Вкус осени

Они узнают имена друг друга на исходе вторых суток. Может, и поздновато для знакомства, но Нину любопытно. И впечатывать губами чужое имя в горячую влажную кожу — то, что хочется больше всего, помечая до синяков крепкое извивающееся тело. Это всего лишь секс ради секса — без претензий на продолжение и романтику на долго и счастливо, а тем более совместный быт и жизнь одну на двоих. Чан, похоже, того же мнения, во всяком случае про «нас» даже не заикается в периоды, когда желание ненадолго спадает, а тело удовлетворяется очередным оргазмом. — Мне стыдно. Чонин бросает удивлённый взгляд на лежащего рядом. Тот продолжает: — Кажется, я соблазнил школьника. Нин закатывает глаза. В самом деле? После нескольких дней объездки его члена — и вот такие заявления? — А тебе не кажется, что об этом стоило подумать раньше? Паспортные данные спросить, например. — Я не мог думать раньше, — неловкий смешок, после которого Чан отводит взгляд. Щёки его розовеют. Ну, только этого не хватало! После всего, что они тут вытворяли, этот парень смеет ещё и краснеть! С ума сойти, это кажется и забавным, и нелепым. — Ещё полчаса назад ты орал от восторга, а теперь… — Ой, молчи! Чан накрывает его рот ладонью, и Чонин не смеет протестовать, особенно когда лёгкие наполняются кружащим голову запахом омеги.

***

— Нини? — Умереть. Одна порция без сахара. Без столовых приборов. Если только вилку или нож… — Бэ, гадость какая! Ёнбок демонстративно высовывает язык и даже медлит, прежде чем опуститься напротив. Кафе по дороге домой — традиция первого курса, перекочевавшая во второй, а там, возможно, перейдёт и в последующие. Чонин хмурится, разглядывая пенку, в которой светлым на тёмном, прищурившись, смотрит в ответ лисица. — Он спросил моё имя, — старается, чтобы голос звучал обыденно-равнодушно. — Спросил, глядя в глаза. Ложечка рассекает ехидную мордочку пополам. Ёнбоки кривится, качает головой: — Конечно, ты хотел бы услышать восторженное: «Чонини, привет! Ты меня знаешь, мы трахались недавно. Как поживает твой член? Я его не слишком укатал, нет?» И вроде хочется огрызнуться на наглеца, но не получается: улыбка растягивает губы, стоит только представить подобное, и Чонин фыркает, скрывая настроение в кофе. Лучший друг — и земное благословение, и сущее наказание, то есть два в одном, чтобы не расслаблялся. — Засранец. — А говорил, что отношения тебя не волнуют! — Ёнбок показывает язык. — Теперь сидишь и ноешь, что не узнали. Что дальше? Скажешь, что хочешь с ним счастливую семью и десяток детишек? Нет, я вообще рад за тебя, за то, что ты хочешь забыть своего… — Замолчи, а? — почти ласково, но друг вертит головой: — Ни в коем случае! Хочу стать дядей! — Пожалуйста? — Пирожное! Ёнбок скрещивает руки на груди, щурит глаза, и Чонин капитулирует. Бойкий несносный омега помыкает им, но это нисколько не раздражает. Наверное, потому, что Ли — давний и незаменимый, со средней школы вместе, и свою жизнь без него представить почти невозможно. Бывают у них даже шутки про дружить семьями и «если после тридцати никого, то сойдёмся», пусть у Чонина и были отношения — самые крепкие, как казалось тогда. А теперь даже не списываются, и вообще имя бывшего нельзя при нём называть. Чонин покупает лимонное. Наблюдает за Ёнбоки, которому только в радость за чужой счёт поесть. Воспоминание — отпечатком выжженое в подкорке: раскрасневшийся Чан, кусающий губы и тяжело дышащий, протяжными стонами оповещающий соседей о том, как ему охуенно.

***

Чан спит, свесив руку и голову, и Нин обязательно бы пнул его, чтобы тот полностью свалился, но… Но с гостями так не поступают, а они с этим парнем не в таких близких отношениях, чтобы настолько наглеть. Вот Ёнбока можно было спихнуть, тот бы кричал и порывался отмутузить наглеца подушкой, а тут… Чонин тыкает пальцем спящее тело — его филейную часть. Чан не отвечает, даже не шевелится. Сынхён бы уже ударил в ответку, он вообще чувствительный, даже чересчур. И его очень хочется забыть, а не выходит — в душе прописался, занял основательное место. Только выковыривать — ножом, вилкой, ногтями, а потом пытаться заполнить новыми чувствами, новыми людьми. Чонин поднимается, решив приготовить что-нибудь лёгкое на перекус. И для себя, и для своего гостя.

***

— Напиши ему записку и положи на стол. Или в карман запихни. — А если увидит? — Подмигни и пройди мимо. Ёнбок облизывает ложечку, раздавая советы, и этот уже не первый. Понятное дело, помочь хочет, вот только ни один из вариантов Чонину не нравится. Особенно тот, где затолкать в туалет и засосать. — И что предлагаешь написать? — просто чтобы поддержать разговор, потому что своя голова пуста совершенно. — Спроси, как дела, был ли у врача, делал ли тест — так, на всякий случай. Чонин закатывает глаза: — Мы предохранялись, балбесина! Твои советы такое себе, знаешь? — Пирожное закончилось, — констатирует Ёнбоки, вздыхая. — Зато от чистого сердца, а ты не ценишь. — Поднимая ложечку и шутливо целясь ею в лоб собеседника. — Такое ощущение, будто тебя шмякнуло и раздавило, на себя не похож. М? Влюбился, да? Чонин не знает. Он вообще ничего не понимает, ему хочется чего-то — может, большую пиццу заказать или после дождя погулять. Впрочем, второе предпочтительнее: тогда запах особенно сильно въедается в лёгкие, жаль, в ближайшее время осадки не прогнозируют, а лишь тёплое раннеосеннее солнце. И вот тут кажется, что задачка решена: Чан приманил его запахом, только и всего. Это не любовь, это всего лишь влечение — так решает для себя. Чонин не знает, становится ли ему легче от этого осознания, он подумает об этом чуть позже, когда вернётся к себе и останется один. — Это всего лишь запах, — бормочет под нос. — М? — Ёнбок заинтересованно щурится, но Чонин лишь отмахивается. — Пошли.

***

У Чана шикарная задница: в его ладонях она безупречна — натренированная, упругая, такую хочется держать в руках вечность, мять и балдеть с того, насколько она невообразимо идеальная. — Ещё, — надрывно, запрокидывая голову, чтобы встретиться взглядами. Чонина ведёт от такого вида — Чан на четвереньках, спиной к нему, открытый и жаждущий. — Что? — хрипло, сильнее сжимая пальцы. — Ещё, больше… Больше… Но Чонин назло замедляется, пока не слышит в ответ всхлипы и продирающее до мурашек: «По…пожалуйста!» Он припадает губами к шее, жадно целуя, останавливаясь на пару мгновений, а после срываясь — тянет за волосы, трахая быстро и глубоко, вгоняя член по основание, слушая, как мокрыми шлепками отзывается соприкосновение тел. Чан раздирает простынь — буквально, и стоит зубам Чонина сойтись на его плече, как тот крупно вздрагивает, со всей силы подаваясь назад и срываясь на крик. Нину кажется, будто он сам погибает в тот же миг — настолько это хорошо.