Монистовый звон

***

В полумраке можно разглядеть черты спящего. Впервые Лань Сичэнь надолго задерживает взгляд на лице хана. Его брови, обычно сведенные к переносице, расслаблены, а губы слегка приоткрыты. Не Минцзюэ вовсе не выглядит как правитель Великой Империи, которого не мог не опасаться тайцзы, коротая ночи в седле. Кажется даже, что мужчина помолодел. Вечно суровый взгляд, напряжение, пропитавшее его насквозь, отступили. Во сне хан обрел временный покой. Ему требуется заслужить доверие хана, дабы иметь возможность оказывать на того влияние. Звучит несколько цинично, но тайцзы не навредит никому своими действиями, не считая, конечно, людей, проживающих на Западе. Но право, кто в здравом рассудке подставит под удар собственное государство? О людях из далеких земель можно и не думать, даже не знать. Одежда шьется с учетом осанки - сейчас надо поступить таким образом, а благочестие… Разве оно столь важно? Сохранять его видимость - непременно, но на самом деле иметь чистые помыслы вовсе не обязательно. За размышлениями Сичэнь не заметил, что Минцзюэ проснулся и теперь его взгляд устремлен прямо на пленника. Так, не решаясь заговорить, они глядели друг на друга, думая каждый о своем. - Я долго спал? - Я бы сказал нет. - Как это понимать? - Думаю, вы спали намного меньше, чем бодрствовали. Уже темно. Возможно, настал час свиньи. Тайцзы не следил за временем. - Великий хан, вас еще беспокоят боли? Не Минцзюэ задумался. Тем временем за пределами дворца начиналась гроза. По крыше скатывались первые капли дождя, а ветер все сильнее завывал. - Нет… Вроде нет. Сичэнь, сидя чуть поодаль за столиком, расплылся в улыбке. - Я очень этому рад. Хан полулежал-полусидел на широкой кровати. Черная копна волос, обычно уложенная в тугую косу, спуталась на плечах. Минцзюэ пригладил их рукой, но положения это не исправило. - Ох, ведь это я виноват,- огорченно заметил наследник, - Позволите помочь? Мужчина ответил ему согласием. Тайцзы нерешительно поднялся с места и подошел к Великому хану. Аккуратно присел на край постели рядом. И замер. Будто что-то было не то. Во всем этом. Что за роль он играет? Да еще с кем? Или для кого… Сичэнь дал слабину чувствам и прикрыл глаза, тревожно выдыхая. - М? - Не Минцзюэ вопросительно посмотрел на него. - Все хорошо. Пленник достал из рукава гребень и провел им по спутавшимся волосам. Он дышал тихо, почти незаметно, но чужое тепло ощущалось слишком явно. Хан послушно сидел, наблюдая за ланьским наследником, но неожиданно, после слишком долгого бездействия, схватил того за кисть, удерживающую сандаловый гребень. Лань Сичэнь тут же замер. Что пошло не так? - Великий хан? - он вскинул испуганный взгляд. Но Минцзюэ ему не ответил. Только продолжал смотреть. Не со злобой, но и не с нежностью. В этих темных, будто бездонных глазах отражалось нечто незнакомое, непонятное для тайцзы. Но тут монгольский правитель отпустил чужую руку и отвернулся, тихо проговорив: - Прости. Нет, нет, нет! Сичэнь не знал, что им движет. Рассудок помутился, словно болезнь хана передалась и ему. Он придвинулся ближе, и уже сам прикоснулся к чужой ладони. Он не представлял, что делать дальше. Совершает ли он безрассудный поступок или же, напротив, он укладывается в общий план? - Не за что извиняться,- улыбается своей благоговейной улыбкой. За стенами раздается раскат грома, отчего тайцзы вздрагивает, а Минцзюэ инстинктивно притягивает его к себе, будто защищая. Сичэнь чувствует стыд, оказавшись в этих крепких объятиях. Ему ведь не страшно. Он ничего не боится. Только не за себя! Он переживает за Ванцзи, за отца, за дядю, даже за Цзян Чэна. За весь народ Империи Сун. Страха за собственное тело он никогда не испытывал. - Это всего лишь гроза,- зачем-то говорит хан, но не отпускает. - Я знаю. Тайцзы, прижатый к груди мужчины, отчетливо слышит учащенное сердцебиение. Он чувствует как Минцзюэ острожно гладит по спине, тем самым успокаивая больше себя, чем пленника. Лань Сичэнь даже успевает предположить, что тот сам боится грома, но быстро отгоняет от себя эту абсурдную мысль. Наследник, придя в себя, отстраняется, но всего на мгновение, требуемое для того, чтоб забраться с ногами на кровать ( уму непостижимо - какая дерзость ) и удобнее уместиться рядом. В голове рождаются непрошеные образы. Не Хуайсан и Мэн Яо. Как все получилось у них? А главное - почему? Сердечные муки не трогали тайцзы. Он не был с прекрасными наложницами, число которых в гареме превышало число чиновников. Не был с простыми горожанками. Даже с проститутками, коими были переполнены некоторые места в столицы. Как так вышло, что младший брат хана и сам Великий хан воспылали чувствами к мужчинам? Мысль в голове наследника не успела до конца сформироваться, когда у него непозволительно скоро украли первый поцелуй. Он даже не успел осознать то, что произошло. В один миг грубый и неловкий поцелуй отпечатался на губах тайцзы. Он дотронулся до них пальцами, пытаясь понять, что же это было. Но тут снова Минцзюэ приблизился и, отстранив руку пленника от лица, прикоснулся своими устами к чужим. Совсем сухие - отметил про себя Сичэнь. Чтобы исправить это он легонько облизал их. На языке остался привкус крови - не только сухие, но и потрескавшиеся, искусанные во время приступов боли. Он попробовал еще, и еще, и еще, будто залечивая небольшие раны. Странно. Все это странно. Но в то же время приятно. Тайцзы впервые был так близок с кем-то. Впервые позволял себе и другому человеку совершать такие… - Сичэнь? - Минцзюэ оглядел его. - А? - удивился пленник, не получив нового поцелуя. Он не знал о чем думает хан, поэтому просто смотрел на того, еще больше поражаясь его красоте. Необузданной, первозданной красоте. То ли разум покинул наследника, то ли слишком долгим было ожидание близости, но юноша, не раздумывая, опрокинул великого правителя на постель, ложась сверху. Не Минцзюэ опомнился, когда его руки сами собой начали развязывать пояс Сичэня, а затем стягивать слои одежды, пока грудь пленника не оголилась полностью. Кожа, бархатная на ощупь, покрылась мурашками. Здесь холодно. Он сменил положение, перевернувшись, подмяв под себя тайцзы. Так тому будет теплее. - Подожди,- невпопад говорит хан. - Я не убегу,- улыбается ланьский наследник, - Не получится, - он демонстративно двигается, зажатый между кроватью и мужчиной. Все же, Лань Сичэнь уверен, что его отпустят, если он того захочет. Перед ним не дикий зверь, а человек. И этот человек сейчас снимает с себя дэгэл, со звоном на пол падает пояс, а нижней рубахе суждено быть смятой где-то в ногах. Тени в полумраке, озаряемом лишь свечами, падают на рельефы мышц. Тайцзы не удерживается и проводит по телу напротив рукой, собирая уже успевший выступить пот. Минцзюэ завороженно следит за пленником, но не заставляет себя долго ждать и повторяет движение Сичэня, оглаживая его тело, спускаясь ниже, к бедрам. Хан хочет сорваться, но сдерживает себя насколько может. И чтоб не кусать свои истерзанные губы, припадает к чужим. Одних их мало. Целует скулу, оставляет следы на шее, на ключицах. Не в силах терпеть, цепляет зубами нежную кожу, отчего слышит порывистый вздох тайцзы. Нет, он не причинит боль, он контролирует себя, за долгое время он в этом уверен. Сичэнь раскрывает широко глаза, уставившись куда-то наверх, где за крышей раскинулось бескрайнее небо. Он чувствует теплую ладонь там, где она быть не должна. Рука хана ласкает его. То медленно и томно, оттягивая удовольствие, то, напротив, быстро и несдержанно, заставляя пленника хватать губами воздух в попытках вздохнуть. Жарко. Меж их телами пылает жар. Тайцзы притягивает к себе Минцзюэ, чувствует, как член того упирается ему в бедро, чувствует его желание, но ничего не может сделать. Ведь он сейчас не в состоянии контролировать даже собственное тело. И когда он кончает, изливаясь в ладонь самого монгольского правителя, единственное на что хватает сил - это откинуться назад, упав на шкуру зверя, в блаженстве закрыв глаза. Сичэнь не видит, но чувствует, как хан заканчивает сам, пачкая их тела, как целует куда-то в висок, накрывает одеялом и ложится рядом, обнимая. Только после тайцзы проваливается в сон.