Война Королев. Летопись Фредегонды - 1

***

      В то время, как в Чаор-на-Ри люди совещались с оборотнями, а в Дурокортере, возле покоев раненого Карломана, беседовали королева-мать с Женевьевой Армориканской, на другом этаже того же замка должен был состояться Королевский Совет. Его участники понемногу собирались, рассаживались за столом.       Только виконт Ангерран, сын Карломана, так и остался стоять возле пустующего кресла майордома, сжимая онемевшими пальцами его резную спинку. Он не нашел в себе сил усесться на место своего отца. Живого отца, как он надеялся всей душой. Невидящим взглядом он обводил присутствующих, затем встретился глазами со своим дедом, Дагобертом Старым Лисом. Они без слов поняли друг друга.       «Все будет хорошо. Ты справишься. Если нужно, я помогу тебе», — мысленно обещал коннетабль. Но ему и самому было тяжело, и глаза его также покраснели, как и у герцогини Окситанской. Ведь он видел жуткую рану, что король нанес Карломану, и лужу крови на песке… И, как назло, никаких вестей! Неизвестность гложет мучительней любой боли.       Мысли сами собой рисовали страшные картины. Вот вбегает испуганный лекарь, бледный, как полотно. Желает что-то сказать, но голос не повинуется ему. Однако в этом уже нет необходимости, потому что с вершины башни раздается оглушительный набат…       Дагоберт зажмурился, усилием воли запрещая себе думать о Карломане. Как опытный военачальник, он умел управлять прежде всего собой, и научился откладывать ненужные мысли, сосредоточившись на необходимом. Что бы ни стало с Карломаном, его воля должна быть исполнена. Сейчас дело его, коннетабля, состояло в том, чтобы помочь своему старшему внуку провести его первый Совет на посту майордома.       Ангерран заметил, как дед на мгновение зажмурился. Он понимал, какие мысли тот скрывает под привычной маской невозмутимости.       Когда-то Дагоберт взял на себя ответственность за сына Женевьевы и пасынка Теодеберта, которые уже потеряли так страшно старшего сына. И с тех пор до этого дня любил его наравне с родными детьми.       Вновь встретившись взглядом с Ангерраном, Дагоберт спокойно кивнул, давая понять, что справился с собой и может рассуждать здраво. Лишь так им удастся спасти Арвернию от войны.       Ангерран, еще крепче вцепившись пальцами в спинку пустого кресла, вновь обвел взглядом присутствующих.       Слева от кресла майордома сидел канцлер Арвернии, Гуго де Кампани. Он внимательно разглядывал узор фаянсового кувшина с водой, стоявшего на столе между ним и Дагобертом. Узор был белый с синим, с изображениями грифонов, единорогов, чудесных длиннохвостых птиц. Лицо графа было так же мрачно, как и у других присутствующих, руки, лежащие на столе, плотно сжаты в замок. Канцлеру было о чем тревожиться, хоть он и его семья не были так близки майордому, как другие. В случае смерти Карломана, Королевский Совет ожидали бы неизбежные перестановки, и сам он, канцлер, вряд ли сохранит свою должность. А кого может назначить непредсказуемый король — только Отцу Вотану ведомо…       И графу Кампанийскому стали вспоминаться события давних лет, при ныне покойных королях…       «Двадцать восемь лет назад. Уже год как упокоился в склепе король Хлодоберт Жестокий, рядом со своим братом, Хильдебертом Строителем. На престол взошел его сын, Хлодоберт VI. Ныне он сидел на троне вместе со своей женой, Бересвиндой Адуатукийской. В те годы ее еще никому бы не пришло в голову называть Паучихой, она носила светлые платья, была молода, и, если уж не красива, то, по крайней мере, достаточно привлекательна, чтобы на нее украдкой бросал взгляды кузен ее мужа — Хродеберг, сын Дагоберта, в то время — Маршала Запада.       Близ короля сидела в особом кресле тогдашняя королева-мать, Радегунда Аллеманская. Она бросала злорадные взгляды на своего пасынка, Карломана Кенабумского, стоявшего перед королевской четой. Он был весь напряжен, однако внешне лицо его оставалось непроницаемо.       Всеми правдами и неправдами Радегунда добивалась, чтобы молодому графу, которому только недавно исполнилось двадцать лет, дали бы самое трудное поручение. И вот, ее интриги достигли цели: Карломан уезжал послом в Великую Моравию. Отношения у Арвернии с этой страной были весьма сложные, особенно после того, как умерла жена Хильдеберта Строителя, моравская княжна, и ее сын, Потерянный Принц. Ибо слухи и причастности Хлодоберта Жестокого к смерти племянника разошлись широко. И, как надеялась про себя королева Радегунда, уж никак не сыну Хлодеберта примирить моравов с арвернами.       Чуть поодаль, под руку со своим отцом, Дагобертом, стояла Альпаида, молодая графиня Кенабумская. Она ожидала второго ребенка, и ее просторное платье не могло скрыть уже заметную беременность. Молодая женщина старалась держаться достойно, хотя ее покрасневшие глаза выдавали, что расставание с мужем тяжело для нее.»       Тот день Гуго де Кампани запомнил так хорошо еще и потому, что он был знаменательным и для него самого: он тогда как раз получил звание великого секретаря, откуда в будущем открывался путь к должности канцлера. И в тот день именно он, и никто другой, вручил Карломану верительные грамоты. Про себя тогда посочувствовал молодому графу: довелось же уехать, когда его жена на сносях… Хотя, в отличие от многих других придворных, Гуго уже тогда подумал, что граф Кенабумский, обладающий настоящими талантами государственного мужа, справится с самым трудным поручением.       «Зимой того же года, через несколько месяцев после отъезда Карломана в Моравию, королевский двор был почти в том же составе. Перед ним держал речь посол Великой Моравии, боярин Мирослав, уже пожилой толстый человек с жизнелюбивым лицом, с такими рыжими волосами и бородой, что и седина не могла заставить их поблекнуть. Позади него стояла моравская свита. Говоря с заметным акцентом, посол рассказал арвернскому королю и его окружению: — Ныне вся Великая Моравия бесконечно благодарна твоему брату и послу, пан король! Если бы не он — быть бы страшной трагедии в семье нашего великого князя! Спустя некоторое время после приезда пана Карломана, княжич Ростислав, наследник престола Великой Моравии, пригласил его на охоту, выслеживать медведя-шатуна. Зверь попался старый и хитрый, погубивший уже нескольких человек; он залег в засаду под вывернутые корни дерева и сам бросился навстречу княжичу. Твой брат, пан король, пытался предупредить охотников, но его не послушались. И когда зверь напал, пан Карломан один оказался рядом с княжичем Ростиславом. Он сумел отвлечь медведя на себя, с быстротой молнии кружил и уворачивался перед самыми лапами зверюги, пока наши охотники не подоспели и не убили медведя копьями. Никто еще из них не видел такой ловкости и смелости!       Большинство из присутствующих в зале, судя по их выражению, искренне обрадовались. Женевьева Армориканская облегченно выдохнула, услышав о сыне добрые вести. Да и сам король, повеселев, спросил: — Надеюсь, мой брат не получил ран? — О нет, государь: я клянусь тебе, медведь даже не смог коснуться пана Карломана, настолько он быстр! Зато теперь его почитает вся Великая Моравия за спасение наследника престола. Княжич Ростислав не расстается с Карломаном, как с родным братом, а наш великий князь провозгласил ему вечную благодарность за этот великий подвиг, даже позволил ему являться к княжескому престолу без доклада, как самому близкому человеку.       Сам король широко улыбнулся и многозначительно взглянул на свою мать. Ее лицо выразило сдержанную досаду и — против ее воли — восхищение Карломаном. Теперь тот сможет плести веревки из благодарных моравов!       По знаку короля, Гуго де Кампани подошел к послу и взял из его рук послание от великого князя Моравского.       Услышав весть о Карломане, Дагоберт, гордившийся своим племянником и зятем, тоже радостно улыбнулся и украдкой взял за плечо своего сына, который не отводил глаз от королевы Бересвинды. Дед Карломана, Риваллон Сто Воронов, с не менее гордым видом переглянулся с коннетаблем — принцем Сигибертом, которого в то время еще не называли Древним. Их обоих радовало, что наладятся отношения с Великой Моравией.       Но особенно были исполнены гордости родные Карломана. Женевьева Армориканская горделиво улыбнулась, пристально взглянув на королеву-мать, Радегунду Аллеманскую своими изумрудными глазами, точно такими же, как у ее сына. Казалось, она безмолвно обратилась к ней: «Ты сумела погубить моего старшего сына, но остерегись вредить младшему! Своими интригами ты лишь проложила ему дорогу к славе, и, будь уверена, он пойдет по ней дальше!»       Варох, друг Карломана, из рода «детей богини Дану», встретился с Гуго глазами. Тот ничего не мог ему сказать, хоть и знал, что Варох очень хотел бы сопровождать Карломана в Великую Моравию.»       И еще одно воспоминание:       «Снова тронный зал, но пять лет спустя, летом. К тому времени Карломану исполнилось всего двадцать пять лет, но он уже не раз выполнял самые трудные поручения при дворах различных держав. Везде, где бы не бывал, ему удавалось снискать уважение и добиться самых выгодных условий для Арвернии.       Сейчас, в Зале Советов, король Хлодоберт VI стоял возле гобелена с чертежом Арвернии, а с ним рядом — его жена, Бересвинда. Королева-мать Радегунда с младшим сыном, Теодебертом, которого в детстве братья звали Малышом, стояли чуть поодаль. Их окружал Королевский Совет в полном составе.       Король тепло приветствовал единокровного брата. — Ты прекрасно выполнил свою миссию в Нибелунгии, граф Кенабумский! Настало время тебе занимать посты, достойные твоих способностей. Назначаю тебя великим секретарем и ввожу в Королевский Совет. Отныне в твоих руках будет вся дипломатия Арвернского королевства, и еще многое другое. — Благодарю тебя, государь! — Карломан учтиво поклонился, сам же поискал взглядом среди придворных свою жену. За время его отсутствия она родила ему сына, уже пятого, ибо в эти годы он все-таки приезжал иногда домой, к супруге. Он знал заранее, что будет сын, и просил назвать его Аделардом.       Королева-мать, Радегунда Аллеманская, неодобрительно покачала головой. Она была против такого стремительного возвышения Карломана, не по правилам получать власть таким молодым. Хотя ей приходилось признать: он способен справиться с чем угодно, за что бы ни пришлось взяться.       Только что назначенный канцлером Гуго же Кампани выразительно переглянулся со старейшими в Совете — принцем Сигибертом Древним и майордомом Риваллоном Кемперрийским. Их лица выражали полную уверенность в Карломане. С ним можно не бояться за международные отношения.»       Да, так все и было в то время… Канцлер тихонько вздохнул, взглянув на пустое кресло. Без переговорщика, равного Карломану, Арвернии придется гораздо труднее! Тем более, что сам король, к сожалению, стремится решать все проблемы одной лишь силой…       Ныне место великого секретаря, помощника канцлера, тоже пустовало, и уже несколько недель. Ибо Карломан направил его в Окситанию, расследовать предполагаемые преступления герцога Реймбаута. И, видимо, должности этой в ближайшее время оставаться свободной, потому что из Окситании сообщили с сожалением, что уполномоченный в результате несчастного случая утонул в реке. Канцлер вспомнил, что майордом уже собирался после придворных свадебных торжеств сам ехать в Окситанию и все выяснить. Но, видно, этому не суждено сбыться, вздохнул граф…       Пока канцлер вспоминал былое, его дочь Матильда рассеянно оглядывалась по сторонам, пытаясь как-то отвлечься от терзающих душу мыслей. Она лишь избегала глядеть на пустое кресло майордома. Герцогиня Окситанская с нетерпением ожидала вестей, каких угодно, хотя надеялась на лучшее. Ведь Карломан и ей дорог, почти так же сильно, как Альпаиде…       Ее взгляд пересекся со взглядом друга ее детства — Ангеррана. Еще никогда он не казался ей так сильно похож на своего отца.       И Матильда тоже погрузилась в воспоминания — в тот день, когда она впервые увидела Карломана, графа Кенабумского. Этот был тот самый день, когда его назначили майордомом Арвернии, самым молодым за всю историю — тогда ему исполнилось всего двадцать девять лет. Но все признавали, что он достоин этого звания. Постаревший Риваллон Сто Воронов снимал со своей шеи медальон, уступая его своему внуку, а сам получил должность хранителя печати, в большей степени церемониальную.       В тронном зале, в присутствии всего королевского двора, король Хлодоберт VI с королевой Бересвиндой стояли возле своего трона. Поодаль, вся в черном одеянии, стояла Радегунда Аллеманская, с безучастным видом, с потухшими глазами. Ее младший сын, Теодеберт «Малыш», скончался недавно, и королева-мать превратилась в тень. Она не поднимала глаз на Карломана, возмужавшего за эти годы, державшегося очень уверенно. У нее уже не был сил бороться с ним, сыном неодолимой соперницы.       Сам же Карломан, как девять лет назад, при первом своем важном поручении, стоял перед королевской четой с невозмутимым видом, однако внутренне был весь напряжен. Опять его судьба сделала резкий поворот, и он ощущал себя путником в начале большой дороги.       На сей раз его назначению способствовала королева Бересвинда, к тому времени уже обретшая влияние на государственные дела. Она убедила мужа назначить Карломана майордомом. К тому времени среди сыновей Хлодоберта Жестокого оставались в живых только двое — король Хлодоберт VI и Карломан. Все больше ходили слухи о проклятье над королевским родом, представители которого умирали молодыми. И, если так произойдет и с супругом Бересвинды, только Карломан сможет быть опорой ее детям.       Юная Матильда впервые была представлена ко двору. Ей тогда исполнилось двенадцать лет. В тот день она стояла рядом со своей матерью, графиней Кродоар де Кампани, среди придворных дам королевы. Она гордилась, что ее мать пользуется милостью королевы Бересвинды, и на приеме стояла поблизости от нее. Но в тот миг она не думала о королеве. Потому что с любопытством разглядывала брата короля — рослого красивого мужчину с необыкновенно яркими изумрудными глазами. Эти глаза притягивали девочку, и вскоре она уже ничего не замечала, кроме них.       Переводя взгляд на короля, Матильда заметила, что они очень похожи, вот только глаза у них разные. Глаза Карломана делали его облик единственным в своем роде, непохожим ни на кого. Внешность короля, при тех же самых чертах, рядом с ним казалась почти заурядной.       Король, властно подняв руку, обратился ко всем присутствующим. — Отныне я передаю звание майордома, моей правой руки, сводному брату, графу Карломану Кенабумскому! Наш мудрый майордом, граф Риваллон Кемперрийский, уже достаточно потрудился на благо Арвернии, и теперь заслуживает вознаграждения и должности полегче. Настало время передать ответственность другому человеку, полному сил. Да, Карломан Кенабумский еще молод, но все знают и уважают его заслуги на благо королевству. Мне самому пришлось надеть корону в двадцать два года, и я не боюсь полагаться на молодых советников, сочетающих молодую дерзость с разумной осторожностью. Своего ныне единственного брата Карломана я почитаю, как если бы у нас были общие родители. А потому лишь он один достоин должности майордома!       И король спустился со ступеней трона к своему единокровному брату, хоть всегда было наоборот — придворные поднимались к королю. Одновременно он подозвал канцлера. Матильда улыбнулась, увидев своего отца, который подал королю золотой медальон майордома на красной бархатной подушечке.       Матильда даже тихонько вскрикнула от радости, что король так высоко чтит своего брата. Она не сомневалась, что этот человек достоин самых высоких почестей. Как обычно бывает при дворе, девочка, конечно, еще не знала в точности, но заметила, что и все остальные удивлены не меньше нее. Раздались приветственные возгласы; видно было, что люди в большинстве своем любят нового майордома.       Королева Бересвинда победно улыбнулась, глядя на свою тетку и свекровь, королеву Радегунду. Теперь она была спокойна за будущее своих детей. Что бы ни случилось дальше в королевской семье, Карломан, будучи наделен высочайшей властью, позаботится о них.       Радегунда уловила взгляд своей невестки и тяжело вздохнула. Потеря младшего сына надломила ее, но она же и умудрила, хоть, может быть, и слишком поздно. Теперь она с пониманием глядела на Женевьеву Армориканскую — а та, хоть и гордилась славой своего сына, в то же время выглядела немного тревожной. Ну что ж: Бересвинда сделала надежный выбор, в лице Карломана у нее будет могучий союзник. Вот только Радегунда не одобряла, что ее невестка слишком уж носится с детьми, а теперь еще и с осиротевшими племянниками. Только старший сын уже начал понемногу проявлять самостоятельность, остальные шагу не смеют ступить без ее одобрения. Впрочем, Радегунда понимала с тоской, что это уже не ее дело; ее же время проходит. И все же, может быть, она впервые обрадовалась Карломану, что сможет теперь оберегать Арвернию и королевский род от всех бед…       Тем временем, Карломан чуть поклонился, и король, взяв медальон с геральдическими ирисами, надел на шею новому майордому, произнеся церемониальные слова: — Отныне облечаю тебя именем земли Арвернской величайшим доверием, какое может быть оказано! Чти это доверие днем и ночью! Принимая высочайшее звание, будь готов навек посвятить благу Арвернии всю жизнь свою!       Отступив на шаг, Карломан выпрямился и отвечал царствующему брату, положив руку на сердце: — Я, принимая должность майордома Арвернии, чту оказанное мне доверие, и обещаю посвятить жизнь благу королевства и королевского дома, будь то днем или ночью, на войне или в мире!       Верховный жрец, присутствующий в зале, вскинул руки к небу. — Вар, Принимающая Клятвы, услышала это обещание, и норны записали его на скрижалях!       Так Карломан, граф Кенабумский, сделался майордомом Арвернии, Почти Королем. — Да здравствует Его Величество Король Хлодоберт VI! — первым закричал отец Матильды, а потом его возглас подхватил весь двор. — Да здравствует майордом Арвернии, граф Карломан Кенабумский!       Сейчас, видя короля рядом с майордомом, Матильда отметила, что Карломан выше ростом, чем его царственный брат. И гораздо, гораздо красивее, хоть внешне они и очень похожи!       Король широко улыбнулся, радуясь за брата и за себя, и развернул его лицом ко всему двору, чтобы знать Арвернии приветствовала нового майордома. Приветственные крики продолжали разноситься по залу. Король искренне радовался, слушая их, а вот Карломан оставался напряженным, даже немного побледнел, и не разглядывал собравшихся, как бы уйдя взглядом в себя.       Да, конечно, он был великолепен тогда, в день величайшего торжества своего, окруженный ликующими придворными. Но больше всего Матильду поразило еще тогда, с каким особенным выражением пообещал он посвятить жизнь благу Арвернии. Как будто речь шла не о величайшей власти в стране, а о тяжкой работе! А ведь Матильда в свои двенадцать лет достаточно слышала, с как мечтают о власти, почестях, богатстве не только мальчишки, ее сверстники, но и многие взрослые придворные, что приходили в гости к ее отцу. А вот граф Кенабумский, стоявший ближе всех к короне, наделенный властью, почти равной королевской, получается, ее вовсе не желал?!       Так Карломан, еще не подозревая тогда ничего, произвел неизгладимое впечатление на юную Матильду Кампанийскую. И это впечатление осталось с ней даже после того, как она сама поднялась к вершинам власти, побывала королевой, а затем сделалась герцогиней Окситанской.       Снова бросив взгляд на Ангеррана — мимо пустого кресла, — Матильда до мельчайших подробностей припомнила, как впервые увидела его отца. А как познакомилась с самим Ангерраном? Да, это произошло всего через пару дней после назначения графа Кенабумского майордомом. Тогда в его честь готовились устроить рыцарский турнир, и на ристалище работали люди: расширяли арену и засыпали ее песком, строили новую ограду. Ради этого пришлось срубить несколько ближайших деревьев, и сейчас над землей поднимались свежие пеньки.       Юная Матильда, выйдя погулять в дворцовом саду, свернула на стук топоров. Ее интересовало все, хоть мать и говорила ей, что аристократам неприлично приглядываться к работе простолюдинов. Идя по тропинке, девочка в розовом атласном платье с серебристым шитьем, похожая на красивую бабочку из дальних стран, вспоминала недавний королевский прием, и неотступно думала о графе Кенабумском. Интересно: он бы тоже сказал, что не дело юной госпоже смотреть на рабочих? Он, державшийся так, что в сравнении с ним сам король выглядел простолюдином! Но нет, не может быть, чтобы майордом столько же заботился о нудных правилах, как ее мать. Он был выше общепринятых условностей, Матильда это чувствовала.       Размышляя так, девочка заметила на одном из свежий пней огромного черного ворона. Он тоже глядел, как работают строители, повернув клюв в сторону ристалища и по-птичьи склоняя голову. Расправив крыло, блеснувшее на солнце синевой, ворон стал деловито поправлять перья.       Почему-то ворон привлек внимание Матильды. Ей показалось, что он ведет себя разумно, как человек. Кроме того, птица совсем не испугалась ее появления, как и шума, что подняли рабочие на ристалище. И девочка плавно протянула руку, желая погладить ворона. — Ты что, с ума сошла?! — откуда ни возьмись, подскочил мальчик ее лет, высокий, темноволосый, в одежде королевского пажа. Ухватил ее за руку, не давая коснуться птицы.       Матильду возмутила его грубость. Что он себе позволяет? Пусть он паж короля, но она — дочь канцлера, и не может терпеть, чтобы ей командовал каждый встречный! Она надменно вскинула голову и процедила сквозь зубы, отчасти подражая матери, отчасти — королеве Бересвинде: — Это мое дело, что я делаю! Не припомню, чтобы кто-нибудь назначал тебя заботиться обо мне! — А приходится, если ты сама не соображаешь, что могла без пальцев остаться! — невозмутимо отвечал мальчик, продолжая придерживать ее за руку. И в этот момент Матильде показалось, что новый знакомый кого-то ей напоминает.       Тут, словно подтверждая его слова, ворон щелкнул грозным клювом, длиной чуть не в ладонь Матильды. — Ой! — девочка испуганно попятилась. Только сейчас до нее дошло, насколько она рисковала. Смущенно взглянула на мальчика. — Прости, я была такая глупая! — сказала она, покраснев. — Да ничего, — ответил мальчик, выпустив ее руку. — Просто это один из воронов моего прадеда, Риваллона Сто Воронов, нынешнего хранителя печати. Он мне много про них рассказывал. Вороны, конечно, очень умны, но это строгие птицы, с ними надо обращаться уважительно. — Ага, — кивнула Матильда; но вороны ее уже не интересовали. Куда занимательнее был сам новый собеседник. На кого же он все-таки похож? — Так значит, Риваллон Сто Воронов — твой прадед?! Я не думала, что он настолько стар! А кто твои родители? Как тебя зовут? — Ангерран, — он улыбнулся, и улыбка эта, чуть лукавая и оттого еще более привлекательная, вновь кого-то напомнила Матильде. — Я старший сын майордома, графа Карломана Кенабумского.       Девочка изумленно вытаращила глаза, но не успела ничего ответить, ни даже подумать. Потому что в конце садовой дорожки показался другой паж. Он махнул рукой и закричал, увидев их: — Ангерран! Ступай быстрей, тебя король зовет!       Мальчик бросился бегом. У поворота он оглянулся и кивнул новой знакомой — тоже памятным ей движением.       Матильда смотрела вслед сыну майордома. Теперь она с запозданием поняла, кого напоминали черты его лица, весь облик, жесты. Разумеется, Ангерран был очень похож на своего отца, графа Кенабумского! Вот только глаза, как успела разглядеть Матильда, у него были обыкновенные, серо-голубые, без того чарующего блеска, что в глазах его отца. Но все равно, новое знакомство порадовало девочку, еще не успевшую завести при дворе друзей.       На другой день они с Ангерраном снова встретились во время турнира и вместе сидели на трибуне, оживленно беседуя и наблюдая за поединками рыцарей. Когда в последнем показательном бою сам король скрестил клинки с майордомом, зрители неистовым восторгом приветствовали их. При этом, Матильда отметила, что граф Кенабумский владеет мечом лучше своего царственного брата, хоть и постарался свести поединок к ничьей. И, как ей показалось, воодушевление зрителей было главным образом в его честь. Что ж, для самой Матильды тот день был счастливым: она смогла хоть издалека полюбоваться на блистательного майордома и по-настоящему подружилась с его сыном.       Их в то время полудетская дружба с Ангерраном в самом деле завязалась тогда на всю жизнь. Причем ни в юности, ни после между ними не было и крупицы иных чувств. Просто им было весело и интересно вместе, они всегда замечательно понимали друг друга.       Прошло еще три года, принеся королевскому двору Арвернии большие перемены. Погиб на роковом турнире король Хлодоберт VI. На престол взошел его юный сын, носящий то же имя, под регентством своей матери, королевы Бересвинды, навсегда надевшей вдовье платье. Все это время Карломан исполнял свой долг, во главе Королевского Совета заботясь, чтобы королевство не зашаталось в трудный час. Когда же королю исполнилось шестнадцать лет, майордом, как королевский дядя и один из регентов, объявил его совершеннолетним.       А Ангеррану и Матильде тогда еще мало было дела до государственных забот. Они еще были беспечны, как дети, и минувшие годы на них сказались, главным образом, в том что сами они заметно выросли. Ангерран уже год как служил оруженосцем у своего отца, Матильда превратилась в очаровательную юную деву, получила фрейлинский шифр. Но это не мешало им при встрече, когда не нужно было соблюдать придворную чинность, веселиться как в детстве. Тогда они хохотали до упаду, резвились, играя в мяч или в догонялки, если никто их не видел.       И однажды увлеклись так, что вбежали в приоткрытую боковую дверь Тронного Зала. Юноша, изображавший преследуемого оленя, не перестававший хохотать, бросился туда не глядя, а спешащая по пятам девушка, с развевающимися волосами, ворвалась следом. И только тут увидели, что зал полон народу, что идет, видимо, важное совещание, а голоса, что слышались им как отражение собственных, оказались самыми настоящими.       Среди присутствующих в зале разговаривали только двое: майордом, — его глаза блестели, он был доволен тем, что осуществил, дав молодому королю свободу, — и королева-регент, Бересвинда Адуатукийская, сверлящая его неприязненным взором. Они стояли возле пустующего трона, негромко беседуя. Голос королевы был первым, что услышали вбежавшие. — Как ты посмел объявить короля совершеннолетним? Он еще ребенок! — Королю исполнилось шестнадцать лет, государыня! Он взрослый по арвернским законам, — с деланным спокойствием отвечал Карломан. — Я в его годы уже был графом. — Ты не имел права провозглашать короля совершеннолетним без моего согласия! — бросила королева-мать в лицо человеку, которого сама же возвела на важнейший пост в стране. — Имел, и даже обязан был! И ты прекрасно это знаешь, государыня! — Карломан был спокоен, как гранитный утес в русле бурной реки.       В этот миг взгляд его пронзительных глаз скользнул по сыну и его спутнице. Той стало жарко, сперва от радости, затем от стыда: сейчас их выгонят! Но майордом предпочел «не заметить» случайных свидетелей исторических событий.       Теперь Матильда разглядела и других собравшихся в зале людей, большинство участников Королевского Совета. Здесь присутствовал и ее отец, который нахмурился при виде дочери, но ничего не сказал, если уж майордом позволил вторженцам остаться. Здесь же присутствовали все первые люди Арвернии: нынешний коннетабль, принц Дагоберт, и хранитель печати — Риваллон Сто Воронов, и Теодеберт Миротворец, присутствующий как представитель Арморики, сенешаль Варох, помощник майордома. Но все эти важные господа сделали вид, что никаких посторонних в Зале нет, и с интересом следили, что будет дальше. Тем временем Ангерран с Матильдой прижались к стене, но продолжали следить за происходящим.       Королева Бересвинда обратилась к майордому, повысив голос: — Я мать, и лучше знаю, что хорошо для моего сына… — начала она. Но Карломан прервал ее движением руки. Ибо в это время в зал вошел сам король, Хлодоберт VII, высокий юноша, немного старше Ангеррана с Матильдой. За ним следовала его бабушка, Радегунда Аллеманская, вся в черном, похожая на старую сову. Хотя ей было не более пятидесяти пяти лет, но страшное горе матери, пережившей обоих сыновей, до срока пригнуло к земле некогда гордую королеву. Она шла медленно, не поднимая головы. Но сейчас она остановилась вместе с царствующим внуком возле спорящих. Карломан поклонился королю, и все присутствующие последовали его примеру.       Пристально взглянув на Бересвинду, Радегунда Аллеманская проговорила надтреснутым голосом: — Наш мудрый майордом трижды прав, Бересвинда! От Судьбы ты не спрячешь детей, с ними случится лишь то, что хотят боги. Твой старший сын, наш король Хлодоберт VII, с самого рождения принадлежит не тебе, но Арвернии. Не годится потомку императора Карломана Великого держаться за материнскую юбку. У тебя в утешение остались еще младшие дети.       Так проговорила, неожиданно поддержав Карломана, та самая Радегунда Аллеманская, которую судьба наказала за гибель несчастного Хлодиона смертью обоих ее сыновей. Теперь она знала, что лишь Карломан может еще помочь ее потомкам сохранить власть. И он с благодарностью кивнул старой королеве, оценив поддержку, а сам продолжал следить взглядом то за королем, то за его матерью. Матильда видела, как на лицах многих советников отразилось безмерное удивление. Даже Дагоберт Старый Лис, казалось, не ожидал такого.       В этот момент Ангерран шепнул Матильде: — Старая королева поддержала моего отца — завтра среди лета снег пойдет!       Но Матильда не прислушивалась к нему, наблюдая за молодым королем, который подошел к своей разгневанной матери. Конечно, тогда девушке и в голову не пришло, что она видит перед собой будущего супруга.       Немного успокоившись, Бересвинда Адуатукийская обняла царствующего сына за плечо. Король же проговорил еще ломким, неокрепшим голосом: — Первым моим самостоятельным указом будет устроить торжества в честь моего совершеннолетия! С утра состоится большая охота, в полдень — игра в фидхелл, где люди, одетые в золотые и серебряные одеяния, выступят в качестве фигур на доске. На следующий день — турнир, а после него — бал-маскарад.       Услышав о турнире, королева Бересвинда устремила на сына страдальческий взгляд. — Умоляю тебя, по крайней мере, не выходи на ристалище сам, вспомни об ужасной судьбе своего отца, государь сын мой!       Хлодоберт вместе с матерью и бабушкой направился к выходу из зала. Когда они проходили мимо парочки непрошеных наблюдателей, король произнес: — Не беспокойся, матушка! Мой дядя, граф Кенабумский, позаботится, чтобы со мной ничего не случилось.       Судя по выражению лица вдовствующей королевы, только эта мысль и могла послужить ей утешением.       По знаку майордома, участники Королевского Совета стали выходить из Тронного Зала. — Идемте, господа! Мы должны обсудить устройство зрелищ в честь совершеннолетия короля. Начнем с подсчета расходов…       Проходя мимо своего сына и Матильды, Карломан усмехнулся своим мыслям: — Никогда не думал, что она встанет на мою сторону!       На миг остановившись возле них, он подмигнул совсем по-мальчишески. Но тут же произнес с деланной строгостью: — Вообще-то, подслушивать нехорошо, молодые люди! Не лучше ли вам гулять в саду? Там вы найдете гораздо больше приятного! — с этими словами он ушел вслед за остальными советниками.       Взяв свою подругу за руку, Ангерран увел ее в сад. Но Матильда едва ли сознавала в тот момент, где она находится. Как только взглянула в зеленые глаза Карломана, находившиеся так близко, как только услышала рядом его бархатный и мужественный голос, увидела его улыбку, обращенную к ней, — она ничего другого видеть уже не могла. В ней, наконец, в полной мере проявились те чувства, что зрели в ее сердце три года, с еще полудетской поры. И сейчас она как будто летела, не чувствуя земли под ногами, и сердце готово было выскочить из груди. Внутри у нее все пело, словно там расцветал роскошный сад, и на каждой ветке заливались птицы. Девушка чувствовала, как ее душа становится много обширнее, чем нужно одному человеку, она готова была вместить целый мир, только бы в этом мире хоть иногда прекраснейший и лучший из мужчин глядел бы на нее, говорил с ней, как сейчас…       Разгоряченная, как в лихорадке, Матильда взглянула на Ангеррана. Он был так похож на отца… Ей хотелось видеть в нем Карломана. — Слушай, твой отец такой… такой… — проговорил она бессвязно.       К счастью, Ангерран не заметил, что происходит с подругой. — Мой отец самый замечательный! — проговорил он с гордостью. — Не беспокойся, что он нас увидел. Отец суров с теми, кто вправду виновен, но за такую мелочь он не станет ругать.       Матильда тогда лишь протяжно вздохнула, не находя слов ему в ответ. Она постаралась взять себя в руки. Идя по саду вместе с другом детства, она радовалась, замечая в нем черты и жесты его отца. А ей ведь хотелось совсем немногого: только быть ближе к неприступному майордому, хоть иногда видеть его и говорить…       Нынешний вздох очнувшейся от грез Матильды был словно эхо того, многолетней давности. Столько всего произошло с тех пор, что иные птицы в ее сердце давно умолкли и растеряли свое блестящее оперение. Другие же превратились в ядовитых змей и сейчас терзают ее тысячей укусов.       Будь на то ее воля, Матильда сейчас закрылась бы в своих покоях и слезами облегчила бы тоску о судьбе Карломана. Но она должна представлять на Совете герцогство Окситанское, а значит, ее место сейчас здесь. И она обязана держаться спокойно, собранно, деловито, как все, кто облечен властью. Карломан превыше всего почитал исполнение долга, и она обязана действовать достойно его. Как и другие в этом зале сейчас, она не имеет права показывать, как мучает ее страх, тревога, неизвестность…       Но, великие боги, скорей бы узнать, что с Карломаном! Жив он, или…       Помимо всего прочего, Матильда сознавала и свой дружеский долг по отношению к Ангеррану, в такой трудный час начинавшему свой первый Совет на посту майордома. Герцогиня Окситанская всем сердцем желала помочь своему другу, чтобы все прошло, как хотел Карломан. Нет, она не жалела, что пришла на Совет, преодолев женскую слабость. И намеревалась сделать все от нее зависящее, чтобы в стране сохранялся мир.       И она не отводила глаз от Ангеррана, который не мог себя заставить сесть на место своего отца. Они долго смотрели друг на друга. И от этого взгляда, исполненного дружеских участия, обоим становилось легче на душе. Они делились друг с другом своей надеждой, убеждали, что все будет хорошо. Даже думать нельзя об ином. Не напрягать слух, ожидая громовых раскатов набата. Всем им, кто был близок Карломану, сейчас оставалось либо оплакивать его, либо стараться, чтобы все шло, как при нем. И надеяться на лучшее.       И Ангерран тоже черпал в молчаливом участии Матильды терпение и надежду, что были сейчас столь необходимы. Как хорошо, что подруга детства и сейчас заодно с ним, что в политические игры они продолжают играть на одной стороне! На памяти Ангеррана, между ними никогда не случалось непонимания, даже когда он — много позже, уже взрослым, стал догадываться о чувствах Матильды к его отцу. Потому что она никогда не претендовала ни на чье место, и еще потому что сам Ангерран и его мать восхищались отцом так, что их не удивляло, если те же чувства испытывают и другие. В их семье дружба всегда значила не меньше, чем любовь.       И Матильда вздохнула, снова подумав, как Ангерран похож на своего отца. Да только вся беда, что он никогда им ни был. Таких мужчин, как Карломан, нет больше на свете. Даже его сыновья уступали ему как внешней красотой, так и внутренней силой. И с годами он, как хорошее вино, сделался только лучше и крепче.       Когда Матильду выдали замуж на вдового короля Хлодоберта VII, Матильда старалась быть достойной супругой и королевой. После смерти мужа по решению Совета стала женой герцога Окситанского, и не ее вина, что тот оказался негодяем, век бы о нем не вспоминать! А что перед глазами и в сердце всегда был лишь один человек — это ее дело…       Взгляд Ангеррана проследил его дед, Дагоберт Старый Лис, стоявший рядом с ним. Он положил руку на плечо внуку и слегка сжал его, вновь выражая ему полную поддержку. Взгляды их встретились. Каждый без слов точно знал, о чем думает другой, как если бы на время обрели способность читать мысли.       «Я с тобой. Ты можешь на меня положиться. Вместе мы сможем сохранить мир и выполнить волю твоего отца», — безмолвно говорил коннетабль.       «Я знаю, дед. Я сейчас возьму себя в руки и перестану прислушиваться: не раздастся ли набат. Я сумею заменить отца», — тоже без слов отвечал ему Ангерран.       И Дагоберт, поняв его, сел за стол на свое место. Ангерран же так и остался стоять возле кресла майордома. Заменить отца — ладно, но сесть на его место, в то время как он борется со смертью, казалось виконту предательством. И, кажется, все в Совете прекрасно понимали его чувства, потому что ни один из присутствующих не спросил, почему он не садится.       Взяв себя в руки, Ангерран продолжал внимательно разглядывать всех присутствующих и вновь прибывших в Зал Советов. Он готов был выполнить волю своего отца.

***