Игра с высокими ставками

      На следующий день после обеда Драко, зайдя в свою комнату, видит сидящую на диване Грейнджер, а рядом с ней Нотта, которые разглядывали пергамент на журнальном столике.       Он поднимает бровь, упираясь плечом в дверной проем.       — Об этой встрече меня не собирались уведомить, не так ли?       Когда Грейнджер поднимает глаза и встречается с ним взглядом, она выглядит почти виноватой.       — Нотт отправил сообщение на мою монету.       — Расслабься, — ворчит Тео, откинувшись на спинку кресла и положив ноги на стол. — Грейнджер ничего не рассказала мне о том, что вы двое замышляете, а я достаточно давно в этих краях, чтобы знать, как держать голову опущенной, если хочу, чтобы она осталась на моей шее. Нетрудно не заметить, что она переехала сюда, явно живая и невредимая, когда всего несколько недель назад ты говорил мне, что собираешься ее убить… но это не мое дело.       Драко хмуро смотрит на него, ненавидя вопиющий и внезапный дисбаланс сил в комнате. Он отказывается уступить Тео еще один дюйм, особенно после того, как тот предал его ради Сопротивления.       — Что вы здесь делаете?       Грейнджер вздыхает, закрывая книгу и отодвигая ее от себя.       — Если мы хотим сохранить Нотта как связь с Сопротивлением изнутри, нам нужно сгладить ситуацию, чтобы они поверили, что его информация все еще актуальна. Мы пытались найти способ решить эту проблему.       — О, — сложив руки на груди, Драко смотрит в пространство между ними. — Тогда все в порядке. Необходимо, чтобы они поверили, что Тео не был скомпрометирован, иначе его либо спасут, либо отпустят, — слова повисают в воздухе, пока они трое переминаются с ноги на ногу. Если Сопротивление сочтет, что он не представляет ценности, они могут попытаться сократить свои потери и устранить его насовсем. — Каков план?       Когда Грейнджер поднимает брови, как бы удивляясь его молчаливому согласию, он проходит дальше в комнату и садится на диван рядом с ней.       — Ну, — говорит она, немного смущаясь, — мы подумали, что если Нотт передаст серьезную, достоверную информацию — такую, в которой будет что-то ценное, или важное время, или что-то в этом роде, — у Сопротивления не останется выбора, кроме как поверить ему. Если они думают, что его раскусили, ты бы никогда не упомянул такую информацию перед ним. И, очевидно, у них нет причин подозревать, что ты просто позволишь такой наводке выйти наружу.       — Это правда, — цедит Драко, поджав губы. — Я бы скорее убил информатора.       Тео хмыкает.       — Это действительно все, о чем мы говорили, — заключает Грейнджер, и у него нет причин подозревать ее во лжи. Драко не думает, что ей понравится, если он попытается проникнуть в ее мысли сейчас, когда они в некотором роде союзники, пусть даже вынужденные.       Тишина становится напряженной, когда ее взгляд задерживается на нем, и Драко прочищает горло, листая пергамент, стараясь не смотреть на нее.       — Я говорил с Темным Лордом. О тебе, — тщательно подбирая слова, он добавляет: — В наших интересах, если я расскажу об этом с самого начала, направлю повествование в нужное русло, чтобы он не узнал от кого-то еще. У него есть способы отслеживать наши действия даже за пределами поместья, и это будет не первый раз, когда он использует легилименцию на ничего не подозревающем домовом эльфе.       Он чувствует беспокойство Грейнджер по поводу этой темы, даже когда она остается неподвижной рядом с ним.       — И?       Драко бросает взгляд в сторону Тео с ворчливым:       — Пожалуйста, уходи. Я обдумаю, что ты сможешь передать Сопротивлению.       Не дожидаясь ответа, Тео вскакивает со своего места и выходит из комнаты. Драко на мгновение смотрит, пока за ним не захлопывается дверь, и ждет, пока не почувствует, что защита от посторонних глаз снова встала на место. Он снова поворачивается к Грейнджер.       — Я сказал ему, что мы должны пожениться по обряду рода Блэков.       Единственным признаком того, что она его услышала, является тихий вздох, и она медленно переводит взгляд на него.       — И как все прошло?       — Достаточно хорошо, — он лишь безразлично пожимает плечами, не говоря ни о сложности вопроса, ни о том, что его тело все еще сотрясается от последствий Круциатуса. — Темный Лорд не любит, когда его оставляют в неведении. Но он все равно одобрил этот вопрос, — Драко на мгновение замешкивается, а затем добавляет: — Он не обрадуется, когда узнает, что мы не будем устраивать экстравагантную церемонию. Он предложил устроить бал… для новой хозяйки поместья.       — Дай угадаю, — говорит Грейнджер, — это необязательно, — его молчание — достаточный ответ, и она подкрепляет его кивком.       — Это высочайшая честь, — после долгой паузы тихо отвечает Драко. — Быть принятым в семью.       Ему интересно, может ли она уловить насмешку в его словах, или он достаточно хорошо умеет скрывать свои мысли?       — Ты никогда не говорил о том, что мне нужно стать Пожирателем смерти, — цедит она, застыв на своем месте. — Это никогда не было частью сделки.       — И не станешь, — легко отмахивается он. — Темный Лорд не знает тебя, не говоря уже о том, чтобы доверять тебе. Единственная причина, по которой он согласился на это, заключается в том, что я уже давно к этому шел. Он считает, что мы можем использовать тебя для получения информации о Сопротивлении. Если я правильно догадываюсь… у него есть свои махинации, о которых, как он думает, я не знаю.       — Ну… — Грейнджер прерывается, повернувшись к нему лицом. — Тем более, что у нас есть все основания для осуществления задуманного.       Драко смотрит на нее, ища в напряженных чертах ее лица хоть какие-то сомнения, которые, как он знает, все еще таятся под поверхностью, но не видит их. Как будто их разговоров за последние несколько дней было достаточно, чтобы убедить ее в достоинствах его плана.       — Ты уже приняла решение об условиях? Чем быстрее мы проведем обряд, тем лучше — и тем меньше шансов, что Темный Лорд будет строить свои собственные планы на свадьбу.       — В основном, — соглашается она, роясь в стопке пергаментов, пока не находит нужный ей лист. Драко пролистывает пергамент, его плечо задевает ее плечо.       Это примерно то, что он ожидал: условия защиты каждого из них, список людей в Сопротивлении, которым она хочет предоставить защиту, хотя и меньший, чем он думал.       — Я удивлен, — комментирует Драко, — что ты не подняла больше шума по поводу уничтожения Сопротивления.       Выражение ее лица темнеет, и она опускается обратно на диван. Ее плечо по-прежнему прижимается к его плечу, и он задается вопросом, осознает ли она вообще это.       — Я понимаю, что более важным вопросом здесь является уничтожение руководства с обеих сторон, иначе это будет продолжаться бесконечно. И в определенный момент… — она опускает глаза, легкомысленно пожимая плечами, но он все равно видит ее насквозь.       — Очевидно, что они никогда не ценили тебя, — размышляет Драко вслух, поймав ее взгляд. — Не так, как должны были.       Грейнджер не удается скрыть удивление на лице, и он слишком поздно понимает, что это, вероятно, самое приятное, что он когда-либо говорил ей.       — Нет, — говорит она, — полагаю, что нет.       — И теперь они пожалеют об этом, Грейнджер.       Она сдвигается, чувствуя себя неловко, но не отводит взгляд.       — Я не хочу, чтобы все умерли.       Он прижимается ближе, чувствуя исходящее от нее тепло, и бормочет:       — Не мы принимаем все эти решения, если это поможет тебе спать по ночам. Мы заканчиваем войну — жертвы будут, или не будут, этого не изменить.       — И это то, что ты говоришь себе? — спрашивает она, ее взгляд проникает в его глаза. — Что каждый раз, когда ты поднимаешь свою палочку, чтобы забрать жизнь, это всего лишь еще один шаг к окончанию войны, которая длится дольше, чем кто-либо мог предположить? Что все это необходимо, если мы хотим выбраться живыми?       Драко не вздрагивает.       — Ты говоришь себе что-нибудь еще?       Потому что они оба крали жизни. У всех. Битва за Хогвартс случилась более пяти лет назад, и с тех пор их жизни были охвачены войной без единого чертового дня передышки.       И он видел, как она убивает, снова и снова.       Она лишь шепчет:       — Нет.       — Это всего лишь еще один шаг, Грейнджер, — говорит он, и они вдвоем садятся на диван так близко, что он чувствует ее бедро своим. По какой-то прихоти он потакает себе, задерживая взгляд, прослеживая глазами линии ее лица. — Только теперь у нас есть выход.       — Ты должен сказать мне, что у тебя есть планы поглобальнее, чем эти, — отвечает она, и в ее словах звучит что-то сродни отчаянию. — Больше, чем эти смутные всеобъемлющие чувства о том, кто, по твоему мнению, должен умереть. Скажи мне, что у тебя есть реальный план.       — А если есть? Ты в деле? Здесь нет черных ходов, Грейнджер.       Ее взгляд падает на него. И опускается вниз, лишь на мгновение, к его рту. Его сердце начинает колотиться от жара в ее взгляде.       — Мне больше некуда идти, Малфой, — ее голос опускается до шепота. — Ты уже знаешь, что я в деле.       Мерлин, он хочет поцеловать ее. Эта мысль овладевает им с такой силой, которой он не ожидал. Но когда она рядом с ним, пьянящий огонь мести, амбиций, отчаяния и чего-то, что может напоминать страсть, клубится в ее глазах, когда она смотрит на него так, будто может просто поджечь его, это единственная мысль, за которую он может ухватиться.       Его захлестывают жар, желание и тоска, и в этот момент он понимает, что никогда не позволял себе признать это раньше. Что это копилось под поверхностью месяцами.       Драко сглатывает, во рту мгновенно пересыхает, и отвечает:       — Да, Грейнджер. У меня есть план.       

***

      Резкий стук в дверь отрывает Гермиону от ее мыслей.       — Войдите, — зовет она, усаживаясь прямо на стеганое постельное белье.       В дверь проскальзывает Малфой, уже одетый в свою мантию Пожирателя смерти. Его челюсть сжата в жесткую линию, что заставляет ее напрячься.       — Одевайся, — шипит он, бросая в нее что-то. — Темный Лорд потребовал твоего присутствия.       Она едва успевает уловить массу ткани — что-то вроде темной мантии — сквозь внезапно нахлынувший шок и подступающую к горлу тошноту. Пульс настойчиво бьется в ушах.       — Сейчас? — спрашивает она, встречаясь с ним взглядом; выражение его лица ничего не выдает.       — Сейчас, — отвечает он, его взгляд лениво изучает ее тело и ее менее чем презентабельный вид. — Как только ты сможешь, — а затем громко объявляет: — Патрокл, помоги мисс Грейнджер собраться.       Прежде чем она успевает возразить ему, появляется домовой эльф с большими ушами и широкими глазами, которого она видела лишь мельком ранее в гостиной.       Малфой поворачивается, чтобы выйти из комнаты, но затем снова оборачивается к ней, и что-то в его выражении лица слегка смягчается.       — Тебе не нужно так на меня смотреть. Он не причинит тебе вреда… пока я здесь. Но я надеюсь, что ты практиковалась в актерском мастерстве.       Гермиона сглатывает, когда он выскальзывает из комнаты, и так погружается в свои мысли, что позволяет эльфу затащить себя в смежную уборную, укладывая ее локоны, пока она надевала темную мантию.       Она знает, какую роль ей предстоит сыграть. Принуждение к делу Пожирателей смерти на стороне Малфоя. Соответствующим образом пораженная, но не сломленная духом; не до такой степени, чтобы оказаться бесполезной. Темный Лорд будет ожидать от нее определенного применения темной магии, и если она хочет остаться в живых, то ей нужно продемонстрировать свою преданность Малфою, а не кому-либо еще.       Но ее магия и ум должны оставаться по-прежнему острыми.       — Спасибо, Патрокл, — бормочет она, пока эльф наносит макияж на ее щеки и глаза, не находя в себе сил делать что-либо, кроме как смотреть в зеркало. Ее отражение смотрит в ответ, глаза более тусклые, чем она ожидала.       — Конечно, госпожа! — восклицает эльф с зубастой улыбкой. — Патрокл рад помочь невесте господина.       Эти слова прозвучали так же резко, как и все остальное в данный момент. Несмотря на то, что брак находится в ее власти, несмотря на то, что она имеет такое же право голоса в этом вопросе, как и он.       И даже несмотря на то, что они обсудили и согласовали все условия.       Нет смысла медлить больше, чем необходимо, и через несколько дней она станет Малфой, как юридически, так и магически. Эта мысль настолько же абсурдна, насколько когда-то могла быть комичной, и Гермионе остается только надеяться, что это правильный ход.       После того, как Нотт восстановил связь со своими кураторами из «Набега», Гермиона подкинула ему пару мелких деталей. Ничего такого, чтобы отказаться от игры, но достаточно, чтобы постепенно снова начать отстраивать доверие. Она достаточно хорошо знает Кассиуса и других лидеров, чтобы понимать, что они, скорее всего, все еще скептически относятся к тому, раскрыл ли его Малфой.       Ее сердце тревожно бьется в груди, когда она через пятнадцать минут встречает Малфоя в гостиной после его неожиданного появления в ее комнате.       Он полностью облачен в свои одежды Пожирателя смерти, вплоть до серебряной маски на лице, и она жаждет безликости, которую обеспечивала бы такая маска. Ему не нужно беспокоиться о том, что он может выдать что-то своим выражением лица, когда неправильная реакция с ее стороны может означать потерю жизни.       — Теперь назад дороги нет. Ты готова? — спрашивает он низким голосом, протягивая руку.        Гермиона вздыхает, готовясь к предстоящему, и тянется вглубь себя за внутренней силой, которую она отточила и превратила в оружие. Что-то подсказывает, что ей понадобится каждая унция этой силы, чтобы пережить предстоящие дни, недели и месяцы. Она кладет руку на его локоть, расправляет плечи и обольстительно улыбается.       — Готова.       И как будто тень набрасывают на его глаза, она видит, как они становятся холодными, мертвыми, жестокими. Та его сторона, которую она знает слишком хорошо. Раньше знала.       Это единственная его часть, видимая сквозь маску, но перемена поразительна. Этого достаточно, чтобы по ее позвоночнику пробежала дрожь.       Он лишь говорит:       — Хорошо, — и выводит ее из комнаты.       

***

      Все, что она осознает, — это учащенное биение ее сердца. Стук ее каблуков по мраморному полу, отражающийся от стен. Тяжелые неодобрительные взгляды портретов, украшающих стены.       И ладонь Малфоя, большая и властная, лежащая на ее спине.       Его присутствие рядом с ней могло бы быть успокаивающим, если бы не тот факт, что вместо него она видит только Пожирателя смерти, который преследовал ее несколько месяцев, а не того человека, которого знает.       Часть поместья, где они находятся — где она живет уже несколько дней, запертая в его покоях, — ей не знакома. Здесь нет ничего, что могло бы вызвать внезапные злобные воспоминания на задворках ее сознания или напомнить ей о том, когда она в последний раз была в Малфой-мэноре.       Но эта перемена совершенно иная. Причины ее пребывания здесь теперь связаны с контролем и властью, которой она обладает над ситуацией.       Она не пленница, несмотря на позолоченную клетку, в которой она сейчас находится.       Каждый ее шаг просчитан, детально обсужден с мужчиной, который находится рядом с ней, и это почти сюрреалистично. Когда-то он был бы счастлив видеть ее мертвой, и она его тоже, но теперь он единственный, на кого она может положиться, хотя эта мысль сама по себе дает мало утешения.       Если говорить начистоту, доверие к Малфою пугает ее.       Только грубая правда о том, что они оба нужны друг другу, чтобы выжить, дает ей хоть какие-то силы.       Словно почувствовав ее напряжение, он бросает на нее короткий взгляд.       — Дыши, — едва слышным шепотом говорит он, — иначе ты никогда не переступишь через дверь.       В ответ на мягкое наставление — а также напоминание о том, что он все еще с ней, — она делает еще один глубокий вдох, вытаскивая свое мужество на поверхность. Она поднимает подбородок, едва заметно кивая, и радуется, когда он снова переключает свое внимание вперед.       Она может это сделать — она справлялась и с гораздо худшим.       И только сосредоточившись на ощущении его руки сквозь парадную мантию, она не поддается панике и ярости, которые поднимаются в ней, когда он ведет ее в зал, где она видит Темного Лорда, восседающего на искусно сделанном помосте.       Вблизи он выглядит гораздо страшнее. И ей приходит в голову, что она не видела его так близко со времен битвы за Хогвартс, когда Гарри едва не погиб, а они спасались бегством.       Это подтверждает выводы Малфоя: Темный Лорд больше не желает пачкать свои руки.       Ситуация становится более логичной, если учесть, что у него так много свободы действий в качестве любимого лейтенанта Темного Лорда. Он контролирует так много, потому что стремился к этому контролю, работал ради него и вырвал его. А теперь…       Их планы намного глубже, чем она могла предположить.       Когда они приближаются, Малфой пригибается, его теплое дыхание ласкает ее ухо. Его рука огибает изгиб ее бедра, и она знает, что каждое его движение рассчитано. Это предупреждение всем, кто может попытаться причинить ей вред, что она находится под его защитой.       — Тебе необязательно выглядеть так, будто кто-то умер.       При этом она позволяет небольшой улыбке искривить ее губы и смотрит на него с такой теплотой, на какую только способна. Она должна быть полна подходящей смесью внушения и обожания, и Гермиона не совсем уверена, что ей это удается.       Но когда несколько мгновений спустя она стирает выражение лица и поворачивается к Темному Лорду, она видит его пронизывающий взгляд красных глаз.       Следуя примеру Малфоя, она склоняет голову в поклоне, возможно, более глубоком, чем нужно, и бормочет:       — Мой Лорд.       — Поднимитесь, — произносит Волдеморт, сгибая пальцы перед собой. Его немигающий взгляд пронизывающий, ищущий, но не неприятный. — Гермиона Грейнджер… действительно удивительно видеть вас здесь.       Если бы не взгляд, брошенный на Малфоя, она могла бы не заметить подтекста.       Хотя лицо Малфоя скрыто маской, она слышит насмешливый тон в его словах, окрашенный нотками язвительного веселья.       — Действительно, милорд. Как я и обещал, присутствие мисс Грейнджер будет иметь большую ценность, чем ее смерть.       — Я очень на это надеюсь, — внимание Волдеморта снова переключается на нее, и, когда его глаза в раздумье сужаются, она понимает его пристальный взгляд. Большую часть своей жизни она была лучшим другом Гарри Поттера, причем публично. Возможно, Волдеморт не уверен в том, что Малфой сделал, чтобы склонить ее на темную сторону и чтобы отстранить от всего, что она знает. — Конечно, всегда пожалуйста.       Никогда в жизни она не чувствовала себя менее желанной гостьей.       Несколько других Пожирателей смерти задерживаются в комнате, держась на безопасном расстоянии от помоста, и она чувствует их взгляды, даже когда полностью сосредотачивается на стоящем впереди монстре.       Понемногу она чувствует, как ее мужество просачивается в камень под ногами. Маленькая, трусливая часть ее существа чувствует облегчение от того, что Малфой взял на себя инициативу в этой встрече.       — Мы с Гермионой поженимся в ближайшие дни без лишних шумих, по древнему брачному обряду рода Блэк, — объявляет Малфой, его тон ровен и сух. — Мы ничего не потребуем от вас, милорд.       — Напротив, — рычит Волдеморт, его голос высок и пренебрежителен, — кажется, праздник — это как раз то, что нам нужно для поддержания боевого духа.       Ей удается подавить смешок, сжав челюсти. Гермиона не может представить себе Пожирателей Смерти, стремящихся поднять себе настроение.       — Я ценю ваше предложение, милорд, но в нем нет необходимости, — Малфой опускает подбородок, и его рука сжимает ее бедро — то ли в раздражении, то ли как предупреждение молчать, она не уверена. — Мы просто хотим решить все вопросы как можно быстрее и начать жить дальше семейной жизнью.       Под этими словами она улавливает легкую насмешку, и, судя по смешкам вдоль стен, не только она. У нее сводит скулы от этого намека, но ей все равно удается одарить Малфоя заботливой улыбкой.       Все знают, что ею эмоционально манипулируют — возможно, некоторые из них даже ожидают этого. Нет ничего в том, чтобы сыграть на этих подозрениях.       В ответ он лишь бросает на нее короткий взгляд.       — Тогда хорошо, — возвращается к разговору Волдеморт, и его испепеляющий красный взгляд снова устремляется на нее. — Надеюсь, наши апартаменты придутся вам по вкусу, мисс Грейнджер. И что вы… хорошо впишетесь в наши ряды.       Она и сама это прекрасно понимает. Что он будет ожидать от нее информации и помощи. Конечно, Малфой дал обещания, и у нее не будет выбора, кроме как предложить информацию о Сопротивлении в обмен на то, что она продолжает дышать.       Что Волдеморт позволил Малфою взять ее в жены, а не убить.       Наконец, она чувствует толчок его магии о твердые стены, защищающие разум. Но она не чувствует угрызений совести, решительно запирая мужчину, зная, что он ожидает того же. Мгновение спустя навязчивое внушение исчезает, но лицо Волдеморта ничего не выдает.       — Уверена, что так и будет, — мурлычет она со своей самой банальной улыбкой. — Я уже нахожу здесь бесконечно больше удовольствия, чем там.       Она видит ухмылку Малфоя в его глазах, которые смотрят на нее сквозь маску. В серых глазах вспыхивает тепло, согревая ее кожу, и, не оборачиваясь к хозяину, он произносит:       — Прошу вашего разрешения, милорд?       Пожиратели Смерти в комнате снова смеются, но не добродушно, и Гермионе удается только не побледнеть.       — Очень хорошо, — говорит Волдеморт, и жестокость рисует его рот. — Я надеюсь, это не помешает тебе выполнять обязанности моего лейтенанта.       — Ни в коем случае, — мурлычет Малфой, уже вытаскивая ее из помещения.       И хотя она понимает, что это уловка, направленная на то, чтобы вывести ее из беседы, чтобы ей не пришлось проводить с безумцем больше времени, чем нужно, и потенциально что-то выдать, унижение грызет ее за откровенное предположение, почему именно Малфой уводит ее.       Все это увязывается с ложью, которую они плетут, как паутину, — что она должным образом переметнулась на его сторону.       Когда они снова оказываются в коридоре, становится немного легче дышать, но она не решается заговорить, пока они не окажутся на значительном расстоянии от зала. Наконец дрожь с запозданием проходит по ее позвоночнику.       Она бросает на Малфоя косой взгляд и открывает рот, чтобы заговорить, как вдруг он тянет ее за руку в маленький, тускло освещенный альков за гобеленом в стороне от главного коридора. Удивление пронзает ее, но пространство едва ли достаточно просторно для них двоих, и ее удивление затмевается чем-то другим.       То, что она жаждет подавить.       Малфой прижимается к ней всем телом, его взгляд прожигает ее, и он снимает с головы маску. Но даже когда ее сердце бешено колотится, он остается неподвижным, а его взгляд возвращается в главный коридор.       Его рука касается ее бедра, и он пригибается, его слова мягко звучат у ее уха.       — За нами следят. Никогда не говори открыто вне моих комнат. Кто-то всегда подслушивает.       Внезапно поняв его намерения, она издает смешок и шепотом добавляет:       — Здесь нас может встретить кто угодно.       На его губах мелькает ухмылка, а когда она сосредотачивается, то чувствует рядом еще одного человека.       — И? — мурлычет Малфой, находясь достаточно близко, чтобы его дыхание коснулось раковины ее уха. — Мы в моем доме.       Ситуация могла бы стать неловкой, если бы не тот факт, что он просто подтверждает предположение, возникшее в коридоре, и она знает, что это только для того, чтобы подтвердить историю о том, что она оставила Сопротивление ради него. Определенное количество этого будет необходимо для того, чтобы возвести фасад, и это осознание не ново.       Кроме того, она знает, что Малфой действует только в интересах своих планов. Если ее кровь слегка вспыхивает от его прикосновений, от его близости, от того, как его дыхание согревает ее кожу, это просто досадный побочный эффект, который, как она знает, никто из них не собирается принимать во внимание.       Даже если какая-то маленькая часть ее души хочет погрузиться в него, отказаться от сил, которые движут ею каждую минуту каждого дня, и хоть немного насладиться собой.       Это все часть плана.       И поэтому она говорит, но уже чуть громче:       — Хорошо, но я не виновата, если нас поймают.       Глаза Малфоя задерживаются на ее, кадык дергается, а язык облизывает внезапно пересохшие губы. Он не отстраняется, несмотря на то, что почти прижат к ней губами. Если она не ошибается, следующий вздох дается ей немного тяжелее.       Улыбка искривляет одну сторону его рта, и он произносит:       — Это абсолютно твоя вина.       Его взгляд снова устремляется в сторону коридора, где кто-то наверняка хочет доложить об их передвижениях. Гермиона не питает иллюзий, что все Пожиратели смерти поверят ее дезертирству. Она переминается с ноги на ногу, нервы сдают, мантии шуршат, когда она сталкивается с Малфоем, а на щеках появляется румянец.       Она надеется, что приглушенное освещение поможет скрыть его.       Но, несмотря на их шутки, она знает, что это неправдоподобно. Они слишком скованны, слишком тихи, и когда дыхание Малфоя проникает в ее горло, она зажмуривает глаза. Она откидывает голову в сторону, с ее губ срывается резкий вздох. Она снова открывает глаза и видит, что он смотрит на нее.       Между ними проносится безмолвный вихрь, и она прикусывает нижнюю губу, чтобы ничего не сказать. Вместо этого она лишь медленно и отрывисто кивает.       Ради всего этого, ради окончания войны, существует мало вещей, на которые она бы не пошла.       Малфою не нужно повторять дважды, и она знает, что он понимает эти чувства точно так же, как и она. Первое прикосновение его губ к ее горлу — нерешительное, но обжигающее, а его рот мягче, чем она ожидала. Его язык высовывается, губы прижимается к ее коже, и ее обдает жаром.       Из ее рта вырывается стон, который она не пытается подавить, и она наклоняет голову еще дальше, чтобы дать ему лучший доступ. Его рука огибает ее бедро и переходит на середину спины, и он втягивает чувствительную кожу в рот, обжигая дыханием шею между поцелуями.       Желание нахлынывает, постыдное в своей настойчивости, глубоко в ее животе, и, не задумываясь, она скользит рукой по его груди, чтобы схватить за воротник. Это движение притягивает их ближе друг к другу, и теперь она чувствует, как каждая часть его тела прижимается к ней.       Это только подстегивает его.       Его рот движется вверх к изгибу ее челюсти, зубы касаются тонкой линии, а губы и язык дразнят ее кожу, и ощущения, которые он вызывает, вырывают из ее рта еще один стон, какой-то нуждающийся и протяжный, который не звучит знакомо для ее собственных ушей.       Она хватается за него, прижимается к нему, чувствуя всепоглощающий жар, который грозит вот-вот поглотить ее.       Осознание происходящего пронзает ее, когда ее пальцы скользят по его волосам, цепляясь за холодный металл его маски, и ее глаза рывком открываются, чтобы найти его. Прерывистый вздох срывается с губ, тяжелый и неровный, смешиваясь с его, но Малфой поднимает руку, снимает маску и убирает ее в карман.       В его глазах мелькает что-то, что она не может определить, но он снова наклоняется, проводит рукой по ее позвоночнику до затылка и прижимает ртом к ее щеке чуть ниже уха. Он прикусывает мочку, втягивая плоть между зубами, и она с криком отскакивает от стены.       Сердце Гермионы играет в давно забытом ритме, желание и возбуждение накатывают на нее, когда она проводит рукой по его спине, податливой под его прикосновениями настолько, что ей должно было стать противно.       Она хочет только большего.       Он старается не целовать ее, не встречаться своим ртом с ее, но когда он снова посасывает нежную кожу под ее челюстью, у нее кружится голова. Она чувствует, как он прижимается к ее бедру, и понимает, что не только она одна захвачена этим моментом, хотя он и начался вынужденно.       Она сжимает руку в кулак, чтобы не потянуться к нему. Она ставит ноги так, чтобы не прижаться к нему, не поощряя ничего больше, чем это, — потому что это уже больше, чем она может вынести, больше, чем она ожидала. Она никогда не ожидала, что будет чувствовать себя так под его руками и ртом.       Тихий голос в глубине ее сознания хочет большего.       Она хочет знать, что еще он может сделать, как его прикосновения будут ощущаться на ее обнаженной коже, как он может поклоняться ей в своей постели.       Он что-то шепчет ей на ухо, низкий тон, от которого у нее трепещет сердце, и его руки оказываются на ней, гладя по ребрам. Когда он касается ее груди, она выгибается, теряясь в ощущениях. Его рука замирает, сжимает ее один раз, а большой палец проникает сквозь тонкую ткань мантии, чтобы погладить затвердевшую вершину соска.       Вскрик срывается с ее губ, смешиваясь с тяжелым дыханием, а когда он пощипывает чувствительную вершинку двумя пальцами, влага скапливается между ее ног.       Он снова шепчет ей в шею, его большой палец проводит рассеянные круги по соску, и хотя она хочет, чтобы он продолжал свою изысканную пытку, слова звучат отрывисто:       — Они ушли.       Как будто на нее вылили ведро холодной воды, она отшатывается назад, прижимаясь к стене.       Малфой опускает руки, отстраняясь от нее, и, хотя его дыхание ровнее, чем ее собственное, его глаза потемнели от вожделения. Гермиона подозревает, что она смотрит на него точно так же.       Долгое мгновение, пока ее сердце продолжает биться, они просто смотрят друг на друга.       Ее глаза прослеживают форму его губ, резкие черты его лица, то, как слегка сужаются его глаза. Но она не может найти слов.       В свете того, что только что произошло — того, как она потеряла всякое подобие контроля над собой под его ласками, — она не знает, что сказать. Ее тело все еще поет от осознания его присутствия, кровь бурлит от возбуждения, которое застыло между ног, горячее и липкое.       Если она когда-то считала, что он ее не привлекает — если она думала, что не хочет его, — отрицать это уже невозможно. Только не для себя. Потому что все, чего она хочет, — это его рот на ее коже, его умелые руки, исследующие ее тело.       Она высовывает язык, чтобы увлажнить губы, и его взгляд мгновенно опускается в ответ на это движение.       Но по прошествии нескольких мгновений, когда расплавленный серый цвет его глаз остывает до своего обычного оттенка, а выражение его лица становится каменным, по ее позвоночнику пробегает холодок.       — Нам пора идти, — говорит он и лезет в карман, чтобы достать маску. Прежде чем она успевает что-то сказать, он надевает ее, полностью скрывая лицо, и когда его рука снова ложится ей на спину, она уже не чувствует того жара, который был между ними всего несколько мгновений назад.       Он ведет ее обратно в комнату в относительной тишине, и, к счастью, они ни с кем не сталкиваются.       Если не считать всего остального, их шоу было, безусловно, убедительным.       Возможно, даже слишком убедительным, если она сама в это поверила. Под ее кожей все еще теплится жар, но когда он оставляет ее у двери и без единого слова исчезает в своей комнате, последний жар сменяется льдом.