Игра с высокими ставками

      Она не зачаровывает засосы.       Малфой настолько расчетлив, настолько сдержан, что она понимает, что даже это стратегически важно. Это просто еще один способ продемонстрировать свое право на нее, показать, что она с ним — и, если честно, в поместье, полном людей, которые хотели бы ее убить, это успокаивает больше, чем она хочет признать.       Она все еще может представить, как его рот кривится, жестокий и дразнящий, прежде чем он продолжает свою безжалостную атаку на ее кожу и чувства.       Что-то просыпается между ними, но она не смеет дать этому название.       Не смеет позволить ему властвовать над ней, хотя, по сути, это то, чего хочет он. Несмотря на то, что технически они теперь в одной команде, она была бы сумасшедшей, если бы думала, что у Малфоя нет своих собственных планов на все это. И большинство из них ее не касаются.       Тем не менее, он пробрался под ее кожу. Даже размышляя об этом на следующее утро, она все еще может ощущать затянувшиеся следы тепла, которое излучалось между ними, тугую спираль возбуждения в животе, нежные движения, которыми он ласкал ее кожу зубами и языком.       Она отказывается зацикливаться на том, что он заставил ее почувствовать. Когда накануне вечером ее пальцы двинулись к промежности, отчаянно желая снять сладкую боль, которую он зародил, она держалась твердо. Потому что если она поддастся этому, если позволит себе отвлечься, ее жизнь может оказаться под угрозой.       Малфой в лучшем случае ненадежный союзник — ее будущий муж и внезапный, неожиданный товарищ по оружию. Он не предназначен для того, чтобы быть объектом желания, и ей нужно пережить то, что будет дальше, больше, чем что-либо сексуальное от него.       Гермиона даже не может долго размышлять на эту тему, когда они должны сделать последние приготовления перед ритуалом. Сама церемония звучит достаточно просто, и в качестве свидетеля они пригласили только Нотта.       Всего через несколько дней они поженятся и смогут приступить к следующему этапу своих планов. Часть ее души жаждет познать глубины магического бассейна, который возникнет между ними, и из своих исследований она знает, что они смогут взрастить в нем нечто более сильное.       С этого момента все и начнется.       Несмотря на то, что изначально это был грубый план Малфоя, Гермиона не намерена позволять ему полностью взять бразды правления в свои руки, и он на удивление благосклонно отнесся к идее, что они будут работать вместе, чтобы подправить и скорректировать курс действий, которому они будут следовать.       Самая тяжелая яма, которая все еще сидит в глубине ее души, — это Гарри.       Она не выходила на связь с его монетой с тех пор, как он сообщил ей, что все ее входящие сообщения будут отслеживаться, и Нотт выступал вместо нее в качестве внутреннего канала связи с Сопротивлением. Гарри считает, она покинула континент.       Сопротивление всегда отслеживает новости о Пожирателях смерти. Большая церемония или нет, она понимает, что они узнают о ее браке с Малфоем, — и она может только представить, какое предательство почувствует Гарри, оставшийся не у дел.       Ведь он не знает, что Нотт — оперативник «Набега», а Невилл — его внутренний канал связи с высшими чинами Сопротивления. Гарри не поймет, что она делает все это, чтобы защитить его, что все это — попытка грубой силой пробиться, наконец, к концу этой войны.       И что он в ее списке людей, которых нужно защитить любой ценой.       Она одевается, не спеша укладывает свои локоны и проскальзывает из своей комнаты в гостиную, соединяющую их спальни.       Малфой уже сидит на диване, и когда она входит в комнату, он замирает, сжимая в руках экземпляр утреннего «Ежедневного пророка». Она могла бы не заметить, как его взгляд мимолетно скользнул к ее шее, если бы не тот факт, что она ожидала этого. Когда он просто возвращается к чтению, она понимает, что угадала правильно: он хотел оставить засосы на ее шее.       Молчание затягивается, превращаясь в нечто, что колючками пробегает по ее коже и согревает ее внутренности. На его щеках играют желваки, но он больше не смотрит на нее, и в конце концов Гермиона наливает себе чашку чая из сервиза у окна.       — Не хочешь ли чашечку? — спрашивает она, решив не упоминать о ситуации между ними, если он не собирается этого делать сам.       Малфой прочищает горло и отвечает:       — Пожалуйста.       Она наливает ему чашку, бросая один кубик сахара, возможно, более агрессивно, чем хотелось, и часть горячего чая выплескивается на блюдце. Его взгляд скользит за ее движениями.       Мерлин, она все еще может представить себе обжигающий жар в его глазах, широко раскрытых от вожделения. Как его резкое рваное дыхание в темноте смешивается с ее дыханием.       Чашка стукается о блюдце, когда она протягивает ее ему. Плечи Гермионы напрягаются, и наконец он поднимает глаза, чтобы встретиться с ней взглядом.       — Спасибо, — говорит он, слова даются ему неохотно, словно из глубины души, и он делает глоток, прежде чем поставить чашку на ближайший столик. Он не спеша складывает «Пророк», затем скрещивает одну лодыжку над другим коленом. — Если мы сегодня закончим подготовку, то завтра уже сможем приступить к ритуалу.       — Хорошо, — отвечает Гермиона отрывистым кивком, присаживаясь на кресло, не зная, предпочитает ли она отвлекаться или хочет увидеть от него хоть что-то. Хоть небольшой намек на то, что он был так же потрясен прошедшим днем, как и она. — Это прекрасно. Тем лучше, если мы будем действовать быстро.       — Прекрасно.       Они молча потягивают чай, воздух становится густым от напряжения до такой степени, что ей хочется убежать. Может быть, все это было плохой идеей.       Но она прошла через большее и худшее, видела, как умирают друзья и как жизни уносятся на кончике лезвия. Она может справиться с Драко Малфоем, и несколько горячих прикосновений не разрушат все, за что она боролась.       Малфой отставляет чашку, прочищает горло и проводит руками по животу.       — У нас все хорошо? — спрашивает он, глядя на книжную полку.       Его единственная уступка тому, что произошло между ними накануне, тому, как между ними вспыхнул жар. Она знает, что никто из них не хотел, чтобы все до этого дошло.       — У нас все хорошо, — справляется она, выпрямляясь в кресле и допивая последний глоток чая. — Я думаю, мы оба понимаем, чего нам это будет стоить. Для того, чтобы люди поверили в это.       Его глаза напрягаются, небольшое поджатие губ выдает его мысли, но в остальном его лицо остается каменным.       — Верно, — снова тянет он, растягивая слог, и она чувствует, что он хочет сказать что-то еще. Она чувствует гул своей крови в ушах. Когда он отводит взгляд, она улавливает оттенок румянца на его щеках. — Ты могла бы сказать мне остановиться.       Слова пульсируют на кончике ее языка: «Я не хотела, чтобы ты останавливался».       — Мы должны пожениться, — говорит она вместо этого. — Люди не поверят во все это, если мы не будем играть поставленную роль.       Губы Малфоя раздвигаются, как будто для того, чтобы заговорить снова, но затем он смыкает их.       — Ладно, — выдыхает он. — Тогда мы будем действовать по плану.       — По плану, — подтверждает она. Холодный, твердый, порожденный скорее ответственностью, чем чем-то эмоциональным или неявным — брак и жизнь, которая ее ждет. Это не та жизнь, которую она представляла себе в детстве. — У нас много дел.       «И ничто не может встать на пути». Она не добавляет это, но подозревает, что он подумал тоже самое.       Его взгляд задерживается на ее рте, на изгибе ее шеи.       — И в самом деле, — мурлычет он наконец, и низкий гул этих слов пронзает ее до глубины души. Теперь, когда она знает, на что он способен, как он может оживить ее тело несколькими простыми прикосновениями, она не уверена, что сможет игнорировать это.       У нее не будет выбора.       Невольно ее мысли возвращаются к тому неловкому разговору, который они вели о сексе, и к идее поиска его в другом месте на протяжении всего брака, который их ожидает. Может быть, все было бы не так уж плохо, если бы они могли использовать друг друга таким образом.       Как разрядка, и ничего больше.       Но она знает кое-что еще. Эмоции всегда находят выход, даже несмотря на самые благие намерения, и она не может позволить себе думать о Малфое в таком ключе. Не сейчас, когда так много стоит между ними и концом этой ситуации, и им понадобится вся острота ума.       Дискомфорт все еще играет в уголках его глаз, сковывает его рот, и он заключает:       — Значит, ты не расстроена.       Расстроена — это не то слово, которое она могла бы использовать среди огромного количества возможных описаний; она не расстроена. Если уж на то пошло, сам факт того, что они вообще ведут этот разговор, кажется смешным. Как будто это пустяковая забота, которую они могли проявить, если бы мир был другим.       — Нет.       — Хорошо, — он кивает один раз, тяжело поднимается на ноги и направляется к выходу из их гостиной. — Мне нужно провести совещание. Как только я вернусь, мы уладим последние детали.       — Звучит неплохо, — заявляет Гермиона. Ей некуда идти, даже если она захочет. — Я буду здесь.       Он выскальзывает за дверь, не сказав больше ни слова, оставляя ее размышлять о слишком многих вещах.       

***

      — Темный Лорд собирается устроить вечеринку в нашу честь — в твою честь.       Когда Гермиона поднимает взгляд, не осознавая, что он вообще вернулся, его лицо каменеет.       — Вечеринка.       Его верхняя губа кривится в усмешке.       — Я так и предполагал, особенно когда сказал ему, что мы не заинтересованы в большой церемонии. Это праздник.       Праздник. Она замечает насмешку в его голосе. Темному Лорду нужно последнее слово в этом вопросе. И, несмотря на то, что Малфой — его лучший солдат, он все равно всего лишь один из.       — Поняла, — отвечает она. — И что от меня будут ожидать? Чтобы я достаточно подготовилась.       Мысль о том, чтобы вообще присутствовать на таком мероприятии, вызывает привкус желчи во рту.       Малфой прочищает горло и стряхивает с себя мантию, оставаясь в рубашке и брюках, затем снимает с плеч набедренную повязку. Когда она присматривается к нему, то отмечает усталость на его лице, темные тени под глазами.       Она задается вопросом, спит ли он вообще. Или, как и ей, чаще всего дурные сны и ночные кошмары не дают ему покоя.       — Ты будешь хозяйкой поместья, — наконец произносит он отрывисто и резко опускается на диван. Он откидывает голову на спинку подушки и смотрит в потолок. — Ты должна вести себя соответственно. И не заблуждайся — это проверка. Это все испытание. Темный Лорд может доверять мне, но у него нет причин доверять тебе.       Хотя слова звучат резко, она не удивляется. Как бы ей не хотелось признавать свою слабость, особенно перед ним — несмотря на то, что они теперь на стороне друг друга, — она вздыхает.       — Ты поможешь мне подготовиться? — спрашивает она, и слова звучат гораздо тише, чем она намеревалась. — Просто… Я не знаю вашего мира. Не хочу быть причиной того, из-за чего все это развалится.       Если бы это было много лет назад, если бы они все еще были в Хогвартсе, она понимает, что это признание вызвало бы критику и жестокость с его стороны.       Но он только кивает и тихо говорит:       — Мы вместе, Грейнджер. Конечно, я помогу.       — Хорошо, — его ответ кажется более обнадеживающим, чем она предполагала, и он откидывает голову на спинку дивана, чтобы встретиться с ней взглядом.       К ее удивлению, на его губах играет горькая улыбка. Проходит долгий момент, что-то заряженное висит в воздухе между ними, и впервые за весь день она позволяет себе вспомнить, как он прижимался к ней.       — В какую передрягу мы попали, а?       Мягкий смех срывается с ее губ.       — Это больше или меньше того беспорядка, чем когда мы пытались убить друг друга?       Малфой обдумывает эту мысль, надув губы, а затем морщится.       — Больше. Намного больше, — когда она ничего не отвечает, он продолжает: — Убийство тебя было черно-белым. У меня была своя миссия, которую я выполнял уже много раз, и я знал, что мне нужно делать. Это… Мерлин, это все одна большая ошибка.       — Это была твоя идея, — отвечает она, чувствуя себя обиженной в тот момент, когда слова покидают ее губы.       — Прости, — говорит он, но в его голосе нет ни капли сожаления. — В следующий раз я просто сделаю то, о чем просит мой хозяин, и остановлю твое сердце.       — Сколько самомнения, — размышляет она вслух, не в силах побороть улыбку, расплывающуюся по губам, — когда мы с тобой оба знаем, что это я могла бы покончить с тобой, — он только закатывает глаза, а она усмехается. — Между прочим, если бы я была человеком без чести…       — Это как раз твоя проблема, — ворчит он. — Слишком много чертовой чести. Если у тебя был шанс выстрелить заклинанием мне в спину, ты должна была им воспользоваться. Мы в центре гребаной войны. Чести здесь нет места.       — И все же ты не раз сохранял мне жизнь, — он скрежещет челюстями, и всякая капля веселья между ними угасает. — Ты можешь отрицать это сколько угодно, или утверждать, что у тебя были скрытые мотивы, но я знаю, что в тот первый раз, когда все это началось, это было не так.       Она знает, что ей не нужно уточнять, что он помнит тот день, о котором она говорит. Когда она была у него на кончике палочки, его магия выбила из нее дух, но он оставил ее и ушел.       Возможно, именно в этот момент границы между ними начали стираться.       Наконец Малфой выдыхает:       — Я устал, — и поднимается с дивана. Она не сопротивляется, когда он пересекает гостиную и направляется в свою комнату, но у порога он поворачивает голову назад, чтобы встретиться с ней взглядом. — Оставить тебя в живых в тот день было ошибкой — или было бы ошибкой, если бы не все это. Но я понимал… и я жалел, что не убил тебя.       — Может быть, — шепчет она, — у тебя все-таки есть немного чести.       Что-то мелькает на его лице, раздражение, злость и поражение.       — Я не хороший человек, Грейнджер. Я делаю все это не потому, что хотел спасти твою жизнь, и будет лучше, если ты это запомнишь. Ты собираешься выйти замуж за одного из самых плохих людей, которых ты когда-либо знала, и тебе стоит хорошенько подумать, прежде чем согласиться на это — потому что я манипулировал тобой и втянул во все это.       Ничто из того, что он говорит, не является неожиданностью, но то, что он так откровенно излагает это перед ней, леденит кровь.       Ей хочется верить, что он не так плох, как она всегда считала, что какая-то его часть просто хочет покончить с этим так же сильно, как и она, что он хочет мира, покоя и скорейшего окончания всего дерьма. Но она знает, что все, что он только что сказал, — правда.       Он лжец и убийца. Он принуждал, шантажировал и пытал, чтобы дойти до этого.       Но чем она лучше?       Раздосадованная, она еще глубже погружается в диван и тихо говорит:       — Спокойной ночи, Малфой, — она не смотрит, как он выходит из гостиной.       

***

      Она узнает, что Малфой большую часть времени принимает пищу в одиночестве в своей комнате. Три раза в день, как по часам, появляется Патрокл и подает еду в маленькой столовой, расположенной рядом с гостиной.       Гермиону это вполне устраивает, поскольку она не желает видеть Пожирателей смерти, которые шныряют по поместью чаще, чем это необходимо.       Когда в комнату входит Малфой, вытирая полотенцем влажные волосы, перед ней уже стоит полноценный обед.       Она бросает на него короткий взгляд и говорит:       — Можешь меня проверить?       Хотя Малфой выглядит так, как будто ему хотелось бы оказаться где-нибудь еще, он вздыхает и опускается на свое место за маленьким столиком напротив нее.       — Пожалуйста, скажи мне, что ты знаешь, какое серебро использовать для какого предмета.       Гермиона хмуро смотрит на него.       — Я знаю некоторые детали, но не все из нас выросли в поместье, где нужно было знать такие вещи, — когда он в досаде закрывает глаза, она горячо добавляет: — Малфой, до недавнего времени мне везло, если после битвы я могла принять горячий душ, чтобы смыть кровь с кожи.       В ответ он лишь произносит:       — Драко.       Нахмурив брови, она ждет, что он скажет дальше.       — Тебе придется начать называть меня Драко, — говорит он, произнося слова медленно, как будто у нее проблемы со слухом. Она насмехается, уже раздраженная его отношением. — А мне придется называть тебя Гермионой.       Медленное произнесение ее имени на его губах сдерживает ее ярость, и она ошарашенно моргает, глядя на него. Она никогда не признается в этом, но ей нравится, как он растягивает слоги своим шикарным тоном.       — Ладно, — отмахивается она, — Драко.       Его глаза вспыхивают чем-то, что она не может определить.       — Хорошая девочка.       Она не обращает внимания на то, как скручивает живот.       — Во всяком случае, — нажимает она, откидываясь на спинку кресла и складывая руки. По взмаху его палочки на ее столике появляется полный набор столовых приборов, и она рассматривает множество вилок и ложек. — Ты сказал, что поможешь мне подготовиться к этой ерунде.       Даже несмотря на их договоренность, Гермиона презирает себя за то, что ей приходится просить его о чем-либо. Она не желает проявлять ни капли уязвимости.       Что-то смягчается в его лице, и он качает головой.       — Да, и я буду, и слава Мерлину, что ты быстро учишься, потому что у нас нет много времени. Пожалуйста, скажи мне, что ты умеешь танцевать.       Ни в одном из миров бытия она не могла себе представить, что они будут беседовать о столовом этикете и умении танцевать. Эта мысль вызывает у нее смешок на губах, и в течение долгого мгновения он только смотрит на нее, как будто она сошла с ума.       Затем он фыркает.       — Чертовски абсурдно, не правда ли, — ворчит он себе под нос, проведя рукой по волосам. — Мы вдвоем обсуждаем это дерьмо.       С ее губ срывается смешок.       — В разгар войны.       — Чертова война, — ворчит он и выглядит настолько подавленным всем этим, что у нее вырывается очередной смешок. Она не помнит, чтобы он когда-то смеялся, и она знает, что он делает это не специально, но, возможно, напряжение настигает ее, потому что его презрение снова и снова выводит ее из себя. Малфой только качает головой, озадаченный, но его губы подрагивают от намека на смех.       — Да, — говорит она наконец, заставляя себя сдержать веселье, — я умею танцевать. Я не знаю никаких старых ритуальных танцев чистокровных, но если ты имеешь в виду стандартные бальные танцы, то я знаю их достаточно хорошо.       — Хорошо, — говорит он и морщится. — Потому что от нас будут ждать танцев — и никто не поверит, что я женюсь на женщине, которая будет наступать мне на ноги, — затем он хмыкает и добавляет: — Большинство Пожирателей смерти даже не знают ни одного из старых танцев, так что в этом плане ты в безопасности.       Эта мысль приносит облегчение, и есть что-то в том, что они впервые затеяли легкомысленную беседу, и этого достаточно, чтобы снять напряжение, которое она испытывала в течение нескольких дней. Недель. Лет.       Но этого также достаточно, чтобы напомнить ей о ставках. Это может быть всего лишь очередная игра, но самая опасная из всех.       Малфой тоже трезвеет, и несколько долгих мгновений они смотрят друг на друга через стол. Затем он берет ложку, протягивает ее к ней через весь стол с тарелкой наперевес и произносит:       — Суп.       — Я знаю это, — отвечает она, возится с маленькой ложкой. — И, возможно, я знаю большую часть из этого, но…       Слова застывают у нее на языке, и внезапно она не хочет больше ничего говорить. Не хочет признаваться в своих сомнениях и уязвимости, в страхах, которые поднялись из глубины ее души с тех пор, как она поселилась в Малфой-мэноре.       Страхи, которые она подавляла годами из-за отчаяния и первобытного стремления выжить.       Это совсем другая игра, и она не знает, как в нее играть.       Остальные фигуры на доске, включая Малфоя, слишком хорошо знают правила.       Но Гермиона все это время играла во что-то другое, и она ненавидит чувствовать себя так неуютно в своем окружении.       — Если ты не согласишься со всем этим, тебе не придется столкнуться с тем, что произойдет дальше.       Он читает ее мысли, как будто она говорит их вслух, и она немного сжимается под его пристальным взглядом.       — Знаю.       На его лице нет осуждения.       — Послушай, Грейнджер, — осторожно говорит он, встречаясь с ней взглядом, — я тоже не хочу ничего этого делать. Я устал от того, что на моих руках так много крови, устал от того, что мне всегда нужно быть начеку.       Он колеблется, его взгляд устремлен на окно, из которого открывается вид на обширную территорию.       Гермиона чувствует приближение искреннего ответа и ждет.       — Единственный выход — просто идти вперед, — говорит он наконец. — Мне нужна сила, которой я здесь обладаю, чтобы все сработало. И если мы не нацелимся на корни конфликта — если мы не будем преследовать лидеров, — то на их место придут другие.       — Нам нужно убрать ноги, — шепчет она, понимая его намерения лучше, чем вначале. — Или это будет продолжаться бесконечно.       — И больше людей умрет, — говорит Малфой, линия его челюсти тверда. — У жизни никогда не будет шанса вернуться к нормальной — на что бы это ни было похоже.       Гермиона не испытывала ни капли нормальной жизни с тех пор, как ей исполнилось семнадцать. Она едва ли помнит, как это — спать всю ночь, не боясь, что кто-то может убить ее в собственной постели.       В этот момент, когда она смотрит через стол на своего неожиданного партнера по преступлению, ее сердце пронзает боль.       Она хочет получить шанс на другую жизнь. Она жаждет этого так глубоко, так сильно, что почти не может этого вынести. Но даже если им удастся избежать войны, это все равно будет горько. Потому что она приковала себя к человеку напротив нее — человеку, который должен оставаться ее врагом, если бы не общее дело.       И, вероятно, он снова станет ее врагом, когда не останется ничего, что могло бы их объединить.       — Нормальность, похоже, переоценивают, — наконец говорит она, криво улыбаясь в знак примирения.       Даже если ей придется провести остаток жизни с человеком, который делает ее несчастной, если она будет знать, что у ее друзей есть шанс на счастье, на мир и целостность, на жизнь без этих цепей, которые их связывают, это будет того стоить.       Гермиона сделает это ради людей, которые дали ей все.       — Так когда мы поженимся? — спрашивает она, лениво отодвигая столовое серебро в сторону, чтобы поесть, хотя у нее внезапно пропадает аппетит.       Малфой морщится и пожимает плечами.       — Завтра вечером тебя устроит?       Это наименее романтичное предложение, которое она когда-либо слышала, а сам брак будет банальным и абсолютно непримечательным. Она даже не может думать об этом как о свадьбе. Только они вдвоем, свидетель и множество магических заклинаний, которые свяжут их на всю жизнь, она не может представить себе ничего менее торжественного.       Малфой не говорил, хотят ли его родители прийти, да она и не хотела, чтобы они там были. Он даже не предложил, может ли она вообще с ними познакомиться, и она не знает, насколько сложной должна быть их семейная жизнь, ведь он заявил о своем главенстве дома Малфоев.       Но ей все равно больше нравится мысль об их небольшом ритуале, чем о бале, который Темный Лорд решил устроить в честь их свадьбы.       По крайней мере, это прямолинейно. И она может доверять Малфою.       — Я проверю свой календарь, — говорит она, не в силах сдержать смех. Единственная альтернатива — это разрыдаться, а если она это сделает, то не знает, сможет ли она когда-нибудь остановиться.       Улыбка растягивается по его губам, а в серых глазах мелькает нотка тепла.       — Какая честь.       — Обещай мне, что мы сделаем это, — говорит она, внезапная тяжесть сжимает ее сердце, когда она делает укрепляющий вдох. — Обещай мне, Малфой, что мы положим конец этому хаосу раз и навсегда, если это будет последнее, что мы сделаем.       Он мгновенно трезвеет, но не отводит взгляда.       — Если это единственное, что мы с тобой сделаем вместе, Грейнджер. Я клянусь своей магией — мы сделаем это.       Убежденности в его словах достаточно, чтобы она заставила себя кивнуть, чтобы сдержать нервозность, которая грозит вот-вот подняться.       Она запомнила обряд, знает все, что нужно сделать, чтобы подготовиться, и теперь предвкушение пожирает ее. Всю свою жизнь Гермиона считала действие лекарством от большинства своих страхов, а она уже достаточно долго сидела без дела.       — Тогда завтра вечером, — тихо говорит она и чувствует, как в воздухе между ними возникает легкое мерцание магии.