Война Королев. Летопись Фредегонды - 1

***

      Нынче в Королевском Совете пустовало не одно кресло. Место великого секретаря, погибшего в Окситании при темных обстоятельствах, было свободно, и его кресло рядом с канцлером напоминало зияющий в стене пролом. Временно граф Кампанийский исполнял обе обязанности. Не было второго сенешаля, Вароха, уехавшего к себе домой, в Арморику. Отсутствовал адмирал, — занимался охраной берегов Арвернии в Море Туманов от набегов викингов. Место напротив кресла майордома, по обычаю, принадлежало наследнику престола, в настоящее время — принцу Хильперику. Но тот пока не появлялся, и можно было ждать, что вовсе не придет, после сегодняшних потрясений. Отсутствовал и командир паладинов, Жоффруа де Геклен, ибо его место было рядом с королем в трудный для того час.       Пустовало также и место казначея. Долгие годы на этом посту находился один из соотечественников Бересвинды Адуатукийской, прибывший с ней в Арвернию. Хотя на обывательском уровне арверны обычно представляли адуатукийцев своекорыстными пронырами, однако ставленник королевы-матери сделал за это время очень много для пополнения казны Арвернии (не забывая, конечно, и о себе). Но уже давно этот человек был тяжело болен, и королева-мать, не желая оскорблять отставкой полезного слугу, сама управляла финансами. Как и многие ее соотечественники, Бересвинда Адуатукийская превосходно умела считать. Но сегодня ее не ждали — после того, что совершил ее царственный сын, королеве-матери точно будет не до Совета.       Вспомнив о Паучихе, Ангерран опять помрачнел. Хотелось бы ему знать, что она предпримет нынче! Сможет ли понять, как важно сохранить мир в Арвернии, с ее вассалами и соседями? Он не мог, конечно, представить, что в этот самый миг Бересвинда беседует с его бабкой, Женевьевой Армориканской, у дверей покоев раненого Карломана. Потому что никто не в состоянии держать в своих руках буквально все нити. Но все, что может человек сделать на своем месте, Ангерран был твердо намерен предпринять. Независимо от того, кем окончится совет: разойдутся ли его участники, договорившись, или же их все-таки прервет набат…       Нет. Ангерран стиснул зубы до боли в скулах. Он не станет об этом думать. Не станет.       Скользнув взглядом по пустующим креслам с резными спинками, он поднял глаза выше, к дальнему краю стола. Возле него стояли приглашенные сегодня на Совет иностранные послы.       Он задержал взор на посланнике Нибелунгии, графе Рехимунде. Тот сдержанно кивнул, встретившись с глазами сына человека, что спас его сына неведомо своей ценой (быть может, и ценой своей жизни). Конечно, граф понимал, что Карломан думал не о Гизельхере, а о чести короля и мире между королевствами. Но все равно чувствовал себя в вечном, неоплатном долгу.       Ангерран кивнул ему в ответ. Он не винил нибелунгов в случившемся, ибо старался понять каждого человека, каковы бы ни были его мотивы. Ведь и его младший брат, Аделард, мог оказаться на месте Рыцаря Дикой Розы. Как хорошо, что отец убедил Аделарда выражать любовь к королеве Кримхильде более сдержанно, а лучше — издалека! А вот граф Рехимунд не смог такого добиться от своего сына, и чуть было не лишился его. Но, справедливости ради, Гизельхер ведь и знал Кримхильду гораздо дольше, и ему труднее выкорчевать любовь к ней из своего сердца.       Граф был бледен. Казалось, что он постарел за один день, и в волосах его прибавилось седины. Он не смотрел ни на кого, словно ушел в себя, но, когда встретился взглядом с Ангерраном, в его глазах отразилась надежда и благодарность за то, что сделал для него отец виконта. Граф стоял, сложив руки за спиной. Его не отпускало напряжение, которое он скрывал с трудом. За один короткий день он чуть было не лишился второго и последнего сына, и обрел его только чудом, устроенным Карломаном. Сейчас Гизельхер был в безопасности, под охраной Дитриха Молоторукого и других нибелунгских воинов. Раны его были неопасны. В отличие от графа Кенабумского, о котором до сих пор не было вестей, будет он жить или умрет…       Получив приглашение на Королевский Совет, граф Рехимунд сперва испугался ловушки. Но сенешаль Ангерран, что заменил своего отца, письменно заверил, что сам майордом заранее распорядился пригласить его. И Рехимунд пришел. Как он мог нарушить волю того, кто вернул ему сына? Тем более, что наследник графа Кенабумского, как и его отец, был известен как человек чести.       Рехимунд сдержал слово, написав письмо королю Торисмунду. Во всех подробностях поведал, что произошло на роковом ристалище. Он постарался сделать акцент на самопожертвовании майордома Арвернии ради мира между своей страной и Нибелунгией. Его подвиг был достоин героев старинных песен. Тем более, что, в отличие от них, был совершен не ради войны, но ради жизни на земле. Обо всем этом посол поведал своему королю, чтобы и он знал, чем обязан Карломану.       «Прошу тебя, светлейший государь, заметить, что майордом Арвернии отнюдь не случайно вмешался в поединок, каковой, завершись он смертоубийством, неминуемо повлек бы самые тяжкие последствия для нашей возлюбленной страны, как и для Арвернии. Отнюдь; он, сознавая смертельный риск, отдал придворным приказания, что должны содействовать поддержанию мира, сам же стал под удар меча своего царственного племянника. Только благодаря графу Кенабумскому, наши войска, и без того поредевшие после прошлых войн, не обязаны снова седлать коней, а селяне могут спокойно растить урожай.»       В то же время, граф Рехимунд думал о королеве Кримхильде, которую в полуобмороке доставили во дворец. Сейчас она, верно, как и он сам, винит себя в случившемся. Но, если это и так — для Рехимунда она прежде всего оставалась внучкой нибелунгского короля, принцессой царственного дома, который он почитал безоговорочно. И посол не мог не сочувствовать ей. Независимо от взаимоотношений между Нибелунгией и Арвернией, положение молодой королевы теперь наверняка осложнится. Да и каково ей, бедняжке, жить с таким мужем, как король Хильдеберт, готовым убить человека одно одному лишь подозрению… Увы, каждому приходится чем-то жертвовать. Для женщин, в том числе и королев, жертвой чаще всего оказывается сама их женская судьба. И все-таки, по-другому нельзя, ведь на второй чаше весов — судьбы множества женщин, мужчин, детей. Кримхильда умна, она все поймет, как некогда ее родители…       Рехимунд корил себя за то, что не уследил вовремя за своим сыном, недооценил силу страсти, выросшую в его сердце взамен детской дружбы с юной принцессой. Впрочем, до недавних пор все это выглядело безопасно, потому что Кримхильда не давала поводов для подозрений, в отличие, увы, от Гизельхера. Но то, что случилось сегодня… Граф Рехимунд мог лишь надеяться, что его сын, когда выздоровеет, согласится вернуться в Нибелунгию. Должна же пережитая опасность послужить для него уроком! Любовь рыцаря к прекрасной даме перестает быть игрой, когда из-за нее рискуют жизнью другие люди. Если же и меч разъяренного арвернского короля ничему не научил Гизельхера… тогда даже его отец не властен приказать ему, сын уже достаточно взрослый, чтобы выбрать свой путь.       Но даже и теперь еще может пойти на лад, если только Ангерран будет действовать, как подобает сыну своего доблестного отца. Тем более, что он действует по замыслу своего отца. И Рехимунд готов был со своей стороны всячески содействовать ему в вопросах мире между их странами. Он надеялся, что король Нибелунгии, его родичи и советники поддержат дело мира, какими бы сложными ни были в прошлом отношения с Арвернией.       Рядом с нибелунгским послом стоял посол Адуатукии, барон Жерар Бавэрский, толстый старик с рыжими, словно подкрашенными, усами и бородой. Внешне он выглядел полной противоположностью Рехимунду. Тот был высок ростом и, несмотря на немолодые годы, строен и прям, с осанкой рыцаря из древнего рода. Адуатукиец больше походил на богатого купца. Нибелунг одевался изысканно, но скромно и строго, а адуатукийский барон наряжался роскошно; костюм его, из темно-красного бархата, был обшит кружевами, какие производили лучшие мастерицы только на его родине, на шее — золотые цепи, толстые короткие пальцы украшеными самоцветными перстнями. Барон Бавэрский жил в Арвернии много лет, также в свое время приехал в свите королевы Бересвинды, и он искусно представлял в Арвернии интересы своей страны. До сих пор это было нетрудно, поскольку Арверния и Адуатукия находились в прочном союзе. Королева Бересвинда, много лет направляя арвернскую политику, никогда не противоречила своему царственному брату, но и майордом чаще всего ей не мешал, если этого не требовали обстоятельства. Однако теперь похоже было, что сама королева Бересвинда не так уж крепко держит вожжи в руках, если король творит безумства без ее ведома. Кроме того, она сама добилась ухудшения отношений с Нибелунгией, пороча свою невестку. Он, барон Бавэрский, предупреждал королеву-мать, что таким образом она лишь растравляет старые раны на теле обоих королевств, едва начавшие заживать. К сожалению, его тогда никто не послушал. А теперь и сама королевская власть в Арвернии может пошатнуться, тем более что у короля, хотя он еще молод, нет детей…       Барон Жерар Бавэрский видел роковую сцену на ристалище, и поведение короля ужаснуло его, как и многих других. Если бы король убил Рыцаря Дикой Розы, и нибелунги объявили бы войну, нашлось бы очень мало желающих поддерживать опасного безумца. И посол точно знал, что его король отказался бы помогать племяннику, опозорившему себя. Возможно, занял бы тогда другую сторону, вступив в союз с набирающим силу Междугорьем. А сам барон оставался верным слугой своего короля, и лишь во вторую очередь поддерживал его сестру, королеву Бересвинду. И сейчас, осторожно, но внимательно наблюдая за присутствующими на Совете, он мысленно прикидывал, что именно напишет в отчете королю. Впрочем, все зависит от того, как пройдет Совет. На нем многое должно проясниться.       Со своей стороны посол также был готов содействовать делу мира. Все же, Арверния была ему тоже не чужой страной. Здесь он прожил много лет, здесь во время черного мора пять лет назад скончалась его жена и семьи его сыновей. Все они похоронены в арвернской земле. Внуки, которых пощадила болезнь, тут и родились, и считают себя арвернами, так как их матери были здешними уроженками. Легко ли рвать корни по живому, если его государь решит оставить арвернов с их проблемами одних?! Во время Нибелунгской Войны король Адуатукии поддерживал своих арвернских родичей золотом, и отчасти — войсками. Однако, если на Совете не смогут договориться, Арверния останется без союзников. Разумеется, лучше до такого не доводить! Именно поэтому посол Адуатукии готовился все выслушать, разобраться, а уж потом составлять послание королю.       Внимательный взгляд Ангеррана задержался на третьем после — от Венетской Лиги, что господствовала на Зеленом и Окруженном морях. Звали этого господина Лоренцо Висконти, и его Ангерран знал много лет, ведь тот был давним знакомым отца. Причем история их отношений была долгой и весьма запутанной. Отнюдь не сразу венетийский патриций, потомок одной из знатных фамилий, чей дед в свое время был дожем, подружился с Карломаном Кенабумским, своим ровесником. Хотя симпатию друг к другу, пожалуй, чувствовали с самого начала, вот только обстоятельства чуть было не довели их до смертельной вражды…       Они познакомились ровно полжизни назад, когда Карломан был послом Арвернии в Венетской Лиге. Он провел там полтора года, как всегда с успехом выполняя свою дипломатическую миссию. Лоренцо тогда ввел Карломана во все лучшие дома Венетии и других городов Лиги. И так случилось, что он познакомил арвернского посла с одной из прекраснейших молодых сеньорит — Лукрецией Луччини, дочерью герцога Розанции. Не только прекраснейшей — она была, кроме того, умна и весьма образованна, разбиралась в делах государственной важности не хуже любого мужчины. И вместе с тем — не было во всей Венетийской Лиге девушки более своевольной и дерзкой. Многие молодые сеньоры влюблялись в нее, надеясь, что она составит их счастье. Но прекрасная Лукреция смеялась надо всеми. Отвергнув очередного поклонника, она тут же уносилась в танце в паре с другим, необыкновенно ловкая и гибкая, не знающая устали. Недаром ходили слухи, что среди предков фамилии Луччини некогда были оборотни. Но так или нет — никто не знал, а доискиваться не смели: их род был влиятелен, с ним считались и венетийские дожи.       Вводя Карломана в дом герцога Розанцийского, Лоренцо не подозревал, какой оборот примут события. Но, видимо, новизна красивого иностранца прельстила Лукрецию, или в них обоих заговорила древняя кровь. Только между ней и Карломаном вспыхнула бурная страсть, противостоять которой они оба не могли и не захотели. Альпаида с детьми оставалась дома, в Арвернии, и Лукреция стала для Карломана не законной супругой, но и не просто любовницей, а временной женой — конкубиной, как была его мать для Хлодоберта Жестокого. Такой союз считался полузаконным, но расторгался без участия жрецов, просто по желанию обеих сторон. Дети от него, если отец их признавал, имели право на долю наследства отца, кроме его главного титула.       Лукреция Луччини вскоре забеременнела, и Карломан обещал признать ее ребенка. Но это стало только позже известно сеньору Лоренцо Висконти. Сперва он узнал лишь о самой их связи, и пришел в ярость, чувствуя свою вину: ведь это он ввел соблазнителя-чужеземца в дом своих друзей! Неполнота сведений опасна всегда, именно зная только половину правды, легко ошибиться…       Как и большинство венетийских патрициев, Лоренцо сочетал горячую кровь южанина с холодной головой прирожденного политика. Он счел своим долгом наказать Карломана за соблазнение Лукреции, и в том поклялся ее отцу. Но действовать собирался не своими руками. Ведь граф Кенабумский был послом и родичем короля, и за его убийство король Арвернии потребует выдачи виновного. Поэтому сеньор Висконти нанял убийц, чтобы никто не догадался, кто стоит за этим преступлением. А, зная, как Карломан владеет оружием, выбрал банду наемных убийц высшего разряда и заплатил им очень дорого. Затем поехал к герцогу Розанцийскому, доложить, что дело можно считать выполненным, и скоро оскорбитель Лукреции погибнет. — В этой банде двое — братья-полуоборотни: быстрые, как звери, и к тому же видят в темноте. А еще есть здоровенный парень, кажется, потомок велетов, и при нем меч размером с заточенный лом. И девушка из народа холмов — сидхе, изгой — владеет отравленными ножами. Ну, и трое людей, с которыми тоже еще справиться надо. Он не выберется! Твоя дочь будет отомщена.       Сеньор Луччини кивнул, соглашаясь с замыслом собеседника. Но дверь в его кабинет неожиданно распахнулась, и на пороге появилась сама Лукреция. Она была в ужасе и ярости, глаза ее метали молнии, волосы разметались по плечам и спине, — но и в таком виде она лишь похорошела. — Как ты мог! — бросилась она к Лоренцо, готовая выцарапать ему глаза. — Ты же его друг! Карломан — все равно что муж мой, мы заключили договор! Я жду от него ребенка, которого он обещал признать, согласно обычаю! А ты! — она гневно обернулась к своему отцу. — Сводить счеты с помощью наемных убийц! Если Карломан погибнет, я сама убью вас обоих!       Но ее выкрики Лоренцо Висконти слышал уже издалека, бросившись бежать, как только понял, в чем дело. Он знал, где наемные убийцы устроили Карломану засаду, и теперь спешил успеть первым, отменить заказ…       Но он опоздал. К тому времени, как добежал до марцийского колонного портика в тени здания адмиралтейства, там уже кипела схватка. Человек и один из полуоборотней валялись, истекая кровью, у ног Карломана, который свирепо оборонялся от наседавших на него убийц. Тут второй полуоборотень, взвыв в отчаянии, прыгнул на плечи арверну. Лоренцо, не задумываясь, выхватил меч и разрубил ему голову. И они с Карломаном, плечом к плечу, заработали клинками против наемных убийц.       Те знали свое дело, и оба молодых человека получили уже по нескольку ран, к счастью, не очень опасных. Тем не менее, они продолжали драться. Великан с огромным мечом занес его над головой Карломана, но тот с головокружительной ловкостью перекатился у него под ногами, а железо с грохотом врезалось в колонны портика, снося сразу две. Крыша закачалась и посыпалась вниз, унося и остальные колонны. Карломан едва успел вытолкнуть Лоренцо из-под завала, а великан и один из людей были погребены под рухнувшей крышей.       Когда выбежали на улицу, обоим показалось, что все закончилось. Но вдруг Карломан, что-то заметив в темноте, пригнул Лоренцо голову. В следующий миг мимо со свистом пролетел нож. И только тут венетиец успел заметить стройную темную фигуру, стоявшую поодаль, на берегу канала. Девушка-убийца, сидхе с отравленными ножами?..       Карломан метнул ее нож обратно, и черная фигура с плеском исчезла в воде. Попал в нее нож или она сама нырнула, было не разобрать.       Только теперь двое, выстоявшие против целой банды, переглянулись в темноте, освещаемой лишь редкими масляными фонарями. И граф Кенабумский произнес фразу, которой тогда не понял сеньор Висконти: — Среди них были альвы — значит, Совет Бетморры не вмешается. Они не лучше и не хуже людей, среди них бывают разные…       Лоренцо тогда едва понимал, что ему говорят, думая лишь об одном: его спас человек, которого он хотел убить чужими руками!       К тому времени, как они, оба израненные, добрались до дворца герцога Розанцийского, где им немедля оказали помощь под руководством прекрасной Лукреции, успели поговорить откровенно и все выяснить. Но разве что-то значили былые недоразумения в сравнении с тем, что их объединила пролитая кровь? С того дна Лоренцо Висконти, подобно Ростиславу Моравскому, стал считать себя должником Карломана, хотя оба были обязаны друг другу жизнью.       Истинных причин попытки убийства Карломан никому не сообщал. Все решили, что покушались на него по политическим соображениям, противники сближения с Арвернией из Совета Лиги. Вскоре за тем его отозвали из Венетии, хотя он там успел многого добиться. Однако Королевский Совет решил поберечь жизнь талантливого молодого дипломата, тем более что его родные очень опасались за него.       С Лукрецией, родившей ему внебрачного ребенка, граф Кенабумский больше никогда не встречался. Зато Лоренцо с тех пор много раз бывал в Арвернии, выполняя государственные обязанности или просто навещая давнего друга. Ныне он находился в Дурокортере, как посол от Совета Лиги, причем с особыми поручениями — об этом говорил знак на золотом медальоне у него на груди.       На ристалище этим днем Лоренцо не было: он выполнял некое важное дело в одном из предместий Дурокортера, и вернулся, как раз чтобы увидеть процессию, несущую раненого. При виде печального шествия, да из расплывчатых слухов он решил, что Карломан убит, и вознамерился отомстить виновникам. Но встретил мрачного Дагоберта Старого Лиса, который сообщил, что произошло, и что пока еще есть надежда. У Лоренцо в голове не укладывалось, как мог король Арвернии поднять руку на своему майордома. Но пришлось этому поверить. Лоренцо истово молился за здравие Карломана, а затем пришел на Королевский Совет по приглашению Дагоберта.       Сейчас, стоя среди остальных послов, Лоренцо, стоило ему подумать об арвернском короле, как бы между прочим повернул на пальце кольцо с крупным рубином. В этом кольце он прятал яд. Для венетийца не могло быть ничего естественнее мести. И сейчас, встретившись взглядом с Ангерраном, он непринужденным жестом показал это кольцо, как бы предлагая. Он обещал сыну Карломана полную поддержку, если тот решит расквитаться за отца.       Но Ангерран, уловив его знак, сурово покачал головой. Ему самому в первые минуты после случившегося потребовались все силы, чтобы преодолеть гнев на своего венценосного кузена. Но он уже взял себя в руки. И ответил взглядом, означавшим: «Нет, отец был бы против этого. Король был безумен».       Рядом с венетийцем стоял посол Междугорья, граф Альбрехт Бёрнлендский. На этом человеке виконт задержал особенно пристальный взгляд, ибо предчувствовал, что с ним придется труднее всего.       Выглядел междугорский посол скорее настораживающе, чем располагающе. Высокого роста, сухощавый и жилистый, он обладал очень светлыми, почти белыми коротко стриженными волосами и ледяным взглядом бесцветных глаз. Кто взглянул бы в эти глаза — безошибочно определил бы: этот человек (если, конечно, Альбрехт Бёрнландский был только человеком), способен на все! Глаза у него поистине были змеиные, и язык немного раздвоен, тоже напоминая змеиный. Лицо — узкое, бледное. На скулах междугорца были начертаны загадочные северные руны.       Говорили, что мать Альбрехта была родом из Мидгарда Норландского, где занималась колдовством, и сына обучила тому же. Говорили, что Альбрехт убил в сражении своего старшего брата. Но вот что точно являлось правдой: он был берсерком, в бою в него вселялся дух войны и разрушения, придававший силу и ярость десятка человек. В такие минуты Альбрехта боялись даже свои. Врагов, в том числе пленных, он подавно не считал нужным щадить, хотя не находил в свирепости удовольствия как такового.       Вне войны он умел сдерживать свои страсти и был достаточно умен, коль скоро его удостоили звания посла. Альбрехт обладал даром слова, чтобы оправдывать свои неблаговидные поступки. Некогда он получил от своего отца, желавшего его проклясть, прощение за убийство брата. И сумел объяснить своему королю, зачем приказал на войне, во время долгого перехода, перебить множество пленных, что задерживали войско. Не говоря уж о победах графа Бёрнландского на рыцарских турнирах с помощью опасных приемов, не одобряемых участниками и судьями, но не запрещенных формально. Сколько раз Альбрехт произносил своим змеиным языком: «Я не нарушил правил турнира!»       Так, два года назад, на турнире в честь королевской свадьбы, он сильно оглушил и едва не сбросил с коня герцога Хродеберга, любовника королевы-матери. Та, едва не овдовев второй раз при тех же обстоятельствах, что и в первый, пришла в ужас и долго потом не могла успокоиться. Ярость Паучихи испугала бы каждого, но только не Альбрехта. Как бойца, его даже Карломан опасался и, сражаясь с ним, всегда был начеку.       Но на том турнире майордом основательно отомстил коварному междугорцу. Выступив, как обычно, под именем своего «кузена», Карломан быстро договорился с герцогом Гворемором через открытое забрало, что тот уступит ему победу. И, выйдя против Альберхта Бёрнландского, подпустил его ближе, ловя на обманный прием. При этом Карломан открыл щит со своим гербом и, наконец, пошел на смертельный риск, подняв забрало. Кто же не захочет одолеть таким образом знаменитого майордома Арвернии?!       Карломан не просчитался: когда копье междугорца, точно змея, метнулось к его шлему, сам он ударил в щит противника с такой силой, что тот размозжил Альбрехту руку, а потом еще нижним краем заехал ему по ребрам. Междугорец рухнул на песок, пытаясь подняться. Но и его удар все же не пропал напрасно. Древко его копья, сломавшись, рассекло Карломану лоб и скулы, так что, когда он снял шлем, лицо его было в крови. К счастью, глаза уцелели. — Я не нарушил правил турнира, — насмешливо произнес Карломан, спешиваясь и глядя залитыми кровью глазами на противника, что рычал от ярости и боли, пытаясь подняться.       Такой местью осталась удовлетворена даже королева-мать. Альбрехту пришлось долго проваляться в постели, залечивая переломы. Но, странное дело — именно этот случай внушил свирепому междугорцу даже уважение к своему победителю.       И сегодня, увидев, как Карломан, безоружный, уворачивался от меча разъяренного короля, Альбрехт не мог им не восхититься, поскольку умел ценить доблесть даже в своих врагах. Он был среди рыцарей, что несли раненого Карломана в замок, и одежда его обагрилась кровью раненого, так что пришлось ее сменить. И сейчас графу Бёрнландскому было жаль, что так произошло. Он сам бы с удовольствием поквитался с Карломаном на турнире за свои увечья, пусть и вполне зажившие. Но быть убитым собственным королем — такой судьбы тот определенно не заслуживал! Альбрехт сейчас надеялся, что приговор норн все же еще не вынесен, и что судьба готовит Карломану впрееди нечто иное, достойное великого воина и государственного деятеля.       Думал междугорец и об арвернском короле. Сам будучи берсерком, понимал его состояние. Что же тот должен был чувствовать, когда с глаз его упала красная пелена, и он узнал, что сразил мечом своего вернейшего соратника и опору престола, и к тому же близкого родича?! Самому Альбрехту было все же жаль убитого им брата. Но такова уж ярость берсерка, некогда подаренная богами как дар против Других Народов, вроде йотунов и троллей в Норланде, на родине матери Альбрехта. Ныне людям все реже приходится сражаться с подобными существами, и дар, некогда уравнивавший силы, теперь обращается против обычных людей.       Поглядев сейчас своими змеиными глазами на Ангеррана, готового начать Совет, Альбрехт видел в нем его отца. «Что ты задумал, Карломан?» — мысленно спросил он, даже не зная, что Ангерран выполняет на Совете волю своего отца. Но такова уж была репутация Карломана, что все верили в его способность влиять на события, даже находясь на смертном одре.       Таковы были четверо присутствующих на Совете послов, на которых Ангерран смотрел с особым вниманием.       С другой стороны стола, рядом с Дагобертом и Теодебертом, сидел жрец-законоговоритель, представлявший в Совете духовную власть. Его обязанность была следить, чтобы все решения Совета соответствовали законам богов и людей, удерживать власть имущих, чтобы они не нарушали веления судеб, принимать клятвы, если таковые имели место.       Нынешнего жреца-законоговорителя звали Турольд, и он был очень стар, настолько, что не только его заплетенные лентами волосы и длинная борода давно утратили свой цвет, но даже глаза его, некогда серые, теперь выцвели. И сам старик в белоснежном жреческом одеянии казался выбеленным, как перо лебедя. Турольд сидел, устремив куда-то вдаль взор, и размышлял…       Как жрец, посвященный в тайное, Турольд знал о Совете Бетморры и о том, кем был Карломан. И сейчас его беспокоило, что будет дальше. Причем беспокойство старого жреца шло с давних времен. Когда-то он возражал против захвата Дурокортера и гонений на Другие Народы, что учинил Хильдеберт Строитель. Ведь альвы — суть древние силы земли, а тому, кто враждует с землей, на которой живет, не знать добра! Но король его не слушал. И вот — другой король ведет Арвернию еще дальше по тропе безумия и гибели.       Сейчас, сидя на своем месте, Турольд выжидающе смотрел на Ангеррана. Своим видом жрец показывал, что все присутствующие заинтересованы в сохранении мира. И все же, у старого жреца было тяжкое предчувствие, что все это закончится плохо. Может быть, боги еще раз отведут беду, Карломан выживет, и Совет Бетморры не станет вмешиваться. Но все равно, не сейчас, так в будущем безумие короля и властолюбие его матери навлекут на Арвернию беду.       Но до тех пор, пока в полях родится пшеница, народ Арвернии может жить спокойно, не вовлекаясь в распри сильных мира сего. Пока есть надежда, что во главе Королевского Совета останется Карломан, и близ трона будут такие советники, как Ангерран, Дагоберт Старый Лис и Гуго де Кампани, — есть надежда, что страна сохранит мир как можно дольше.       Так размышлял почтенный Турольд, старейший в Совете. Жрецы, на которых сказывается милость богов, часто живут дольше простых людей. Сам он получил свое звание в один год с Риваллоном Сто Воронов, почти своим ровесником. Но Риваллон давно на почетном отдыхе, а он, жрец-законоговоритель, еще постарается сделать на Совете все, что от него будет зависеть.       Рядом с Турольдом неподвижно сидел, словно оцепенев, Теодеберт Миротворец. Он не отводил тяжелого взгляда от пустующего кресла майордома. Мысли его неотвязной вереницей вновь вернулись к пасынку, которого он любил так же сильно, как и своего родного сына Магнахара. Сядет ли Карломан еще когда-нибудь в это кресло? В эти минуты он боролся со смертью, а Женевьева сидела у его покоев и просила за него богов. Для себя Теодеберт все решил: он исполнит волю Карломана, до конца постарается оправдать свое звание Миротворца. Сколько от него зависит, он будет сдерживать неукротимый в ярости народ своей жены. Если все же случится худшее, он употребит все свое влияние на супругу, чтобы она, подняв клич обезумевшей матери, не подняла «детей богини Дану» против арвернов.       Замечая ищущий взгляд своего названого внука, Теодеберт, кроме того, затылком чувствовал, как глядит на него герцог Гворемор Ярость Бури, что ныне был приглашен на совет и стоял точно позади.       Герцог Земли Всадников мрачно возвышался за креслами сидящих Турольда, Дагоберта, Теодеберта. И он сейчас размышлял почти о том же, взирая на мужа королевы, чьи права признавал. Он решил ничего не предпринимать без приказаний Миротворца. Потому что знал, с какой охотой «дети богини Дану» откликнутся на призыв к восстанию, стоит лишь бросить искру на трут, чтобы все запылало. Он хорошо знал, как поднимаются восстания, и знал, как, после краткого успеха, арверны топят их в крови. От природы воинственный и горячий, Гворемор научился быть осторожным. Если бы «дети богини Дану» могли быстро добиться свободы, с какой радостью он повел бы в бой свои отряды! Но силы были неравны. Освобождение — как дерево, которому суждено расти много лет, прежде чем оно принесет плоды. А до тех пор, как они созреют, худой мир лучше доброй ссоры. Если арверны одолеют их, как не раз бывало встарь, прольются реки крови, и особождение только замедлится на долгие годы. А ведь гибель, пусть даже такая страшная, всего одного человека, хоть и сына королевы, не заслуживает гибели тех, кто поднимется по зову скорбящей матери.       Недаром у «детей богини Дану» издавна идет обычай: в случае убийства, что произошло случайно или по ошибке, убийца после принесения искупительных жертв заступал на место убитого, переходил в его клан или отдавал туда своего старшего сына. Этот обычай позволял избежать кровной мести. Но то — между своими. Когда арвернский король без всяких причин едва не убивает сына королевы Армориканской, хуже этого для «детей богини Дану» не придумаешь.       Думал Гворемор и о своих сыновьях, ибо слышал их разговор, находясь в соседних покоях. Гарбориан мечтает о восстании, грезит подвигами, о которых станут петь барды. Что ж, в его годы и он бы думал так же. Хорошо хоть, Мундеррих оказался мудрее своего брата! Но тех, кто думает сейчас, как его старший сын, еще много в землях Арморики. И Гворемор хотел, чтобы эти люди оставались живыми.       На его памяти соплеменники несколько раз поднимали восстания против арвернов. Но все это были мелкие распри, начатые под влиянием фанатичных друидов или по причине личных обид. Стараниями графа Кенабумского, арверны карали за непокорность только настоящих мятежников, им было запрещено трогать непричастных. Но в случае всенародного восстания пощады не будет никому.       Поэтому Гворемор так хотел, чтобы Карломан выжил. С его жизнью у них остается надежда.       И герцог Земли Всадников выразительно поглядел на виконта Ангеррана, которому искренне сочувствовал из-за его отца. «Пока жив Карломан — мы с вами, чтим наш договор. Он один своим происхождением и собственными дарованиями объединил наши народы, как связующая ось. Но, если его не станет — не обессудь, наш гордый народ ничем больше вам не обязан, ибо ваш король запятнал свое имя. Тогда мы в едином порыве поднимемся против вас, потомков завоевателей».       Замыкая круг, Ангерран вновь обернулся взором к своему деду, Дагоберту Старому Лису. Между тем, в зал вошли еще несколько человек. Двое из них были писцы, служившие в канцелярии. Один из них встал у отдельного высокого стола, специально служившего для этой цели, аккуратно разложил пергаменты, перо и чернильницу, готовясь протоколировать Совет. Второй же держал на подносе запечатанные свитки. Не доходя до кресла майордома, остановился, ожидая, когда его позовут. Ангерран узнал грамоты, что по воле его отца предназначались четверым иноземным послам, и еще другие, ожидавшие своего часа.       Больше ждать было нельзя, и виконт еще раз обменялся взглядами со своим дедом, а затем выразительно взглянул на Гворемора. Было еще одно очень важное дело, которое требовалось решить на Совете, от него многое зависело…       Гворемор в ответ пожал плечами. Он знал, что одно из писем, ныне лежащих на подносе, написано его супругой, по просьбе майордома Арвернии. Но вот на самое главное, что касалось молодой королевы, времени, кажется, уже не хватит. Сейчас счет идет на часы, если не на минуты.       Ангерран снова обратил взор к деду, и тот кивнул: «Пора!»

***