит по ней своей палочкой.       У меня есть для тебя имя.       Ответное послание приходит несколько мгновений спустя, как будто его ждали.       Кто это?       Гермиона выдыхает, готовится к последствиям, которые неизбежно повлечет за собой это решение, и отвечает.       

***

      Убедившись, что Тео отвлекся, Драко опускает взгляд на монету, лежащую на его столе.       Кровь стынет в жилах.       Несколько долгих, сокрушительных мгновений он смотрит на лицевую сторону монеты. Пока сообщение не начинает исчезать, и гладкое золото снова смотрит на него, безобидное и спокойное, словно послание не вырывает сердце из его груди.       Послание пронзает его мозг, несмотря на то, что оно исчезло.       Теодор Нотт.       Долгие годы Драко действовал на три шага впереди всех и вся. А теперь он не может думать из-за грохота пульса в ушах.       Медленно, осторожно, его взгляд через всю комнату скользит к Тео, где тот перелистывает книги на полке вдоль дальней стены. Сглотнув плотный комок в горле, рука Драко дергается к палочке.       Но он замирает. Конечно, Грейнджер ошиблась. Тео никак не может работать на Сопротивление.       В его желудке образуется узел, такой тяжелый и навязчивый, что его скручивает тошнота, и Драко делает еще один вдох. Уже долгое время его дружба с Тео не была такой, как раньше. Они чувствовали себя отчужденными, хотя Драко и хотел бы обратного.       И все же, даже когда он чувствовал, что они начинают сближаться, у Драко не было времени. Он не хотел прилагать усилия, чтобы убедиться, что все в порядке.       Но Теодор Нотт был его лучшим другом с тех пор, как они начали делать первые шаги. Драко просто не может…       Следующий выдох резко вырывается из его легких, и его пальцы дрожат так сильно, что он сжимает руки на коленях.       Напуганный, Тео убирает руку с книжной полки и смотрит на Драко. Тот поднимает нахмуренную бровь.       — Все в порядке? Ты выглядишь так, будто увидел чертово привидение, приятель.       Сколько раз Драко сидел с Тео, рассказывал ему что-то, не зная, что тот докладывал о передвижениях Драко? Сколько секретов внутреннего круга он мог невольно раскрыть?       — Ладно, — немного запоздало выдыхает Драко и снова переводит взгляд на монету. Он чувствует, как взгляд Тео задерживается на нем, хотя теперь в нем появляется что-то помимо беспокойства. Что-то вроде оценки, проницательной и ледяной, когда она оседает на коже Драко.       Если Тео из Сопротивления — если он шпион внутри Пожирателей смерти, — Драко знает, что ему нужно делать.       Прежде чем Тео сможет заподозрить, что он знает правду.       Мерлин, как он болтал о монете Сопротивления. Как он ослабил свою гребаную бдительность.       В конце концов, Тео отводит взгляд. Теперь каждое движение кажется просчитанным, каждое мгновение заимствованным, как будто Драко торгуется со временем, которого у него нет. Он не может думать достаточно быстро.       В свою монету Драко набирает сообщение.       Насколько ты уверена?       Ответ приходит несколько мгновений спустя.       На все сто.       Встретимся как можно скорее.       После отправки сообщения он убирает палочку, вопреки всему надеясь, что Грейнджер хоть раз согласится без колебаний.       Глаза Драко безвольно закрываются, сердце замирает в груди. Он резко поднимается со своего места и прячет монету в карман, пока Тео не заметил.       — Мне нужно идти, — в словах звучит его былое спокойствие, и Драко сосредотачивается на том, чтобы надеть маску на лицо, его руки настолько тверды, насколько ему это удается.       Допив последний стакан, Тео следует его примеру, выражение его лица все еще странное, когда он смотрит на Драко.       Для пущей убедительности Драко добавляет:       — Дела внутреннего круга, — он поправляет галстук, выпячивая челюсть. — Я уверен, что ты сможешь найти дорогу из кабинета, не выпив весь мой лучший огневиски.       Тео усмехается, засовывая руки в карманы.       — Я найду дорогу.       Это трусость, но Драко не знает, как сейчас с этим справиться, — он не может убить Тео. Пока Тео не знает, у него есть время все обдумать. Чтобы придумать наилучший вариант действий.       — Спасибо за выпивку, — говорит Тео, проскальзывая мимо Драко в коридор и непринужденно направляясь в зал.       Хотя он боится, что может выплеснуть содержимое своего желудка, Драко пересекает защиту поместья, вдыхая жадные глотки свежего воздуха, прежде чем аппарировать на место встречи с Грейнджер.       Это заминка в первоначальном плане, которую он не просчитал. И Драко ненавидит это.       

***

      Гермиона обводит взглядом поляну с палочкой наготове, ожидая появления Малфоя. Она чувствовала, как магия клятвы вытекала через нее, когда она посылала имя — когда она обрекла человека на смерть, чтобы спасти своего друга.       Может быть, она заслуживает смерти? Адреналин бурлит в ней, тошнота скручивает желудок и заставляет желчь проступить на языке, когда она думает о Нотте. О тех усилиях и жертвах, которые он наверняка принес Сопротивлению, чтобы оставаться под прикрытием.       Она не знает подробностей. Она даже не знает, как Нотт вообще оказался в рядах Сопротивления.       Гермиона никогда не разговаривала с ним даже в Хогвартсе. Они всегда враждовали — Слизерин и Гриффиндор. Орден Феникса и сын известного Пожирателя смерти.       Теперь, полагает она, они никогда не заговорят. Мысль о том, чтобы позволить Гарри умереть вместо нее, неприемлема. Возможно, она так же холодносердечна, как и все остальные. Потому что, если подумать, это решение никогда не было для нее обязательным. Она никак не могла позволить Гарри умереть. Будь проклято Сопротивление — будь проклято первое правило.       Она знает, что ей придется встретиться лицом к лицу с Гарри, увидеть разочарование и осуждение в его глазах, понять, что она предала его, спасая.       Кровь стольких людей уже запятнала ее руки. Но это совсем другое. Это решение методично, расчетливо, хладнокровно.       Теодор Нотт умрет из-за нее.       Сопротивление потеряет своего человека в рядах Пожирателей смерти. Из-за нее.       Ненависть к себе бурлит в ее жилах, густая и отталкивающая, и только через несколько мгновений она понимает, что рука с палочкой дрожит, как на поляне появляется Малфой. Он одет в мантию, но маска на его голове надвинута на глаза, а светлая челка растрепалась.       Он выглядит, если это возможно, хуже, чем она себя чувствует.       — Скажи мне, что ты лжешь, — цедит он, его челюсти сжаты в такую жесткую линию, что она думает, не сломает ли он зубы. — Не может быть — это чертова шутка.       — Это не так, — отвечает она, крепче сжимая палочку в попытке унять дрожь. Она может только надеяться, что он этого не видит.       Но Малфой даже не достает свою палочку, приближаясь к ней, его серые глаза горячо смотрят на нее.       — Теодор Нотт не из этого гребаного Сопротивления.       — Ты почувствовал магию клятвы? Если бы я солгала, магия не признала бы мою сторону нашей сделки выполненной.       Его глаза сужаются, и она почти видит мысли, роящиеся в его мозгу. Гермиона задается вопросом, был ли он когда-либо застигнут врасплох подобным образом. Какая-то ее часть хочет улыбнуться при мысли о том, что его самый близкий, самый старый друг предал его.       Малфой так долго был холодным и непочтительным, не заботясь о жизни других людей.       Может быть, теперь, когда речь идет о жизни его друга, он хоть на мгновение заколеблется. Ей бы хотелось увидеть это.       — Как.       Он резко выдыхает это слово, и если бы взгляды могли убивать, Гермиона превратилась бы в пепел.       — Я не знаю, — отвечает она, изо всех сил стараясь стоять на своем перед лицом его гнева. Его настороженности. А под ней, так хорошо спрятанный, что почти не заметен его… страх. — Я не знаю никаких подробностей.       — Тогда как ты…       — Я слышала его имя, Малфой. Он — шпион, — какая-то часть ее души хочет засвидетельствовать его растерянность перед лицом этого, но ее все равно это смущает. Его реакция выбивает ее из колеи, чего она никак не ожидала, даже зная, что это имя повлияет на него сильнее, чем другие. — Ты не обязан мне верить, не обязан ничего делать с этой информацией. Но ты поклялся, что если я назову тебе имя, Гарри выйдет на свободу.       При резком напоминании об их договоренности Малфой выпрямляется, из его глаз исчезает любая капля эмоций, которые ранее он мог продемонстрировать.       — Я пообещал, — с суровым кивком отвечает он. — Я сдержу слово.       Малфой обхватывает ее руку и, прежде чем она успевает среагировать, прежде чем она успевает сказать что-нибудь в знак протеста, она чувствует внезапный рывок аппарации под своим пупком. Она приземляется, вырывает свою руку из его руки и катится на него. Они находятся на другой пустой поляне, такой же, как и предыдущая, но вдалеке виднеются поля. Ткнув пальцем ему в грудь, Гермиона хмурится.       — Ты, блядь, посмел…       — Тише, Грейнджер, — говорит он, закатывая глаза. — Я не выдавал местоположение. Дорогой драгоценный Поттер в целости и сохранности, как я и обещал.       Ее верхняя губа кривится от отвращения, когда она смотрит на него, не желая отступать.       — И ты получаешь возможность убить своего лучшего друга. По крайней мере, я думала, что это был твой план, как только ты узнал правду о «Набеге», — челюсти Малфоя снова сильно сжимаются, и она не может удержаться, чтобы не вонзить нож чуть глубже. — Или ты вдруг столкнулся с тем, что не все должны стать жертвами твоих амбиций?       — Ты ничего не знаешь, — вздыхает Малфой, — о моих амбициях, — на его лице мелькает отвращение. — Конечно, Тео должен умереть. Что я должен еще сделать со шпионом Сопротивления в моем доме?       Сложив руки, Гермиона позволяет намеку на забаву заиграть на своих губах.       — Это зависит от тебя. Я уверена, что все это просто убивает тебя — знать, что он был у тебя под носом все это время. Знать, что твой друг предал тебя.       В его серых глазах вспыхивает ярость, и это только подстегивает ее. Малфой всегда стоек, непроницаем, и она редко что-то черпает из него. Она хочет, чтобы ему было больно за все, что он сделал.       — Ты собираешься наслаждаться тем, как проклятие пронзает его сердце? — рычит она, не сводя с него взгляда. — Единственный человек, который может вынести тебя и…       — А ты предала своих, чтобы выдать его имя, — рычит Малфой в ответ, его грудь слегка вздымается. — Если бы много лет назад я только знал, что твою верность так легко поколебать, — слова звучат колюче, и она чувствует укол в груди, но сохраняет спокойное выражение лица. — И теперь, когда я знаю, что Гарри Поттер жив, это далеко не последний…       — Не смей, мать твою! — огрызается она, и слова в спешке срываются с ее губ. — Ты поклялся, что Гарри выйдет на свободу. Твое слово ни черта не стоит, но оно магически закреплено.       Малфой выглядит так, словно он полностью сожалеет о данной клятве, в его взгляде горит сырая жгучая ненависть. Он возвышается над ней, но кровь бурлит в ее жилах, пульсируя в ушах, и она почти не замечает, что между ними всего несколько дюймов.       — И, — говорит он наконец, — ты собираешься сделать так, чтобы с Поттером ничего не случилось до конца его жизни? Неплохой герой, не так ли? Скрывается? Сопротивление делает вид, что его нет в живых — и ради чего?       Слова несут в себе достаточно угрозы, чтобы она покраснела от гнева, и она нащупывает свою палочку, прежде чем успевает все обдумать — прежде чем успевает подумать о том, что она даже не видела Гарри. Что какие бы чары ни установил Малфой, скорее всего, она не сможет их легко снять, если вообще сможет. Возможно, он использовал кровные чары.       Длинные холодные пальцы смыкаются вокруг ее руки, когда она выхватывает свою палочку, ее собственная рука дрожит, и она поднимает голову, пораженная этим прикосновением.       Малфой смотрит на нее, выражение его лица в основном пустое, если не считать поджатых губ.       — Послушай, Грейнджер, — бормочет он, проводя другой рукой по волосам. Он даже не достает свою палочку, выдыхая, чтобы успокоиться. Может быть, он пытается успокоить их обоих. Чтобы предотвратить дальнейшую эскалацию ситуации. — Если бы я собирался убить Поттера, я бы не стал договариваться с тобой о его освобождении. Я никому не сказал, что он еще жив.       Гермиона замирает, с болью ощущая прикосновение его руки к своей. Дыхание срывается с ее губ тонкими неглубокими струйками в ответ на его тихие слова.       Малфой продолжает, его рука немного сжимается вокруг ее руки, как будто для того, чтобы убедиться, что она не выстрелит в него.       — Ты назвала мне имя Нотта, и я ценю это.       Ее разочарование сразу же сдувается от искренности его голоса.       Он пригибается, его дыхание обдает теплом ее ухо, и она так удивлена, что забывает отпрянуть.       — Нам с тобой не обязательно быть врагами, Грейнджер.       Слова настолько мягкие, что больше похожи на выдох, и на мгновение Малфой не отстраняется. Подушечка его большого пальца касается костяшек ее пальцев. И несмотря на себя, парализованная каждой идиотской мыслью, проносящейся в голове, Гермиона не двигается.       — Что ты хочешь от меня? — наконец спрашивает она, не в силах поверить, что потакает ему. Потакает этому — когда она даже не знает, что это такое.       Серые глаза мерцают на нее, тяжелые от намерения.       — Я уже говорил тебе. Я хочу, чтобы ты была на моей стороне.       — Я никогда не стану Пожирателем смерти, сколько бы ты ни угрожал мне и тем, кто мне дорог, — отвечает она, хотя не совсем уверена, что они говорят об одном и том же. — И я уже говорила тебе — я не буду ничего делать, пока не узнаю причину.       — Ты хочешь знать, почему я это делаю? — в его глазах пляшет что-то похожее на веселье, но оно холодное. При этой мысли по ее позвоночнику пробегает дрожь, и, несмотря на солнце над головой, она чувствует, что промерзла до костей. Гермиона отчетливо осознает тот факт, что он не отпускает ее руку. И еще больше поражает то, что она не оттолкнула его. — Думаешь, я хочу, чтобы война продолжалась, Грейнджер? Обе стороны обмениваются ударами до тех пор, пока не останется ничего и никого? Потому что именно так все и обернется, если мы будем продолжать в том же духе.       Гермиона прикусывает язык, сдерживая рвущиеся наружу слова, и хмурится.       — Ты можешь оставить «Набег» в покое. Пусть они делают то, что делают.       — Я мог бы, — его ответ удивляет, особенно легкость, которая появляется в его голосе. — Проблема с победой Сопротивления, Грейнджер, заключается в том, что я буду мертв.       — И ты бы предпочел, чтобы умерла я?       Как будто она сказала что-то бесконечно забавное, Малфой разражается смехом. Что-то похожее на кривую улыбку дергается в уголках его рта, и она оказывается странно заинтригованной. Если она и видела его улыбку, то только жестокую. Эта улыбка кажется почти искренней.       — Я ясно дал понять, что не хочу твоей смерти.       — И ты думаешь, что я на твоей стороне — если мы пройдем через этот твой абсолютно глупый план, — ты думаешь, что это сохранит жизнь нам обоим.       Она совершает ошибку, снова встретившись с ним взглядом. Его взгляд темный, пьянящий, полный интриги, и, без всякого сомнения, его глаза притягивают ее глаза. Это соблазнительно, и она не может сдержать предательскую реакцию своего тела.       Он один раз кивает.       — Да.        У нее перехватывает дыхание, и она проклинает его. Проклинает его за то, как в ней зарождаются сомнения.       — Скажи мне, — говорит она. — Скажи мне, что ты планируешь и что ты хочешь, чтобы я сделала. Тогда и только тогда я подумаю об этом.       При этом Малфой выпрямляется, отступает назад, отпускает ее руку. Он делает неопределенный жест в сторону пустого поля, за которым материализуется старый склад, освобожденный от чар, под которым он его прятал.       — Твой друг.       И Гермиона понимает, что это значит. Она возвращается в настоящее, в ситуацию, где жизнь Гарри висит на волоске.       — Отпусти его, — говорит она, ненавидя то, что в ее голосе нет той властной нотки, на которую она рассчитывала. От близости Малфоя и его слов нервы в теле напрягаются. Несмотря на произошедшее, любопытство бурлит в ее груди, угрожая сломать ее. — Я назвала тебе имя.       — Поттер выйдет на свободу, как и обещал. И если я скажу тебе то, что ты хочешь знать, — говорит Малфой, его голос снова становится низким, непочтительным, — ты не сможешь вернуться к Сопротивлению. Я не могу допустить, чтобы эта информация попала в чужие руки. Если ты хочешь знать мои планы, ты уйдешь отсюда со мной.       — Ни за что, — огрызается она.       На его лице мелькает что-то, что она не может определить, но она почти подозревает, что это может быть разочарование. Но потом он кивает, поднимая подбородок, и по щелчку пальцев склад исчезает. Гермиона моргает, с удивлением обнаруживая, что все это было иллюзией, и через пустое поле видит Гарри, сидящего и невредимого. Тяжелый вздох облегчения срывается с ее губ.       Малфой смахивает невидимую ворсинку со своей мантии и говорит:       — Если таково твое решение, я не буду его оспаривать. Очевидно, у меня завелся предатель, и мне нужно решить, что с ним делать.       Она колеблется. По какой-то причине, которую она не может понять, не может даже осознать, она просто смотрит на него. В какой-то момент во время всего этого она, должно быть, потеряла рассудок.       В поле она видит Гарри, расслабленного и наблюдающего за окружающим миром, как будто он все еще считает себя плененным. Судя по тому, что он даже не повернулся в ее сторону, Гермиона предполагает, что он ее не видит. Ее взгляд возвращается к Малфою.       — Ладно, — говорит она наконец, выдавливая слова сквозь стиснутые зубы. Черт бы побрал ее ненасытное любопытство — она должна была проклясть его при первом же упоминании об этом. Но теперь она ничего не может поделать с тем, как его слова засели в ее голове. — Я забираю Гарри.       — Забирай его, — Малфой взмахнул рукой. — Как только я уйду, последние заклятия будут сняты. Он весь твой.       Гермиона не уверена, что ее волнует эта развратная нотка в его словах, и только хмурится. Она смягчает голос и говорит:       — Тогда уходи.       Пожалуйста. Она не добавляет — не может признаться в слабости, которая проходит через нее. Уходи, пожалуйста.       Ей нужно, чтобы он принял решение за нее, закрыл манящую дверь, ведущую к тому, что он предлагает. Его планы и схемы, которых, как она знает, множество, будущее, которое он рисует. Конец войны.       Гермиона знает… Она знает, что любой его план, скорее всего, связан с неисчислимыми смертями и борьбой, и все ради его собственного выживания. Она убедилась в этом за те месяцы, что изучала его, наблюдала, как он накладывает бесчисленные заклинания на бесчисленных людей.       Но она делала то же самое, и при одной мысли об этом кровь стынет в жилах.       Когда Малфой на мгновение задерживается, его лицо остается пустым, но между бровями появляется легкая складка, как будто он собирается сказать что-то еще, но она может думать только о тепле его руки на своей. О том, как он сжимал ее руку, чтобы остановить ее атаку, но не отпустил даже тогда, когда они оба знали, что она не собирается поднимать свою палочку.       Это слишком. Ее сердцебиение почти оглушает, когда она выдерживает его взгляд, и воздух между ними становится прогорклым от напряжения.       Жар его взгляда прожигает ее насквозь.       — Что это за узы?       Слова срываются с ее губ, невнятные и поспешные.       Малфой смотрит на нее, его глаза сужаются, а затем он поджимает губы.       Когда он не отвечает, она повторяет:       — Ты сказал, что есть… узы.       — Есть, — как будто он не может понять, действительно ли она спрашивает, он выжидает еще один долгий момент, прежде чем ответить. — У рода Малфоев они другие, чем у рода Блэков, хотя они похожи. Это не… Это не обычная магия. Но она могущественная, древняя. Средство защиты и улучшения.       Ей нужно уйти. Не верится, что приходится продолжать этот разговор.       Малфой смотрит настороженно, как зверь в клетке, как будто думает, что она никогда не спросит.       — Ты сказал, что у тебя есть способ закончить войну.       Кончик его языка скользит по передней части зубов, пока он оценивает ее.       — Я не гарантирую, и это будет нелегко.       Затем слова с трепетом ужаса слетают с ее губ. Они расчетливые и осуждающие, и ее пробирает дрожь.       — Я хочу узнать.       И во второй раз за день Малфой теряет дар речи. Как будто он не может понять смысл всего этого, того, как повернулся разговор. Она отдала бы бесчисленные галеоны, чтобы проникнуть в его разум и узнать его мысли.       — Тогда я прослежу за этим, — говорит он наконец, формально и отрывисто. И несмотря на то, что это то, чего он хотел, он выглядит далеко не довольным. — Жди моего ответа, — его глаза закрываются, и он качает головой. Она гадает, что это — отчаяние или, может быть, неверие.       Может, это все уловка, очередная насмешка в его планах?       Затем по его лицу скользит ухмылка, и с холодным:       — До скорого, Грейнджер, — он уходит.