Наруто. Я никогда об этом не просил!

            

***Акино Узумаки***

             Упс! Меня читают… Что же, я готов. Чувство взгляда в спину со мной. Оно спокойно перенесло и копирование разума с помощью фуин Злого Двойника, и перерождение в живом теле с помощью Драчливой Ивы и демонической родословной. Так сейчас я просто говорю:              — Я не публичная библиотека, чтобы читать меня бесплатно. Плата — боль!              О! Кто-то сбоку… нет времени рассматривать, вижу только странный чёрно-белый силуэт… шипит от боли и трёт слезящиеся глаза. Бывает… Бесконечный месяц, проведённый на Луне в попытках проникнуть в летающий храм, где был заточен Десятихвостый, многое мне дал. Хамура и его потомки накрутили там такую защитную систему, что просто ужас. И куда ни ткнись — везде системы видеонаблюдения в виде бьякуганов покойных членов лунной ветки Ооцуцуки. Смотрят, не моргают… Потому как давным-давно превращены в так называемые «сокровища». Так их принято называть в мире Ооцуцуки. Но и на них нашлась управа. И как-то был момент, когда я думал, что всё… приплыли… финиш… сейчас нас обнаружат, выдадут белые тапочки и короткой дорогой отправят на местное кладбище, но… навык «Мне нужен план!» успел сработать, я кое-что придумал, и у меня появился новый навык, работающий на Ци Ядра и предназначенный против сканирования. Так что духовным зрением на меня лучше не смотреть…              Вот я и добрался до балкона. Меня ждут. И… Стоп! Это же мой старый знакомый, Итачи Учиха! Некоторое время назад я прикинул, что у нормального человека нет ни единого шанса встретится с ним. Мгновенно поняв, что наша будущая встреча практически неизбежна, я начал к ней готовиться. И сейчас я готов.       

***Вид со стороны***

             Не по годам серьёзный мальчуган лет двенадцати, ступивший на балкон башни каге, направил свой взор сперва на лидера организации «Рассвет». Но пирсингованый парень лет двадцати не привлёк его внимание надолго. А если быть совсем уж точным, то Акино смотрел на него секунду, максимум две, после чего мальчик решительно зашагал по направлению к другому члену организации «Рассвет». К Итачи Учиха. А за его спиной шипел себе под нос что-то неприличное и тёр глаза чёрно-белый Зецу.              И тут Хидан не выдержал. Выхватив свою любимую трёхлезвийную косу, он выкрикнул:              — [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!]              Суть его выкрика сводилась к тому, что каждый претендент на поступление в «Рассвет» проходит собеседование. А собеседование проходит в форме спарринга в полный контакт. Убийство не приветствуется, но мелкий шкет вроде тебя… Что там хотел сказать дальше Хидан, осталось науке неведомо. Ибо поскользнулся на ровном месте на банановой кожуре и нелепо взмахнул в воздухе руками и ногами.              Итачи же, который всё это время внимательно смотрел за происходящим сквозь свой шаринган, подобрался. Нет, нельзя сказать, что он был до этого расслаблен. Нет. Итачи Учиха не расслаблялся с четырёх лет, когда его отец сводил маленького Итачи посмотреть на свежее поле боя, на котором ещё раздаются стоны умирающих. После этого детство для Итачи закончилось, он наглядно понял, что такое «смерть» и что бывает с теми, кто оказался не готов к тому, что для него приготовила жизнь. Так что сейчас он стал собранным не как перед обычным спаррингом, а как перед спаррингом с S-ранговым противником.              Потому как шаринган показал Итачи, что чакра Наруто… тут он ошибся, но это простительная ошибка, так как отличить Акино и Наруто — это задачка не из лёгких… пришла в движение. И маленький шарик из его ладони исчез, а потом оказался под ногой у Хидана, вызвав комичное падение оного с задиранием ног выше головы.              А ещё больше Итачи напрягся, когда разглядел тоненький ручеёк чакры, замаскированный с помощью техники трансформации под цвет пола. И оный ручеёк, скользнув по полу, молниеносно добрался до Хидана, а тот его и не заметил. После чего чакра «Наруто» ухватилась за хиданову косу, и… тут Итачи показалось, что Хидану сейчас отрубят голову, но нет… Коса так удачно вонзилась в пол, что голова Хидана застряла между первым и вторым лезвием. И все попытки главного матерщинника Дождя освободиться оказались тщетными. Хидан этого не видел… угол обзора не позволял… но Ци, пропущенный Акино через лезвия косы, погнул их самым причудливым образом. И теперь Хидану, чтобы освободится, надо было либо отпилить ручку косы, либо… отпилить себе голову. Да-да, именно голову, и именно отпилить. В силу некоторых обстоятельств Хидан бы пережил такое обращение с собой любимым.              Но Акино решил не отвлекаться на крик и мат позади себя, поэтому Хидана сейчас ждало то, к чему его жизнь не готовила. Моральное уничтожение.              — Меня зовут Акино Узумаки. А тебя…              В голове Хидана мелькнула идея каламбура, начинающегося словами: «А я — детская смертность», но, вот неожиданность, Акино сказал:              — Хидан, — закончил фразу Акино.              И остаток каламбура в виде слов: «А так как раздражающий спиногрыз тут только один, то сегодня я буду стопроцентной!», застрял в горле Хидана. Да и сам он почувствовал себя… странно.              «Я вижу, на какие точки надавить, чтобы сломать его в ноль. Но… я ведь пришёл сюда не для того, чтобы сражаться… Мне не нужно самоутверждаться за счёт пары моих припрятанных в рукаве джокеров в виде навыков духовного зрения и морального уничтожения. Я сюда пришёл… как бы это странно ни звучало… чтобы научиться противостоять дружбомагии. А чтобы уметь ей противостоять, надо хоть немного, но понимать, что это за фигня такая — дружбомагия… И сейчас мне предстоит сделать то, что в своей новой жизни Вихря Зла ещё не делал ни разу. Попытаться включить какую-никакую, но всё же эмпатию…»              — Хидан, — спокойным и уверенным голосм начал Акино, — знаешь, почему девчонки-малолетки восторженно пищат при виде твоего распахнутого на голой груди плаща, пафосных взмахов огромной косы и фразочек, пересыпанный нецензурными словами…              — [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!], — выразился Хидан в том плане, что ему никто не указ. И вообще, он по жизни победитель.              — [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!] [Цензура!], — не повышая голос ответил ему Акино на понятном Хидану языке, что, дескать, коли проиграл спарринг, то будь любезен, сиди… или даже лежи… и слушай, не перебивая.              И от лаконичности, образности и красоты словесных конструкций, обрушившихся на него, Хидан ощутил, как его руки, пытающиеся выдернуть застрявшую косу, слабеют.              — Я не закончил вопрос, — между тем говорил Акино. — А в полном виде он звучит так: «А она почему-то смотрит сквозь меня, как сквозь утренний туман, несмотря на все попытки привлечь её внимание?».              Глаза Хидана непроизвольно скосились в сторону Конан. Но та, как, впрочем, и всегда, не смотрела на Хидана.              — Всё просто, — как это ни странно, но в голосе Акино появились нотки сочувствия, — Даже если на лице женщины маска сильной и уверенной в себе женщины, где-то в глубине своего сердца она всё ещё нуждается в мужчине, способном унять боль давней утраты. А постаревшие, но так и не повзрослевшие мальчики для этого не подходят. Никак. И никоим образом.              Последние «никак» и «никоим образом» сработали как двойной контрольный выстрел. И Хидан ощутил себя так, как будто из него выпустили воздух. И руки, которые он стискивал на древке своей косы, бессильно опали наземь. На лице же Конан появилось странное выражение. Такое бывает у людей, которые меланхолично водили пальцем по прибрежному песку, но вдруг заметили блеснувшую под их указательным пальцем золотую крупинку.              — И ты, кстати, неправильно понял мои слова «нуждается в мужчине». Имелось в виду не то, что ты представил, а «крепкое мужское плечо» человека, на груди которого можно поплакать, выплеснув-таки наружу застарелую боль. Ну, и ещё многое другое… Но оно опять-таки не имеет отношение к тому, что навоображал. Так что ты не потянешь.              В этот миг в глазах Конан выражение «о, золотая песчинка!» сменилось на «о, ками, да это же золотой самородок!». Хидан же в этот момент ощутил, что его, образно говоря, не просто раздавило, а расплескало по окрестностям. Но это было ещё не всё. И Акино применил добивание.              — Но ты не огорчайся, у тебя всё ещё есть фан-клуб малолетних поклонниц, всегда готовых встретить восторженным взвизгом любой твой жест, — сказал Акино.              И хоть слово «бесполезный» в адрес Хидана не прозвучало, но его отчётливо расслышали все. И отчётливее всех его услышал сам Хидан. Это был очень мощный удар. Состояние Хидана в тот момент очень походило на то, когда ныне покойный Ханзо Саламандра оторвал ему голову. Тела своего он, как и тогда, не чувствовал. И бесполезность ощущал в полной мере. Хотя сейчас даже, пожалуй, побольше. И что самое неприятное — тогда он злился. На Ханзо, на Какузу, на… много на кого, в общем. А сейчас злость не приходила. Была лишь одна печаль и понимание, что злиться стоит лишь только на себя.              «Готово», — оценил свою работу Акино. — «За две техники и пять фраз я сломал абсолютно незнакомого мне человека. Расту над собой… А теперь попробуем «позитивную реморализацию», как это советовала мне… то есть Наруто… Система в первый же день. И, кстати, что за странная фигня с тем куском его души? Выглядит как нечто осквернённое…». Акино не подозревал, но точно так же подумал и Наруто, когда впервые увидел духовным зрением душу жреца опасной духовной сущности.              — Но, знаешь, Хидан… — задумчиво начал говорить Акино, вместо того, чтобы предоставить Хидана самого себе и идти заниматься своими делами, — …то ли голос разума, то ли ещё что… но он правильно подсказал тебе объект для подражания. И этот че…              Тут духовное зрение Акино наткнулось на пять Зарождённых Душ, сидящих в Центральном узле системы Ци… Поправка, сращённых с мёртвыми сердцами каких-то бедолаг уровня Конденсации Ци, коим, судя по всему, не повезло быть «недобровольными донорами»… Поправка, демонических душ неясной демонической родословной… Поправка, да и тело этого существа было настолько непохоже на человеческое, что Акино… захотелось исследовать этот вопрос. Исследовать вопрос: «Как, оставаясь в таком сугубо нечеловеческом и даже неантропоморфном теле… ведь две руки, две ноги и голова на плечах были всего лишь подделками из ненатуральной кожи… он остаётся настолько спокойным и… человечным?». Так Какузу был записан в план дружбомагических исследований. И это был непраздный для Акино вопрос. Вопрос сохранения здравости рассудка после перерождения Злым Двойником стоял перед Акино уже более полугода. И по прежнему был острым, актуальным и злободневным.              Мгновенное отвлечение Акино от своей речи прошло незамеченным, и он спокойно продолжил:              — …разумный всегда говорит негромко, но все к нему прислушиваются. И ты тоже. Он всегда говорит по делу. И слыша его, все думают: «Сейчас мы услышим или важный факт, или конструктивное предложение». И ты тоже. И хоть у него на лице, прикрытом маской…              Все почему-то искоса бросили взгляд на Какузу, хотя маска была и на лице Тоби.              — …никогда ничего не отражается, все знают, что о лучшем напарнике, которые и в бою прикроет, и во время похода на нервы действовать не будет, можно только мечтать. И ты тоже так думаешь.              Хидан и сам не понимал, почему он так внимательно слушает эти странные слова и ещё не обматерил в три… нет, лучше в семь этажей… этого нахального мальца.              — А ведь вы лишь временные напарники. И в любой момент в организации может появится новый перспективный член, которого назначат в пару с ним. Нет, я не себя имею в виду. Я не претендую, — давил на какую-то странно чувствительную точку в душе Хидана его собеседник.              — А вот если бы ты был постоянным напарником… Таким, который зовёт своего старшего товарища «семпай» и просит того научить быть таким же крутым, как он, тогда вряд ли бы такую слаженную пару стали бы разбивать, — выдвинул предложение, от которого невозможно отказаться, Акино.              Хидан уже открыл было рот, чтобы сказать, что не получится, но…              — Не бойся, просто скажи: «Страха — нет!», и делай! Так оно и работает в этой жизни… — с таким видом, как будто вспоминал давно забытое ощущение, сказал Акино.              И Хадан закрыл открытый было для возражений рот. А все окружающие ощутили, что да, странный малец действительно так и думает, и говорит не набор набор пафосно-бесполезных фраз, а сообщает рабочий рецепт. Которым и сам пользовался.              Сам же Акино чувствовал себя… странно. Он чувствовал, что с ним произошли какие-то изменения, но не мог понять, какие именно.              А где-то во Внутреннем мире Акино Аутист парой-тройкой жество передал Плаксе информацию о происходящем в реальном мире. И тот залился слезами радости. А на вопрос: «[Цензура] [Цензура] [Цензура] [Цензура] [Цензура]?», заданный Матерщинником, смысл которого сводился к: «Что с тобой?», Плакса ответил:              — Акино наконец-то разблокировал эмпатию… [радостный шмыг носом!] И более того, он разблокировал Свет души… [ещё один радостный шмыг носом]. Хотя о чём это я? Ведь Свет души — это продолжение эмпатии… Её, так сказать, активная форма…              — [Цензура] [Цензура] [Цензура] [Цензура] [Цензура]!!! — радостно запрыгал Матерщинник, а потом начал кругами носиться по Внутреннему миру, во всё горло вопя что-то радостно-нецензурное.              И суть его криков сводилось к тому, что «у нас прорыв!» и «дела наконец-то сдвинулись с мёртвой точки!». И это было именно так. За эти более чем полгода Акино не смог ни разу активировать ни Силу Юности, ни Семь Мудрых Вещей. Не менее плохо обстояло дело с самой обычной эмпатией. А уж про Свет души и Лучи Добра никто из них даже не заикался. Да и как тут позаикаешься, когда и так всё понятно. А всё понятно и так, потому что Внутренний мир Акино представлял собой бесплодную равнину под серым, затянутым тучами небом, откуда моросил мелкий, противный и холодный дождь. И единственным цветным пятном на этом фоне серости и уныния служил временный палаточный лагерь семи ребятишек в оранжевых комбинезонах. Было видно, что дети пытались обустроить место жительства — посадить травы, кусты и деревья, прокопать родники, ручьи и заводи, но… Всё было плохо. И было видно, что растения чахнут, а выкопанное норовит снова превратиться в бесплодный и бесцветный грунт. Но сегодня случился прорыв, и у семерых обитатели Внутреннего мира появилась не просто надежда, а уверенность, что теперь-то всё изменится. Ведь Внутренний мир — это отражение души. А внешний вид Внутреннего мира показывает состояние души.              А между тем в мире реальном Акено зашагал по направлению к Итачи Учиха.              — Мы остановились на том, что условием приёма в организацию является спарринг с одним из её членов, — с этими слова Акино достал из кармана маленький шарик, где в стазисе было запечатано кое-что необходимое ему. Он… точнее Наруто… даже написал об этом первую главу своей книги. Ну, вообще-то Наруто много чего написал. И о том, как экзотически умереть, осваивая прото-фуин. И о том, как ещё более экзотически потерять себя, превратившись в опасную духовную сущность. Но была ещё одна книга… И сейчас Акино собирался воспользоваться рецептом из её последней главы.              [Пуф!]              Облако чакро-дыма скрыло содержимое распечатанного из стазиса неизвестно что. А затем из этого дыма раздалось:              — Раунд два!              И только Итачи понял, почему именно «раунд два». Ведь в него полетел канализационный люк с нарисованным на нём иероглифом. Как тогда, три с лишним года назад, когда он вышел из дома, где за его спиной остались убитые им родители.