Монистовый звон

***

Лань Ванцзи не любил холод. Впрочем, как и жару. Вообще что-либо выпадающее из определенной им самим «нормы». Будь то зацветший преждевременно лотос или криво надетый головной убор на чиновнике. В этот самый момент происходило нечто, не укладывающееся ни в какие установленные рамки. Что-то странное и непонятное. Уже ровно пять дней прошло с тех пор, как Ванцзи видел в последний раз своего отца, дядю, кроликов и собственные покои. Наступает пятая ночь, когда он ложится спать в кибитке, а не на постели. И ему холодно, вот только гордость не позволяет сказать об этом, ведь сундуки с теплыми шерстяными накидками в какой-то из многочисленных повозок. Поэтому циньван растирает ладони, согревая ледяные пальцы, и кутается в имеющуюся у него одежду. - Лань Чжань! - занавес кибитки кто-то отдергивает. Несмотря на ночную мглу, не позволяющую разглядеть человека, Ванцзи точно знает, что тот улыбается во все зубы. Ведь это Вэй Усянь. - Еще не спишь? - темник заглядывает внутрь, при этом оставаясь верхом на лошади. Циньван не отвечает, пытаясь притвориться спящим. Этот странный монгол, скорее даже недоразумение какое-то, успел за прошедшие дни изрядно помучить его. Сначала непрекращающейся болтовней, а после и абсолютно ненормальным поведением. Ванцзи уже начал сомневаться в том, кто его сопровождает. Казалось, это не храбрый военачальник могущественного хана, а разбойник, похитивший знатного господина, дабы получить за него выкуп и на вырученные деньги напиться в винной лавке. - Знаю, что не спишь,- Вэй Усянь нагло протянул руку и потрепал сына Императора по голове. Такой дерзости циньван не ожидал. Он резко поднялся, смотря на темный силуэт напротив. Однако удача все еще была не на его стороне и из волос выпала заколка, держащая какую-никакую, но прическу. Длинные волосы рассыпались в беспорядке по плечам. Благо, ночная мгла скрыла то, что не должны видеть посторонние. - Я тебе тут принес,- темник протянул меховое одеяло, - Ночи в степи холодные. Немного подумав, Ванцзи принял его, но оставил в руках, не укрывшись. - Эй, что скажет Великий хан, если мы твои косточки вместо тебя самого привезем? Лечить тебя тут никто не станет,- угроза из уст этого пьяницы, как прозвал про себя темника Ванцзи, звучала несерьезно. Вэй Усянь еще недолгое время понаблюдал за упрямым юношей, а после погнал лошадь вперед. Вот только напоследок как-то задумчиво произнес: «Красивый, однако». И Ванцзи, испытав жгучий стыд, узнал еще одну деталь об этом человеке. Он прекрасно видит в темноте.

***

Младший наследник с показным смирением принял свою участь. Он не смыслил в государственных делах так, как его брат. Однако он и не был полным идиотом, чтобы не понимать к чему может привести отлучение обоих сыновей императора. Но тревог по этому поводу Ванцзи не испытывал. Лань Цижэнь, дорогой дядя и наставник, наверняка бы принялся увещевать, говоря о долге, а Лань Чжань… Он бы покорно выслушал наставления и уединился где-нибудь за чтением. Ванцзи рос вместе с братом, соответсвенно, и знал того как себя самого. Сичэнь мог сколько угодно совершать необдуманные поступки, сбегать из дворца и забывать об учебе, вот только о своем статусе и долге он не забывал никогда. Странным образом это не было для него бременем, напротив, он видел в подобном положении верно сложенную судьбу - не иначе. Лань Ванцзи же не был тайцзы. Отношение к нему отличалось. Наверняка, если бы он обладал нравом брата, ему спускали бы все с рук. Но как бы они не были похожи внешне, характером братья отличались друг от друга. Циньвана не привлекало ничего запретного. Он не рвался искать приключений. Его свободой являлась возможность не попадаться никому на глаза. Хотя… было нечто, что удивило даже Сичэня. Однажды Ванцзи принес пару кроликов, заявив, что они останутся с ним и никуда он их не отпустит. Тайцзы пришлось долго объяснять, что звери не могут жить в покоях, а после находить укромное местечко в саду, где бы эти пушистые грызуны могли водиться и плодиться.

***

— Мы отправляемся дальше? Вэй Усянь лениво открыл глаза. Прямо над ним возвышалась белоснежная статуя, которая с укором смотрела на него. — Лань Чжань, ты случайно не по душу мою пришел? - темник приподнялся на локтях, зевая. Ванцзи лишь горделиво отвел взгляд. — Я уже объяснял, что мы выдвигаемся тогда, когда этого хочу я. И точно не раньше восхода солнца,- темнику казалось, что он объясняет простые истины маленькому ребенку. — Солнце взошло,- циньван указал на небо. Вэй Усянь перевел взгляд с наследника на мнимое светило и обратно. Поначалу он подозревал, что юноша слаб умом, но теперь был в этом уверен. — Я имел ввиду не то, что чуть-чуть станет светлее, чем ночью, а то, что настанет день. Понимаешь? Ванцзи просто развернулся и направился к своей лошади. Просто сел верхом и направился прочь. — Эй, Лань Чжань! Темник подскочил на ноги. За ним поднялись и другие воины, которых он призвал остаться на местах. — Куда это ты? - Вэй Усянь догнал циньвана и перехватил поводья. — В Каракорум,- невозмутимо ответил тот. — Да что с тобой не так? Чего такой упрямый? - монгол повел лошадь в обратном направлении. Хорошо, что этого наследника не пришлось силой снимать с седла. Ванцзи сам спустился на землю и отряхнул и так безупречные белые одежды. — Я знаю, что во дворце ты привык жить иначе. Но в степи хозяин не ты,- который раз попытался объяснить темник. — Ты хозяин? - невозмутимо уточнил циньван. — Если так будет угодно Его Высочеству,- Вэй Усянь не удержался от смешка. Лань Ванцзи же, не промолвив ни слова, развернулся и направился к кибитке. — Чудной он, - сказал подошедший к военачальнику соратник. — Оставь это, - он отмахнулся, - Его ведь из золотой клетки вырвали.

***

Цзян Чэн швырнул в уродливое лицо монгола миску с непонятной жижей. До этого хоть хлеб давали. Тот выругался, но заставлять есть не стал. Решил видно, что умрет строптивый идиот от голода - не его проблема. Сидеть в этой темной камере удовольствия мало доставляло. Еще сильнее раздражали сменявшиеся надзиратели, что не упускали момента поизмываться над телохранителем пленника. В один день Цзян Чэн понял, что неплохо начал понимать речь кочевников. Обрывками, конечно, но все же суть сказанного улавливал. Вот только виду не подавал. Лишь отвечал ругательствами на родном языке. Поэтому-то монголы без зазрения совести, думая, что заключенный ничего не понимает, перемывали косточки друг другу да командирам. Иногда что-то нелицеприятное говорили о Не Хуайсане или даже самом хане. Поносили бранью Лань Сичэня и самого Цзян Чэна, не забывая о других, уже казненных, солдатах сунской армии и даже Вэнь Цин. В какие-то моменты телохранитель хотел было сорваться, но усилием воли сдерживал себя. — Не Минцзюэ уже третий день не встает с постели,- имя хана, произнесенное заговорщическим шепотом, привлекло внимание Цзян Чэна. — Помяни мое слово, если не через месяц, то через два его схватит последний приступ,- ответил второй воин. — И что тогда? Титул Великого хана перейдет к этому…? — Его поддержит Вэй Усянь. Этот верный пес… К тому же, на сторону Хуайсана встанет и Цзунхуэй. — Этого можно избежать. — И каким это образом? — Следует только избавиться от больного хана, да братишку его как барашка прирезать. — Ты спятил что-ли? — Думаешь, я один не хочу загибаться под началом больного, а после слабого идиота? Таких уже порядка сотни нашлось. Пока Вэй Усянь не прибыл нужно решить проблему раз и навсегда. — И как вы собираетесь их убить? Цзян Чэн не питал нежных чувств к монгольскому правителю. Но одно он знал точно: смерть Не Минцзюэ могла стать концом и для его господина.