16.1 Три Барона
4 апреля 2023 г., 22:30
***
Вечером в малом гостевом покое замка Чаор-на-Ри ожидали гостей. Пока за окном сгущались красные сумерки, обещая на завтра ветер, в покоях зажгли свечи в высоких бронзовых подсвечниках. Возле камина, в котором горел огонь, сидели два старца — Сигиберт Древний и Риваллон Сто Воронов. В замке к вечеру сделалось зыбко, да и холодеющая старческая кровь уже не согревала как раньше, а от жутких вестей она и вовсе застывала в жилах. Близ них стояли два старика помоложе — виконт Морветен, сын Риваллона, и младший сын Сигиберта — Хлодомер, приходившийся братом Теодеберту Миротворцу. В прошлом Хлодомер был отважным воином, маршалом Арвернии, много воевал под началом своего отца, бывшего коннетабля. В одном из сражений вражеское оружие выкололо Хлодомеру глаз, и теперь он прикрывал пустую глазницу черной повязкой. В последние годы, постарев, он жил в Чаор-на-Ри при своем престарелом отце, помогал ему управляться с беспокойным краем. Сейчас Хлодомер и Морветен стояли возле своих отцов, как бдительные стражи, готовые, если потребуется, защищать от любой опасности, от любого напряжения, тяжкого в столь преклонные годы. А без напряжения нынче не обойтись, учитывая, какие гости к ним пожалуют на ночь глядя, да с какими вестями… Никто не видел, как гости подъезжали к замку, не встречал их, не принимал на конюшне их лошадей. Просто дверь вдруг распахнулась, и через порог переступили трое мужчин в богатых одеждах «детей богини Дану», каждый — своего клана. Три барона, о которых шла речь. Но по тому, как двигались все трое, изумительно владея своим телом, по яркому блеску глаз, видно было, кто они на самом деле. Потомки Кернунаса, бога лесов. Бисклавре — оборотни. Первым перешагнул порог Гурмаэлон Неистовый, хозяин Волчьего Утеса. И на миг его фигура заняла весь дверной проем, потому что Гурмаэлон был так высок и могуч, словно среди его предков присутствовали и сотворенные из камня велеты. Ему было семьдесят лет, ровесник стоявшего напротив него Хлодомера, но кто бы мог по нему это определить?! И по сей день Гурмаэлон был могуч и мускулист, с широченной, как боевой щит, грудью, а своими жилистыми руками легко поднимал на рогатину медведя или кабана. Сверх того, союзники-арверны знали на войне Гурмаэлона Неистового как искусного и распорядительного военачальника, хотя и излишне сурового, как с врагами, так и со своими воинами. Однако же за пределами Арморики никто не подозревал, кто он таков. Волосы у Гурмаэлона были черными с проседью, как и его борода, заплетенная в косы. Когда он переступил порог, лицо его выражало скорбь и ярость. И видно было, что он не замедлит выразить свои чувства. Чуть позади и сбоку от него стоял Номиноэ Озерный, старейший из оборотней. Хоть и было ему уже девяносто шесть лет, но сохранился он гораздо лучше Сигиберта и Риваллона. Только что проделав долгий путь, Номиноэ совсем не казался утомленным. Он был худощав, с длинной седой бородой. Волосы его были переплетены золотой лентой. Как Риваллон Сто Воронов понимал язык чернокрылых вестников, как Номиноэ общался с лебедями, которых много водилось в его владениях — Озерном Крае. Но самое главное — он был мудрейшим среди оборотней и лучше всех умел чувствовать грань между мирами живых и мертвых. А ведь для стражи между мирами, помимо прочих задач, некогда были поставлены оборотни. Сейчас Номиноэ глядел на обоих старцев с сочувствием, однако не спешил начинать беседу. Третьим с угрюмым и печальным видом стоял Варох Синезубый, барон Приозерья. Некогда он рос вместе с Хлодионом и Карломаном, и до сих пор оставался ближайшим другом нынешнего майордома Арвернии. Во многих сражениях участвовал с ним вместе, выручали друг друга не раз. На готовившиеся в Дурокортере торжества он не смог остаться ради большого праздника в собственной семье — готовился женить своего сына. По такому случаю Карломан охотно отпустил друга домой, а в Арвернии никому не было дело — подумаешь, одним из «детей богини Дану» будет меньше! И вот, теперь Варох примолк угрюмо и отчужденно, думая, что, если бы он был вместе с Карломаном, смог бы предотвратить трагедию. Вароху было около пятидесяти лет, но он, как и Карломан, выглядел на человеческих тридцать пять. Взглянув на Вароха, Риваллон Сто Воронов вздохнул, вспоминая своих внуков, как они играли в детстве вместе, как азартно лазили по кустам, собирая чернику. Карломан не так уж любил эту ягоду, его больше увлекало само занятие, и после он отдавал свою добычу Вароху — тот, наоборот, готов был есть чернику сколько угодно. Потому-то губы и язык у него вечно были синими от ягодного сока, за что и получил на всю жизнь прозвище «Синезубый». Сейчас Риваллону казалось — все это было только вчера… Да, очень разными были трое баронов-оборотней! И внешний облик, и способности у всех различались не меньше, чем бывает у людей. И только глаза у всех троих были нечеловечески яркие, пронзительно-синего цвета, как острие боевого клинка из лучше стали; как отражение летнего неба в спокойной глади озера; как тугая кожура спелых, теплых от солнца, ягод черники. Вот только сейчас глаза у троих баронов пылали гневом и скорбью, побледневшие лица застыли как мрачные маски… Оба старца встретили гостей, поднявшись на ноги, причем Сигиберту для этого пришлось опереться на трость, а Риваллон незаметно поддерживал его. Их сыновья придвинулись ближе, готовые, если надо, защищать своих отцов. От оборотней исходила такая первозданная лесная сила, что рядом с ними и человеку помоложе стало бы не по себе. Все трое гостей поклонились хозяину замка, встретившись с ним взглядом, однако вид у них не сделался дружелюбнее. Оба старца, напряженные, как тетива на луке, почувствовали, что разговор будет отнюдь не легким. Не желая волновать друг друга, они про себя очень переживали за Карломана, да и за исход сегодняшнего дела — тоже. Они знали, что такое Другие Народы. Даже Карломану бывало не по себе от переговоров с альвами, а уж они, в их-то годы!.. Морветен и Хлодомер отступили к стене, предоставив своим отцам вести переговоры. Они переживали не меньше, но от них здесь покуда ничего не зависело. Обоим сейчас больше всего хотелось узнать, что происходит в Дурокортере, и особенно — есть ли у Карломана надежда на жизнь. В ответ на приветствие оборотней Сигиберт Древний сдержанно кивнул. Он решил вести себя как можно сдержаннее, чтобы не вызвать у оборотней новый взрыв негодования. Так человек, встретивший трех опасных псов, понимает, что любое слово или резкое движение их разозлит. Впрочем, Гурмаэлон Неистовый и так был в ярости. Сейчас ему как никогда соответствовало это прозвище. Устремив тяжкий взгляд на престарелого наместника Арморики и его союзника и вассала, могучий оборотень проговорил звенящим голосом, полным необузданной силы: — Не в добрый час мы прибыли к тебе, о, Сигиберт, прозванный Древним! Ибо твой дальний родич, предав бесчестью свой высокий сан, в минуту безумия пролил жаркую кровь нашего Господина и собрата! И Сигиберт не нашел ни слова, чтобы ответить. Лишь склонил голову, как бы под тяжестью чувства вины. Потому что не хотел злить оборотней, и потому что это, увы, была страшная правда. А Гурмаэлон продолжал, все более распаляясь гневом. Но даже сейчас он говорил складно и красиво, как было принято у его народа. Бисклавре, особенно знатные и облеченные властью среди своего народа, с детства обучаются так называемой «высокой речи», и в их устах она звучит естественно, как редко удается людям. — О, человек! Ныне к тебе, как самому старшему в роду королей Арвернии, мы явились, дабы спросить… Разве разящим клинком платят за верную службу? Почто злом венценосный Хильдеберт оплатил за все благо, что принес вам наш собрат Карломан, лежащий при смерти ныне?.. Неужто права была Королева Вейл, так ужасно погибшая от заговорённых клинков, говоря прежде, что сердце человеческое отравлено алчностью и многими другими пороками — главный из которых неблагодарность?! Так сурово и кроваво вы, люди, благодарите того, кто все это тяжкое время оберегал трон Арвернии и сделал очень многое для ее процветания?! Голос оборотня-великана, исполненный гнева, рокотал как водопад, наполняя собой весь зал. Старцам, и без того пораженным горем, казалось, что сами стены обретают речь и повторяют его слова, отражающиеся со всех сторон. От Гурмаэлона исходили волны ярости, почти телесно ощутимые. Самый воздух накалился в его присутствии. Риваллона с Сигибертом и их сыновей бросило в жар от его упреков. И вновь Сигиберт не мог ничего ответить, а лишь кивнул в ответ на справедливые обвинения. Он думал о королевской семье, столь многочисленной и разветвленной, вспоминал нынешнего короля, своего двоюродного правнука. Хильдеберт припоминался ему задиристым мальчишкой, увлекающимся только войной и охотой. И все же, старейший из королевского рода считал себя обязанным отвечать за младших годами, даже если редко виделся с ними. Риваллон, незаметно, под мантией, поддерживающий своего друга и сюзерена, сдавленно сглотнул. Он не смел возразить барону, потому что тот говорил правду. Его самого, много лет скорбящего о старшем внуке, враз пригнула к земле трагедия, случившаяся с младшим. Но разве объяснишь это оборотням, когда они так разъярены? А Гурмаэлон, глядевший пронизывающим взором синих глаз прямо на Сигиберта, обратил внимание и на реакцию Риваллона. И тут же ударил прямо по нему, не щадя: — Сто Ворон, Хлодиона ты погубил, пожелав на его чело корону водрузить, теперь же… Но он не договорил. В этот миг Номиноэ Озерный выступил вперед, положил руку на плечо Гурмаэлона, крепко сжимая. И тот, как ни был разгневан, умолк перед старейшим оборотнем, коего уважали все. — Не вымещай более свою жгучую боль на них. Все же они дороги нашему собрату Карломану, и будь он здесь, он бы не одобрил твои рьяные речи… Пощади их чувства и седину…. Ведь им так же больно, как и нам… И они так же, как мы, боятся грядущего, что, возможно, обернется еще большей кровью, чем сегодняшний бой Короля и… — сказал Номиноэ своему слишком горячему собрату. Сигиберт безмолвно кивнул, подняв исполненный благодарности взор на мудрого оборотня. Они были родичами — в свое время дочь Номиноэ была первой женой его Теодеберта, от нее родился Магнахар Сломи Копье. Одному лишь Номиноэ сейчас было по силам еще удержать мир. Даже яростный Гурмаэлон мигом утих, признав спрведливость слов старшего собрата. Поглядев на Сигиберта и Риваллона сочувственным взглядом, барон Озерного Края обратился к ним тихим, участливым тоном, противоположным тому, кто говорил раньше: — Поверьте, нам так же больно как и вам. Карломан для нас был и есть не чужой. Мы знаем не намного больше, чем вы, уважаемые. Стечение очень плохих обстоятельств привело к тому, что поправший свою честь человек, обезумев, сразил клинком своего родича, которого мы знаем как Коронованного Бисклавре… Самый старший из присутствующих, старше даже седобородого наместника, Номиноэ словно бы воплощал силу и мудрость. Но в воздухе по-прежнему витало напряжение, как перед грозой. — Ныне же наш собрат был на пороге Сумеречной Тропы, ибо он потерял очень много крови. Так что поначалу речь шла не о том, смогут ли жрецы и лекари спасти ему руку, а о том, не потеряет ли королева Арморики — Гвиневера и второго своего сына… Номиноэ повествовал так подробно, как если бы все видел собственными глазами, и все опечалились еще сильнее. У Сигиберта исчезла последняя надежда: теперь он вполне убедился, что ворон поведал правду. Несдержанный мальчишка Хильдеберт, волей судьбы ставший королем Арвернии, вправду натворил бед! Риваллон, бледнее снега, вновь судорожно сглотнул, подумав о своей дочери. Ворон поведал ему, что все произошло на глазах Гвиневеры. Нет ничего хуже на свете, когда родители не только вынуждены хоронить своих детей, но когда они становятся беспомощными свидетелями их гибели… Морветен и Хлодомер стояли молча, прислонившись к стене. От слов барона-оборотня им было не по себе. Оба — сын «народа Дану» и арверн, — понимали, каковы могут оказаться последствия гибели Карломана… Но барон Озерного Края продолжал, и впервые за весь день, собравшиеся узнали от него обнадеживающие вести: — Наши жизни не в наших руках. На все воля Небес. Ныне же благодарите всех, кого знаете, ибо наш собрат все дальше удаляется теперь от Сумеречной Тропы. И, если ничего более лихого не случится — вскоре грезы оставят его, и он пробудится от сна, что чуть не стал вечным. Теперь же королева Гвиневера сидит у ложа своего сына. А король арвернский, что в помрачении нанес своему родичу тяжкую рану, истово молится о спасении его жизни. Все, кто его слышал — и люди, и оборотни, — издали дружный вздох облегчения. Они от души радовались спасению близкого человека. Кроме того, как близкие к престолу, должны были думать и о том, что от жизни Карломана зависело очень много — жизнь или смерть множества людей и других существ. Риваллон осенил себя знаком Солнечного Круга, отгоняющим зло. Затем моргнул, сгоняя слезы с глаз. Совсем сделался старым и слабым, слезы текут сами, как у малого ребенка. Но как же не радоваться, — Карломан будет жить, не придется Гвиневере и всем им хоронить второго сына, и есть надежда, что удастся сохранить мир, как между людскими племенами, так и между людьми и Другими Народами. Только сейчас Риваллон почувствовал, что после вести от ворона дышал как будто вполсилы, и лишь теперь смог как следует вобрать воздух в грудь. Гложущая тревога, вцепившаяся, как капкан стальными челюстями, стала понемногу отступать. Теперь поскорей бы дождаться гонцов из Дурокортера с самыми подробными вестями… И Сигиберт Древний тоже вздохнул с облегчением и сбросил с себя оцепенение, хотя его чувства были более сложными. Он вновь подумал о короле, олицетворявшем ныне управление Арвернией, и, следовательно — фигуре почти священной. Представил себе, как, не скрывая разочарования, поглядит в глаза этому вздорному мальчишке, который любит помахать мечом, и который не сумел справиться с приступом ярости. И все же, Хильдеберт остается королем, пусть даже совершил бесчестье: сумеет, хоть и с трудом, выдержать его взгляд. Он сожалеет о том, что ранил Карломана, — значит, не все потеряно. Пусть едва не случившаяся трагедия послужит ему уроком, хоть и горьким. Старцу очень хотелось верить, что им удастся избежать худшего. Если Карломан выживет — то вся королевская семья и семья его друга Риваллона не испытают страшного горя. Арверния не лишится могучего и мудрого защитника. Если Карломан будет жить, то есть надежда, что «дети богини Дану» и Другие Народы не поднимутся против Арвернии. Сам Карломан и Женевьева ни за что этого не допустят. Эта мысль так ободрила Сигиберта, что он почувствовал себя крепче, чем нынче утром, до получения всех тревожных вестей. Подумал, что может еще поехать в Дурокортер, в своих носилках, влекомых осторожно ступающими умными мулами. Именно таким образом он перемещался последние годы, если выезжал куда-либо. Он еще сможет своими глазами взглянуть на родных, в качестве живого пращура рода, высказать праотеческое наставление молодому королю, увидит Карломана, который к тому времени начнет выздоравливать. Сядет на краю его мягкого ложа, поглядит в глаза. Пусть лицо Карломана будет еще бледным, осунувшимся, с синяками под глазами, — все равно видно будет, что он идет на поправку, пусть даже не так быстро, — после такого ранения-то! Он крепко сожмет ладонями его руку, как сам Карломан сжимал его руки несколько месяцев назад, уговаривая его отпустить Теодеберта в поездку. Тогда он молча улыбнется своему родичу, и взглядом выскажет, как гордится им. И это будет такая радость, какой, показалось, Сигиберту Древнему, он не испытывал еще никогда в своей жизни. Как будто мир, готовый рухнуть и осыпаться тысячей острых осколков, вдруг на самом краю восстанавливается вновь. В это время мечтал и Риваллон, обретший новую надежду. Он уже видел, как приедут к нему дочь и внук. Все «дети богини Дану» и оборотни соберутся приветствовать Карломана, как королевского наследника и как героя, что спас свою страну от новых войн, заступив дорогу безумному королю. Собравшиеся жители будут петь и кричать в его честь, увенчают своего спасителя венком из дубовых листьев с полевыми цветами — награда значимее иных королевских корон. И ничего, что Карломан еще слаб и бледен — такие раны даже у оборотня заживают не сразу, но на родине и воздух исцеляет, и он скоро будет совсем здоров!.. Но заветные мечты обоих старцев прервал голос Номиноэ Озерного. Он продолжал, сочувственно глядя на людей, в чьих лицах уже прочел нескрываемую радость: — И ведайте же еще, что в нас — в тех, кто оберегал эту прекрасную и плодородную землю до прихода ваших предков, — также как теперь в свободолюбивых детях Дану — загорелось пламя мести и гнева. И есть те, кто горит желанием спросить кровавую виру за своего собрата и господина с арвернского короля. Но лишь некоторые из них решатся действовать, а не свершать все в мыслях, ибо мы чтим волю нашего господина и собрата, что ныне не допустил замаскированного убийства Рыцаря Дикой Розы… При этих словах и Сигиберт, и Риваллон понимающе кивнули. Они хорошо знали здешний край. Им было ведомо, что три барона-оборотня сейчас выполняли ту же роль, что и сами они — стражей границы между различными народами, изо всех сил сдерживая хрупкое равновесие. Только вот задача у них была труднее. — Пока королева Гвиневра и другие оберегают мир меж «детьми Дану» и арвернами, мы со своей стороны будем хранить его, как прежде хранил его наш собрат и господин — Карломан. — предупредил Номиноэ. — Но… И это короткое слово заставило обоих старцев тревожно вздрогнуть. Они разом поняли, что опасность еще не миновала. Хозяин Озерного Края может ручаться разве что за свой народ, но не за Других. Оборотни все же близки к людям, как личными связями, так и нравом и образом жизни. Дети Кернунаса, которого далекие народы на северо-востоке звали Велесом, поставлены посредниками между древними силами земли и миром людей. Им равно внятны помыслы тех и других. А остальные… Когда-то в краю, что ныне называется Арморикой, вовсе не было людей, он принадлежал самым разным волшебным народам. Потом пришли из-за моря «дети богини Дану», они потеснили велетов племени Фир Болг и часть Других Народов, но со временем вписались как часть здешнего мира. Боги Арморики признали их и указали вождям кланов удобные места для поселений, исконные хозяева этих мест кое в чем помогали пришельцам, со временем породнились с ними, обучали их жрецов магии. И по прошествии веков они свыклись с присутствием друг друга. Как вдруг вторглись арверны. Эти были многочисленнее «детей богини Дану», и вооружены лучше, истово верили в защиту своих богов, — а потому могли себе позволить не считаться ни с кем. От них жестоко пострадало население Арморики, и человеческое, и иное. Со временем былая вражда отнюдь не забылась, а после Хильдеберта Строителя напряженность между людьми и Другими Народами только росла. Один лишь Карломан сдерживал ее — как мудрый майордом Арвернии, как наследственный король «детей богини Дану», как Коронованный Бисклавре. Он был необходим всем! И его гибель или даже ранение ставили под угрозу очень многое. Обоим старцам оставалось лишь принять к сведению предупреждение Номиноэ. И надеяться, что Карломан скоро выздоровеет и сумеет утихомирить все страсти. А пока — предстояло выдержать груз, нежданно свалившийся на их одряхлевшие плечи. Только бы хватило сил на все!***
