Монистовый звон

***

Первые дни он не находил себе места. Метался, словно умалишенный, по комнате, превратившейся для него в тюремную камеру. Приставленная стража не отличалась великодушием. Этому было яркое свидетельство — синяк, расплывшийся по правой скуле. Однако с окрашенным лицом оказался и тот, чей кулак ударил первым. Тайцзы не любил оставаться в долгу. Когда дни, проведенные в заточении, стали исчисляться десятками, Лань Сичэнь перестал тревожить монгольских воинов по ту сторону двери. Дело было не в стремлении выбраться и сбежать. Ему нужно было знать. Знать, что происходит снаружи. Тайцзы никогда не мог позволить себе остаться в стороне и не иметь возможность наблюдать. Его угнетало неведение. Поэтому он выглядывал в небольшие окна, выслеживая знакомые лица, прислушивался к непонятной речи стражи, в надежде добыть хоть какую-нибудь информацию. И что-то наследнику удалось выяснить. Например, Цзян Чэн, его телохранитель, под замком, а немногочисленные сунские служащие, что сопровождали его, перебиты. Вэнь Цин жива. Ванцзи уже в пути, а Не Минцзюэ слёг из-за обострившейся болезни. Последняя новость почему-то неприятно отозвалась внутри. Лань Сичэню, как и надлежит императорскому сыну, было жаль погибших подчиненных, однако именно Великий хан, страдающий от недуга, занял все его мысли. В те ночи, что они проводили вместе, тайцзы ощущал себя если и не счастливым, то окрыленным на короткие мгновения. С Минцзюэ было спокойно, даже в те часы, когда буря безумных чувств охватывала того. Сичэнь отпускал себя и отвечал. От контроля над всем и вся монгольский хан освобождал, и было в этом нечто особенное и так сильно нужное. Больше месяца оставаться взаперти невыносимо. Когда-то в детстве дядя наказывал подобным образом, вот только милостивое сердце Лань Цижэня не позволяло ему быть излишне строгим с племянником. Такие неприятные для ребенка моменты длились не дольше двух-трех дней, и то маленький наследник успевал изморить себя от тоски. Перечитанные в сотый раз строки нескольких книг успели приесться настолько, что Сичэнь отложил их в дальний угол комнаты, стараясь лишний раз не переводить туда взгляд. Немногочисленные упражнения с Лебин, которые можно было бы опробовать в закрытом пространстве, изрядно надоели. Каллиграфия, в сущности, никогда ему не нравилась, а те жалкие попытки уйти в медитацию вечно нарушались шумом извне. В итоге тайцзы, словно наложница, заточенная в монастырь после смерти Императора, тихо и смирно коротал дни. Иногда ему казалось, что он и правда сходит с ума. Отрадой были лишь сны. — Даже звезд не видно…,- говорил Сичэнь сам себе, пытаясь разглядеть светила, дабы вспомнить крупицы знаний о небе. — Если нарисовать пейзаж на этой ширме, то можно будет вообразить, что я в императорской резиденции в горах,- прикусив кончик кисти, рассуждал он, — Облачные глубины… — Дядя, не будьте столь строги с Ванцзи! - прикрикнул тайцзы, вспомнив эти же свои слова много лет назад, — Ванцзи всегда был послушным ребенком, - уже тише добавил он. В один из таких же однообразных вечеров дверь отворилась. На удивление, то был не один из стражников, швыряющих в Сичэня едой. — Госпожа Вэнь? — Да, тайцзы необходимо принять лекарство, мне позволил сам Великий хан,- твердо сказала девушка, захлопывая перед лицом недовольного монгола дверь. — Госпожа Вэнь, почему вы здесь? - может он еще спит? — Ваше Высочество, боги, что они с вами сделали? - лекарша бросилась к Сичэню, мгновенно проверяя пульс. — Минцзюэ… разрешил? - ничего не укладывалось в голове. — Нет, разрешил молодой господин Не, но для пущей убедительности лучше не упоминать этого мальчишку, - Вэнь Цин налила какое-то вязкое лекарство в ложку и протянула тайцзы. — Великий хан… как его самочувствие? - проглотив горькое снадобье, спросил Лань Сичэнь. — Ваше Высочество, вы лучше бы справились о собственном, - девушка покачала головой, — Но я пришла не только за тем, чтобы проведать вас. Скажу кратко. Готовится заговор, в который вовлечены, по меньшей мере, около сотни человек. Они планируют убить хана, поскольку тот болен и слаб, а после и наследника. Согласно их планам, все должно осуществиться до прибытия темника с циньваном. То есть в ближайшие дни. Вывалившаяся на него разом информация словно отрезвила дремлющее сознание. — Они не оставят в живых и нас… Ведь мы будем уже договоренностями погибшего правителя. Скорее всего, участвующие в заговоре, выступают против многих решений Великого хана. Я знаю, что среди воинов есть те, кто не понимает сохранения хрупкого мира между Монгольской империей и Империей Сун. Но а если это не так, то в кровавой бойне не найдется места двум ланьским наследникам. Сичэнь не стал упоминать, что новость о планируемом убийстве Минцзюэ пугала его сама по себе. — На выход! - прокричал стражник. — Если будет возможность, госпожа Вэнь, сообщите об этом брату хана. — Не Хуайсану? - Вэнь Цин удивленно приподняла бровь. — Он не так глуп, как кажется на первый взгляд.

***

Полуденное степное солнце ярко слепило. Хуайсан, уверенно держась в седле, прикрыл глаза, подставляя лицо легкому дуновению ветра. — Сегодня прекрасная погода, - сказал он, поглаживая черную гриву лошади. Не Минцзюэ, закрываясь от солнца рукой, лишь пожал плечами, мол «погода как погода, разве только холода, свойственные этой поре, еще не настали». Хуайсан не обратил внимания на равнодушие брата. Он снял со спины лук, а затем достал стрелу из колчана, прикрепленного к седлу. — Посмотри на себя, уже наверняка уступаешь мне в меткости, - самодовольный, смешливый голос младшего брата заставил хана нахмуриться. — Еще чего. — Проверим? Хуайсан оказался на достаточно дальнем расстоянии от тренировочной мишени. Он присмотрелся к цели и, недолго думая, заставил лошадь помчаться вперед. Слегка приподнявшись в седле, он одним легким движением вложил стрелу и натянул тетиву. Острие вонзилось в самый центр мишени. — И как тебе? - Хуайсан гордо посмотрел на брата, ожидая похвалы. — А что мне сказать? Любой ребенок может попасть в недвижущуюся цель, - Минцзюэ только усмехнулся, оглядывая младшего брата в такой непривычной для него обстановке. — Так покажи как надо, Великий хан, - Хуайсан даже склонил голову, явно скрывая хитрую ухмылку, а не раболепный взгляд. Не Минцзюэ огляделся. Невысоко над землей летел перепелятник. Мужчина поднял свой лук и прицелился. Вмиг тело малого ястреба оказалось пронзенным стрелой и повалилось в невысокую траву. — Я просто не хотел понапрасну губить птицу, - попытался оправдаться Хуайсан. — Ты просто ни на что не годен,- покачал головой хан, вновь взявшись за поводья. Они молча двинулись вперед. Оставляя позади Каракорум. — И куда ты решил направиться? - спросил, наконец, Минцзюэ. — Мы уже близко. Преодолев небольшой холм, хан заметил посреди пустой степи юрту. Братья спешились возле нее. — Твой новый дом? - Минцзюэ приподнял бровь, удивленно оценивая возможные перспективы. — Скажешь еще, - Хуайсан привязал лошадь, — Мне и во дворце неплохо живется. — А я то думал, ты не жалуешь мои скромные владения и все мечтаешь о сунских императорских покоях… — Может и так, вот только, судя по рассказам Лань Сичэня, там слишком много правил, - Хуайсан поморщился. Не Минцзюэ прошел внутрь юрты. Когда-то в детстве, еще до того, как их отец перевез во дворец китайского образца в Каракоруме, они жили в такой же. Небольшое жилище, где всегда тепло. Малыш а-Сан в зимние вечера подбирался ближе к очагу, дожидаясь прихода отца и брата. Он забывал про костяные игрушки и бросался к Минцзюэ, хватая того за дэгэл. После ужина они засыпали вместе, укрывшись потеплее. Утром они редко заставали отца. — Брат, правда, как в детстве? - уже взрослый Хуайсан улегся на постель. — Не хватает алтаря, - тихо сказал Минцзюэ. — Разве у нас был алтарь? — Отец часто молился богам. — Надо же… я даже не помню, - Хуайсан задумался, но больше ничего не сказал. Он достал откуда-то пыльную Чанзу. — Твоя мать прекрасно умела играть, - сказал Минцзюэ, присаживаясь рядом. — Надеюсь, не посрамлю ее своей нелепой попыткой, - Хуайсан обхватил гриф, зажимая струну. Не сказать, что он был искусен в музыке, как его родительница, однако мелодия выходила складной и не режущей слух. Хан откинулся на постель и прикрыл глаза. Сегодня его не мучила головная боль.

***

А за семнадцать ли, в Каракоруме, мятежный джагун уже был готов проливать кровь.