Игра с высокими ставками

       Гермиона возвращается в их покои уже за полночь, и хотя она не устала, все равно измучена. Ее напрягает прошедший вечер. И Малфой.       То, как он заставил ее почувствовать, что все остальное можно вынести. Его руки, обнимавшие ее во время танца, вкус губ, когда он ее целовал. Она достаточно умна, чтобы понять, что это ничего не значит, когда было бы подозрительно, если бы они не прикасались, не целовались и не растворялись друг в друге на вечеринке в честь их недавней свадьбы.       Но что-то в этом было настоящим.       Он гораздо лучший актер, чем она, и она давно это знала.       Все это отошло на задний план, когда Темный Лорд призвал его, и все, о чем она может думать сейчас, это то, что Малфой не был параноиком; он знал, что это произойдет. Как бы Гермиона ни старалась, она не может представить, что это обычный вызов, — не посреди вечера в честь его собственного праздника.       Это наказание, как он и предполагал.       Гермиона прекрасно осознаёт, что не сможет заснуть, пока он не вернется, но понятия не имеет, как долго его не будет. Она ходит по гостиной, пытается читать книгу, потягивает травяной чай, чтобы успокоить нервы.       Часы пробивают час.       Она проскальзывает к шкафу, осторожно снимает с плеч платье и вешает его на вешалку.       На мгновение она рассматривает себя, одетую только в черное кружевное белье. Некоторая худоба ее фигуры после времени, проведенного в Сопротивлении на сухом пайке, претворилась в изгибы, и это поражает контрастом. Она не может заставить себя снять кружевное белье, каким бы красивым оно ни было. Все это, конечно, не ее.       Все, что у нее сейчас есть, принадлежит ему, за исключением грязного и порванного рюкзака с вещами, которые помогли ей выжить во время пребывания в Сопротивлении.       Она еще мгновение смотрит на себя в зеркало и удивляется, задаваясь вопросом, что подумает Малфой? Понравится ли ему это белье? Будет ли он бережно относиться к нежной ткани или же сорвет его с нее в стремлении обнажить ее наготу?       Она представляет себе его руки, способы, которыми он мог бы прикоснуться к ней. Как он будет входить в нее, добиваясь своего удовольствия и одновременно подталкивая ее к поверхности. Плотский жар в его глазах, когда желание внутри нее уступает место освобождению. Веки трепещут от этой мысли, пальцы лениво скользят по кружевным краям лифчика и касаются чувствительной вершины одного соска.       Эти мысли разжигают жар внизу живота, и она сжимает ноги вместе, чтобы не допустить скопления влаги. Она изо всех сил старается подавить желание, но после того, как она испытала огонь его поцелуев, это нелегко. Думать о таких вещах не только наивно, но и опасно.       Это самообман. А она не позволяет себе ничего столь тривиального.       Поэтому она накидывает халат длиной до колен, цветной шелк прохладно прижимается к ее голой коже. Присев у трюмо, она распускает тщательно сделанную прическу, снимает шпильки и волшебную заколку, удерживающую ее на месте, и позволяет своим локонам распуститься.       Баночка с лосьоном, которым пользовалась Дафна, все еще стоит на туалетном столике, и Гермиона смывает макияж, прежде чем нанести немного крема на лицо и шею.       Давно она не позволяла себе таких поблажек, но сейчас все это делается для того, чтобы остановить бешеный ритм ее мыслей. Бешеный стук сердца в груди.       Уже почти два часа ночи, и ее веки начинают закрываться. Она ненавидит это чувство. Долгий день измотал ее, и теперь страх сковывает, уступая место чему-то другому, поражающему своей стремительностью.       Какая-то ее часть хочет просто заснуть. Малфой знает, как вести себя с Лордом Волдемортом.       Несмотря на все попытки отвлечься, мысли о нем все равно проносятся в глубине сознания. Его рот, его язык, его длинные ловкие пальцы. Она так давно не чувствовала настойчивого толчка возбуждения, и, возможно, это не было бы концом света. Она могла бы погрузиться в сон с мыслями о нем и получить освобождение от собственных прикосновений.       Но какая-то ее часть не хочет, чтобы он остался один, когда вернется, и при этой мысли ее охватывает стыд. Она опускается в кресло в их общей гостиной, накатывает усталость, грозя затопить ее слабые убеждения.       Ей кажется, что она то засыпает, то проваливается в сон, потому что когда она резко открывает глаза, уже без четверти три.       Гермиона зевает, зажав рот ладонью, и широко раскрывает глаза от внезапного треска аппарации.       В гостиной появляется Малфой, и она резко втягивает воздух. Он едва стоит на ногах, плечи ссутулены, в нем что-то надломилось.       И кровь.       Так много крови.       Его лицо покрыто синяками и опухло, засохшая кровь скрывает его черты. Клочья бледных волос окрасились в медный цвет, а белая рубашка безвозвратно испорчена.       — Грейнджер, — задыхается он хриплым голосом за мгновение до того, как его ноги отказывают. Он прижимается спиной к стене, сползает вниз, пока не оказывается в сидячем положении с согнутыми коленями, и с тяжелым затрудненным дыханием висит на грани сознания.       — Вот черт, — бормочет она про себя, бросаясь к нему и мгновенно нащупывая пульс. Он слабый, и все его тело содрогается от усилий дышать. Она тянется к его голове, наклоняет его лицо к своему, чтобы заглянуть ему в глаза. Один из них почти полностью опух, другой — стеклянный и налитый кровью. Подавив нарастающее чувство паники, она зовет: — Патрокл!       Мгновением позже в комнате появляется эльф, потирая один глаз. Но он тут же отпрыгивает назад, пораженный.       — Хозяин! Что случилось?       — Патрокл, — повторяет Гермиона, удивляясь ровному тону своего голоса. — Мне нужно, чтобы ты принес мне целебные зелья, мазь от синяков, бадьян — все, что хранится в лазарете поместья. Хорошо? Все.       — Да, госпожа, — шепчет Патрокл, его глаза застилают слезы, прежде чем он исчезает.       Гермиона берет руку Малфоя в свою и крепко сжимает его пальцы, ожидая возвращения эльфа. Голова кружится. Ее познания в целительской магии ничтожны, и, скорее всего, это не то, что ему нужно. Она практиковалась в целительстве только в полевых условиях, на заданиях и тренировках.       Когда Патрокл появляется с большой корзиной склянок и баночек, она забирает ее у него и отстраняет эльфа, получив обещание не делиться увиденным.       Малфой смотрит на нее, прислонившись головой к стене. Его губа рассечена, и из нее все еще сочится свежая кровь.       — Это он сделал? — рычит она, не в силах сдержать ярость в голосе, пока ищет дезинфицирующее средство и полотенце.       Малфой хрипло смеется, но в его голосе слышится боль.       — Кто еще? — он морщится, прижимая ушибленную руку к грудине, как будто болит поврежденное ребро.       Ее руки уже в его крови, и она с отвращением качает головой, роется в корзине и достает одно зелье для внутреннего исцеления и другое для снятия боли. Она вкладывает их ему в ладонь и смотрит, как он со значительным усилием глотает их.       — Нет никого злее. Будет больно, — она наносит дезинфицирующее средство на один из более глубоких порезов, прежде чем он успевает возразить, и он скрежещет челюстями так сильно, что она боится, что он может раздробить собственные зубы. Когда она переходит к обработке более мелких порезов, он немного расслабляется, и Гермиона погружается в спокойный ритм. — Боюсь, целительная магия — не моя сильная сторона, так что дай знать, если ты захочешь вызвать целителя.       — Нет, — бурчит он. — Просто сделай все, что в твоих силах.       Затем его глаза мечутся к ее глазам, и в тот же миг прошедший вечер проносится перед взором. Что-то наполняет его взгляд, но она не может понять что, и он отводит глаза.       Наложив несколько основных лечебных заклинаний, она достает экстракт бадьяна. Ей удается перевязать некоторые раны, а когда худшие из них продезинфицированы и очищены, она хмурится.       — Я собираюсь смыть с тебя остатки этой крови.       Слишком измученный, чтобы спорить, он только кивает. Он ругается, когда она помогает ему встать на ноги, и упирается одной рукой в стену, чтобы поддержать себя, пока она не обнимает его за плечи. Медленно она ведет его через гостиную в его комнату.       Это первый раз, когда она входит в его комнату. Ей хотелось бы, чтобы обстоятельства прихода сюда были не такими, как сейчас. Оставив его прислоненным к стене, она включает воду. Она бы предложила ему принять ванну, но не думает, что он захочет сидеть в кровавой воде. А он не возражает против душа.       По взмаху ее палочки его туфли и носки соскальзывают с ног, а его глаза следят за ее движениями, когда она тянется к пряжке его ремня. Гермиона сглатывает, стараясь держаться как можно более спокойно, стараясь не касаться его руками, пока снимает брюки с его бедер. Затем она тянется к его галстуку, узел которого перекосился, и ослабляет тонкий шелк.       — Прости, — шепчет она, приступая к ряду пуговиц на его рубашке. Она не уверена, за что извиняется. За то, что раздевает его вот так. За кровь. За то, что он подчиняется монстру-социопату.       Возможно, он тоже не знает, потому что не отвечает.       Сняв с него рубашку, она может увидеть всю глубину его повреждений. На его бледной коже уже расцветают синяки, а на груди и торсе — тонкие полоски рубцовой ткани.       Ей хочется прикоснуться к ним, закрасить его шрамы своими губами.       Ее пальцы лишь на мгновение касаются его живота, прежде чем она берет его за руку и ведет в душ в одних трусах. Она стаскивает с себя шелковый халат, и жар вспыхивает на ее щеках, когда его взгляд останавливается на нижнем белье.       Злая шутка, ведь всего несколько часов назад она думала о том, как он будет срывать с нее это белье.       Она не может не заметить, как он смотрит на нее, но берет себя в руки и идет за ним в душ. Вода горячая, она мгновенно смачивает ее нижнее белье. Но любое желание, которое она чувствовала раньше, улетучивается, когда кровь стекает с его кожи и собирается в сливе.       Гермионе удалось заживить самые глубокие раны, но вода обнажает еще столько, как будто на него обрушилось множество режущих проклятий. А может, это было маггловское оружие?       Она достает тряпку и нежно проводит ею по его коже, где засохла кровь.       — Почему? — тихо спрашивает она, не переставая работать.       — Потому что может, — говорит Малфой, и в его голосе звучат в равной степени вызов и поражение. — Потому что все это — оставить тебя в живых, жениться на тебе — было против его воли. Все это не соответствует его планам.       — Если он так заботится о своих чертовых планах, — рычит Гермиона, удивляясь собственному гневу, — может, ему не стоит заставлять тебя делать все за него?       Его взгляд замирает на ней, серые глаза мертвы, но не в том смысле, к которому она привыкла. Так долго, когда они охотились друг за другом, она думала, что там просто ничего нет. Он был настолько мертв для своих эмоций, что они перестали существовать.       Но теперь она знает лучше — она знает, что в нем есть гораздо больше. Он холоден, потому что должен быть холодным, но в каждом из темных уголков его существа есть проблески света.       Она жаждет вытащить их все на поверхность.       Приподнявшись на носочках, она расчесывает его волосы, смывая кровь с платиновых прядей.       — Что-нибудь сломано? — спрашивает она, оглядывая его, пока вода с его челки стекает в глаза. — Ребра?       — Надеюсь, что нет, — говорит он. — Я так не думаю. Просто синяк.       — Мерлин, — шепчет она. Они смотрят друг на друга, горячая вода льется по их коже, и что-то внутри нее, что раньше казалось таким радостным, теперь словно увядает и умирает. — Возможно, тебе стоит обратиться к целителю.        Он морщится.       — Все будет хорошо.       Гермиона подходит ближе и смотрит на него. Ее намокшее белье прилипло к ней, и после паники, охватившей ее, она слишком хорошо понимает его взгляд. Одна из его рук движется вдоль ее бока, обвиваясь вокруг бедра, и ее веки трепещут.       Ее пальцы скользят по его животу, и она прекрасно осознает, как мало ткани отделяет их. Она жаждет его даже сейчас и не думает, что когда-нибудь сможет снова это отрицать.       — Пойдем, — бормочет она, задыхаясь. — Я приберусь здесь.       Малфой стал выглядеть гораздо лучше, когда она помогла ему выйти из душа, завернув в пушистое черное полотенце, прежде чем наложить на них обоих высушивающие чары. Ее шелковый халат испачкан его кровью, поэтому она оставляет его в ванной вместе с его одеждой и направляет Малфоя обратно в гостиную, где он разваливается на диване.       — Тебе нужно поспать, — бормочет он, когда она подавляет зевок и роется в корзине в поисках нескольких склянок. — Уже поздно.       Гермиона бросает на него хмурый взгляд.       — Я не усну, пока ты в таком состоянии.       Часы на стене показывают четыре утра, но Гермиона отгоняет усталость. Она наносит противовоспалительный крем на его опухший глаз и разбитую губу, и ее бросает в дрожь от прикосновения его рта. Затем она накладывает целую банку пасты на самые сильные синяки, отчаянно пытаясь не обращать внимания на жесткие мышцы под ее прикосновениями. Особое внимание она уделяет чувствительным ребрам, и он выпрямляется, когда боль уходит.       Почти не задумываясь, она удаляет его кровь со стен, ковра и мебели. Теперь гостиная выглядит так, как будто ничего не произошло.       Когда она почти заканчивает, Малфой ловит ее руку своей. Он уже выглядит лучше, худшие из его ран затянулись или окончательно зажили. Медленно он переплетает свои пальцы с ее, и когда она переводит взгляд на него, говорит:       — Прости, что испортил наш прекрасный вечер.       Она чувствует, что некоторые слова остались невысказанными. И все, о чем она может думать, — это поцелуй.       — Ты ничего не испортил, — говорит она, энергично сжимая его руку. На этот раз, когда она поднимает его на ноги, энергия потрескивает в воздухе между ними. Смутно она вспышкой ощущает магию уз, и его рука дает ей чувство покоя, которое она никогда не могла себе представить.       Малфой смотрит на нее сверху вниз, он почти на целую голову выше ее, и его горло дергается.       Осознавая, что его рука все еще сжимает ее собственную, Гермиона не может отвести взгляд.       Возможно, ей следовало бы испугаться его взгляда. Может быть, она слишком далеко зашла.       — Я собираюсь убить его, — шепчет он, слова мягкие и смертельно холодные.       Притягивая его ближе за соединенные руки, она говорит:       — Я знаю.       — И ты мне поможешь.       Гермиона сглатывает.       — Если это будет последнее, что я сделаю.       Когда он целует ее, она не удивляется. Она приветствует этот контакт, жесткое прикосновение его губ к своим, гнев, отчаяние и агонию на его языке. Малфой прижимает ее спиной к стене, руками исследует кожу ее рук, плеч, живота. На ней все еще только нижнее белье, а на нем только трусы, и она чувствует каждый твердый дюйм его тела, прижатый к ней, когда притягивает его к себе.       Их языки переплетаются, тепло распространяется по венам и скапливается в ее нутре, превращаясь в жгучее желание.       Это не романтично и не нежно, но она чувствует, что он нуждается в этом так же сильно, как и она.       Они покончили с притворством — тот вечер мог казаться притворством, но это далеко не так. Это грубо, плотски и реально, как все, что она может найти глубоко внутри себя.       Он расстегивает застежку бюстгальтера и на мгновение задерживается взглядом на ее обнаженной груди, прежде чем его глаза переходят на ее. Затем он ныряет внутрь, зарывается лицом в ее грудь, сжимает, облизывает, посасывает чувствительную плоть. С ее губ срывается крик, и она откидывает голову назад к стене.       Обхватив одной рукой его спину, она греется в его прикосновениях, в ритме, в который они попадают так же легко, как и все остальное. Его руки на ней — это сладкое страдание, о котором она даже не подозревала, и он исследует каждую ее часть, словно не знает ничего другого.       Как будто он желал этого даже дольше, чем она.       — Грейнджер, — рычит он, тяжелое дыхание падает на ее кожу, когда он прикусывает мочку ее уха, а его пальцы сильно пощипывают один сосок. Из ее горла вырывается хныканье. — Если ты не хочешь этого…       — Хочу, — хрипит она, потянувшись к нему. Она обхватывает рукой его твердый член, упирающийся в ткань трусов.       В его глазах пляшет жар, каждый вздох смешивается с ее собственным. Он тянется к кружеву ее трусиков, на мгновение задевая пояс, прежде чем стянуть их вниз по ногам.       В глубине ее сознания мелькает мысль о том, что произошло раньше, и улыбка растягивает ее губы. Словно прочитав ее мысли, он ухмыляется, а затем бросает трусики на пол.       — Красивые, — бормочет он, его пальцы скользят между ее ног и останавливаются на клиторе. — Ты надела кружевные трусики для меня или для себя?       Она задыхается, отталкиваясь от стены. Она прижимается к его руке, не признаваясь в своем желании.       — Для себя, — шепчет она, веки трепещут. — Но я оставила их на себе для тебя.       Он берет в рот мочку ее уха и вводит в нее два пальца.       — Отличный выбор, — в его глазах пляшет веселье. — У вас безупречный вкус, миссис Малфой.       Имя, прозвучавшее из его уст, пронзает ее насквозь, и она вскрикивает, когда его большой палец находит ее клитор медленными пульсирующими кругами. Его пальцы проникают в нее, упираясь во внутреннюю стенку так, что перед глазами все расплывается.       Она тянет его трусы с бедер, освобождая член, и у нее пересыхает во рту. Он твердый и длинный, достаточно толстый, чтобы заполнить ее ладонь, и она берет его в руки, пока он освобождается от мешающей ткани.       — Грейнджер, — стонет он ей в ухо, прижимаясь лбом к стене рядом с ее головой, и пальцами подталкивает ее ближе к краю. — Черт.       — Грейнджер или Малфой? — шепчет она, прикусив нижнюю губу от удовольствия, проходящего через нее. Она проводит по нему плавными движениями, напористыми, но неторопливыми.       Он удивленно смеется и притягивает ее в глубокий жгучий поцелуй.       — И то, и другое. Ни то, ни другое, — произносит он, отстраняясь, и еще сильнее вдавливает большой палец в ее клитор, как будто только это имеет значение. Освобождение обрушивается на нее, почти заставая врасплох, и крик срывается с ее губ. Волна за волной наслаждение проносится через нее, адреналин ярко и жгуче бурлит в венах, пульсируя за ушами.       Она задыхается, ее пальцы сжимаются вокруг его члена, когда она кончает.       На его лице появляется медленная дразнящая ухмылка.       Гермиона хочет поцеловать его. Хочет почувствовать, как он до упора погружается в нее.       При всех ее фантазиях это совсем не похоже на это. Она тянется к нему, проводя большим пальцем по головке его эрекции, где проступила капелька жидкости. Малфой отдергивает руку, прижимая ее запястье к стене, и располагается у ее входа.       — Скажи мне трахнуть тебя, — шепчет он.       Она встречает его взгляд.       — Трахни меня.       Когда она притягивает его рот к своему, поцелуй совсем не похож на тот, который они разделили в бальном зале тем вечером. Он жесткий и карающий, и она ловит зубами его нижнюю губу.       Она обхватывает одной ногой его талию, а он подтягивает другую, поднимая ее с пола и прижимая к стене.       Они оба стонут, когда он входит в нее.       Его член щедро наполняет ее до такой степени, что у нее кружится голова от ощущения его, влажного и погруженного внутрь. Длинный низкий стон срывается с ее губ, когда она откидывает голову назад. Он отпускает ее запястье, сжимающее грудь, и наклоняется, чтобы зажать сосок зубами. Как будто чувствуя, что ей нужно время, чтобы привыкнуть.       — Хорошо, — с тяжелым выдохом шепчет она.       Его рука обвивается вокруг ее спины, удерживая, когда он почти полностью выходит из нее, а затем снова входит.       Она вскрикивает от ощущения этого, пьянящая комбинация боли и удовольствия сливается в один взрыв ощущений. Он вколачивается в нее, вызывая резкие всплески наслаждения. Она ударяется спиной о стену, шипение вырывается между зубов, когда она возвращает его рот к своему.       Этого слишком много, и все же недостаточно. Ей нужно, чтобы он был ближе, глубже, нужно, чтобы каждая его частичка прижималась к каждой ее частичке.       Его глаза находят ее глаза, выражение его лица меняется.       Но она шепчет ему в губы:       — Продолжай.       Это то, что нужно ей, то, что нужно им обоим, и это кульминация большой истории между ними. Месяцы охоты друг за другом, то, как неопределенность висела между ними, словно нежеланный гость, и теперь это.       Гермиона будет рада каждому толчку удовольствия, каждому всплеску боли в его руках, если это означает, что она понимает его, несомненно, понимает. Она давно знает, что они на одной стороне, но в этот момент между ними что-то изменилось, и теперь он чувствует себя членом ее команды.       Она обещала быть на его стороне, а он — на ее.       Эта мысль пробуждает что-то глубоко внутри нее, щемит в груди. Она прижимается к нему бедрами, проводит ногтями по плечам, а языком — по шрамам на груди.       — Еще, — дышит она, тихо и отчаянно, в словах требование и мольба, обещание и клятва. Слезы наворачиваются на уголки ее глаз. — Сильнее.       Опираясь одной рукой на стену, а другой прижимая ее к себе, он врезается в нее, сильнее, быстрее, их учащенное дыхание сливается в одно целое.       Гермиона чувствует, как все ее тело напрягается и сворачивается от предстоящего освобождения, и она находит то же самое в его серых глазах.       — Малфой, — стонет она, зарываясь лицом в его шею. Ее пальцы прижимаются к его спине, а ноги сжимаются сильнее, когда он погружается глубоко внутрь нее.       Выпуская тяжелый вздох, он снова входит в нее. Проводит пальцами по ее клитору, доводя до кульминации.       И когда она распадается на части, он переходит за грань следом, низкий стон срывается с его губ, когда он замирает внутри нее.       Голова Гермионы кружится, тело сотрясает оргазм, который прорывается сквозь нее, она дрожит, руки слабеют, и она цепляется за него, как за спасательный круг. Наслаждение бьется в каждой вене, в каждом нервном окончании, и ее отяжелевшие веки открываются, чтобы встретить его пристальный взгляд.       Плечи Малфоя опускаются, и на его губах появляется медленная удовлетворенная улыбка. Он прижимает к ее губам затяжной поцелуй, прежде чем отпустить ее, и осторожно отстраняется, опуская ее ноги на землю.       Поморщившись от нежности, которую чувствует, она улыбается ему полусерьезной улыбкой. Она тянется вверх, проводя пальцами по его волосам, влажным от душа и пота.       Несколько долгих мгновений они просто стоят, глядя друг на друга с ленивыми, но довольными улыбками. Почти так, как будто они молоды, как будто впервые провели ночь с партнером, и она ощущает намек на стеснение, которого не чувствовала уже много лет. Вслед за наслаждением на нее накатывает усталость. И она не может сдержать широкий зевок.       Спина ноет от стены, и она знает, что почувствует еще большую боль завтра.       Какая-то часть ее жаждет этого.       Малфой прижимается поцелуем к ее губам, к челюсти, к груди. Опустившись на колени, он целует внутреннюю сторону ее бедра. При этом его глаза сверкают затаенным обещанием, и по ней пробегает дрожь. Затем он поднимается, переплетает ее пальцы между своими и без единого слова тащит ее в спальню.       Они падают на одеяло, переплетаясь конечностями, и когда глаза Гермионы закрываются, она тут же проваливается в сон.