13.2 Калейдоскоп
30 октября 2022 г., 23:26
***
Король Хильдеберт стоял в одиночестве под каменными сводами дворцового святилища, около изваяния Циу, бога справедливой войны. Он слушал торжественные песнопения жрецов, собравшихся возле алтаря, на котором догорали останки быка, принесенного в жертву во здравие майордома Арвернии. Дым и чад порой совсем скрывали их фигуры, движущиеся слаженно, точно в военном танце. Король знал, что в этом время самые опытные лекари и жрецы-целители колдуют над раненым Карломаном, пытаясь спасти его жизнь. Пока они спасают тело, врачеватели душ просят богов не забирать графа Кенабумского в Вальхаллу, оставить среди живых людей. Во все святилища Арвернии, в каждый город разослали вестников, чтобы по всей стране молили богов о спасении майордома. Это распоряжение отдал Ангерран, занявший место своего отца во главе Королевского Совета. Сам же король, когда ему сообщили, лишь поспешно закивал головой, подтверждая приказ, когда подписал назначение своего кузена на должность майордома. Временно, как было указано. По-настоящему его волновало лишь тяжкое, как мраморная плита, осознание своей вины. Внутри у него все выло от нестерпимой боли, словно там ворочалось, раздирая все когтистыми лапами, чушуйчатое чудище, и его сердце сочилось кровью, обугливалось, обожженное ядом. Поглощенный своими чувствами, король глубоко вонзил ногти в ладони, но даже не почувствовал боли. Его сковало страхом. Неужели история повторяется?! Почему он обречен убивать тех, кто ему дорог?! Он так боялся, что это случится с Кримхильдой, а произошло с Карломаном, братом его отца, которого он любил и уважал, который был так полезен для Арвернии! За что ему, Хильдеберту, столь злосчастная судьба?.. Стоя перед изваянием Циу, охваченный скорбью и отчаянием король с трудом заставил себя поднять глаза на суровый каменный лик. Бог войны стоял, как и полагалось, в полном боевом облачении, со шлемом на голове, с мечом в левой руке. Правая рука у него отсутствовала. Над головой изваяния висела волчья шкура, в знак того, что благодаря самопожертвованию Циу, чудовищный волк все-таки скован до конца времен, а когда вырвется во всей своей свирепости — и там на него найдется управа. Глаза бога были искусно выточены из янтаря, и в блеске пламени на алтаре они разгорелись гневом. Во всяком случае, так видел Хильдеберт. Но разве он заслужил от Небесных Владык чего-то иного? Протянув руки ладонями вверх, как проситель, он стал молиться про себя: «Прошу тебя, Циу Защитник: спаси моего дядю! Убеди норн изменить их приговор, пошли Эйр Врачевательницу к его ложу! Если надо — покарай меня. Я понимаю, что поступил не совсем справедливо… нет, чудовищно несправедливо и жестоко! Я приму любое наказание Небес. Но сохрани жизнь майордому Арвернии, своему верному слуге!..» Так молил король Арвернии, но утешения не получал. Тот светлий миг во время молитвы, как бывает, когда между вопрошающим и благодетельным богом протягивается незримая нить, и на душе становится светлее, никак не приходил…***
Тем временем, в покои герцога Земли Всадников и его супруги, вошли два рыжеволосых мальчика. Сыновья Гворемора, Гарбориан и Мундеррих. Старший брат поддерживал ковыляющего младшего, только что с трудом одолевшего крутую лестницу. Войдя в покои, Мундеррих упал в кресло. Он был бледен и немного испуган только что случившейся трагедией. Перед глазами мальчика неотступно стояло: вот разъяренный король рубит мечом, словно обезумев… вот граф Кенабумский замер на месте, истекая кровью, а затем медленно упал замертво. Ничего ужаснее Мундеррих не мог представить за всю свою двенадцатилетнюю жизнь. Зато его старший законный брат был оживлен и даже весел. Глаза его блестели, ноздри раздувались. Он прыгнул на подлокотник своего кресла и уселся на него верхом, как на коня. — Ты понимаешь, какой сегодня великий день? Скоро наши кланы завоюют себе свободу! — воскликнул он, скаля зубы. — Королева Гвиневера захочет отомстить за своего сына, и все «дети богини Дану» встанут под ее знамена! И наш отец поведет войско! И мы вместе с ним!.. Королевой Гвиневерой «дети богини Дану» именовали Женевьеву Армориканскую, потому что таково и было ее настоящее имя, не искаженное арвернами. Речи Гарбориана в другое время были бы признаны изменническими. Но ныне, увидев, что натворил арвернский король, среди его вассалов многие стали мечтать о восстании. Сам же старший сын Гворемора со всем пылом юности грезил подвигами, в своем воображении рисуя картины, достойные песен величайших бардов. Вот в священном круге из стоячих камней воздвигнут погребальный костер. На нем возлежит тело Карломана Кенабумского. Вокруг собрались все кланы, воинов много, как звезд на небе. Друиды поют погребальный плач по доблестному и мудрому вождю, который был их родичем по матери и, кроме того, столько сделал для их блага в Совете Арвернии. Выходит женщина с седыми распущенными волосами и, дрогнувшими губами произнеся последнее прощание, зажигает погребальный костер своего сына. Пламя возносится к небу. И в тот же миг все воины кланов, сколько их есть, вскидывают мечи вверх и все вместе яростно выкрикивают клятву мести… А вот уже мчатся в бой яростные «дети богини Дану». Их кони несутся лавиной, воины кланов не ведают страха. И перед их натиском пятятся, бегут трусливые арверны с их бесчестным королем. Их битвы станут тысячи лет спустя воспевать барды и филиды. Гарбориан видел, словно воочию, как его отец неистово ведет воинов в бой, и сам сражался бок о бок с ним, тоже скакал в бой наравне со старшими воинами и разил врага, как взрослый, со всем мужеством четырнадцати лет, и сам одолевал безумного короля Хильдеберта, убийцу майордома Карломана. И вот нет больше власти арвернов, и как в былые времена, весь здешний край от края до края принадлежит одним лишь «детям богини Дану»! Все это он поведал брату в едином порыве воодушевления, захлебываясь словами. А затем воскликнул, хлопнув брата по плечу: — Мы сбросим оковы! — и, вспомнив боевой клич своих предков, горделиво произнес: — Лучше умереть свободными, чем жить рабами! Меня отец возьмет на войну, и тебя, наверное, тоже. Младший брат закусил губу: ему опять вспомнилась кровь Карломана на песке. Кроме того, он не был уверен, что сможет отличиться на войне, со своей ногой-то. К тому же, вполне возможно, что ничего из этого не сбудется, если граф Кенабумский останется жить. И мальчик возразил, вспомнив, что говорили о войне при дворе королевы Кримхильды: — Дорогой ценой нашим сородичам придется заплатить за свою свободу! А, если они не смогут победить, станет только хуже. Гарбориан не мог понять миролюбия брата. Он в мечтах уже видел себя на боевом коне, рядом с отцом. И махнул рукой: — А, ты еще слишком мал, чтобы понимать! И к тому же… — тут он осекся: родители запрещали ему напоминать Мундерриху о его хромоте. Но младший брат и так уловил намек, и нахмурился, не желая больше разговаривать. Гарбориан отошел к окну и поглядел во двор. Увидел, как под самыми окнами замка спорят две группы воинов. Одни были «детьми богини Дану», из клана его отца и из Брокилиена, другие — арверны. Ссора пока что была лишь словесной, но судя по тому, как накалялась обстановка, могла дойти до потасовки. — А ну, подвиньтесь отсюда, рыжие лошадники! — гордо потребовал один из арвернов. — Вы не у себя дома! Здесь наша столица, наш Дурокортер! Послышался дружный ропот «детей богини Дану». — Мы здесь будем стоять, пока не узнаем, останется жив сын нашей королевы или умрет от рук вашего неблагодарного короля! — был их ответ. Эти слова явно задели арвернов, и они стали наступать, сыпля оскорблениями. Но ссоре не суждено было разгореться, потому что в этот миг появился отряд дворцовой стражи, более многочисленный, чем обычно обходили замок. Стражники вклинились между спорщиками, развели их в разные стороны. — Ступайте все по своим комнатам! По приказу коннетабля, за драку будем сажать в темницу на две седьмицы! — проворчал начальник стражи, и, проследив, как те и другие расходятся в разные стороны, проворчал: — Не зря Старый Лис выставил усиленную стражу! Это маленькое происшествие показывало, насколько накаляется обстановка в королевском замке…***
В зале Королевских Советов все было готово для совещания. Глубокие кресла стояли вокруг длинного стола из букового дерева. По стенам развешаны были знамена, гербы Арвернии и ее вассалов, начертания королевства и сопредельных земель, наиболее точные в мире. Шаги троих человек, гулко стучащие по каменным плитам, слышались Ангеррану как стук гвоздей, вколачиваемых в крышку гроба. Сын майордома остановился у отцовского кресла во главе стола и помедлил. Трудно ему будет в него сесть! Казалось, что, приняв отцовские обязанности, он отрежет для своего отца обратный путь. Но он должен прямо сейчас возглавить Королевский Совет… Его дед по матери, Дагоберт, остановился возле внука и ласково взял за руку, внимательно взглянул ему в глаза. Лицо коннетабля осунулось и враз постарело. В глазах, когда они встретились со взором внука, предательски поблескивали слезы. Нет ничего хуже неизвестности. Старик с нетерпением ждал известий… Каких бы то ни было! Теодеберт, стоявший поодаль, словно окаменел и ушел в себя, переживая горе. Каждый по-своему справляется со своими чувствами. Сын Карломана провел ладонью по резной спинке кресла. Едва сдержал тяжкий вздох. Отцу он сейчас ничем не может помочь. Значит, надо выполнить его распоряжения, как он хотел. Насколько бы ни было трудно… Не глядя на дедушек, он проговорил, уставившись взглядом в никуда: — Отец… Отец мой перед тем… как это случилось… в общем, он передал мне не только свои полномочия, но и дал указания, что надлежит нам вместе предпринять… Знайте, все, что я делаю, делается по его воле. У его дедушек при этих словах отлегло от сердца. Дагоберт понимающе кивнул. Карломан всегда был предусмотрителен, он позаботился обо всем, даже если случится так, что дальнейшая жизнь пойдет без него… Теодеберт Миротворец глубоко вздохнул. Стало быть, войны не будет! И он сумеет удержать в шатком равновесии кланы «детей богини Дану» и Арвернию. Но и мира, наверное, не будет еще долго…***
На опушке леса, лежащего близ одной из многочисленных арвернских деревень, показался матерый волк, огромный широкогрудый самец с лобастой головой и мощными челюстями, способными вмиг перехватить горло оленю. Втянул чуткими ноздрями дым от людских очагов. Навострил уши, прислушиваясь к голосам людей, о чем-то бойко толковавших, собравшись на окраине. Люди — среди них были разные, большие и малые, в штанах и в платьях, — говорили все вместе, перебивая друг друга, размахивали руками. В лесу ни одно живое существо так не суетится, как эти двуногие. Спустившись со своей стаей с пригорка, волк издал еле слышное ворчание, приказывая остальным ждать его здесь. Его сородичи поняли приказ вожака и затаились среди подлеска, как лесные духи. А вожак, припав к земле, пополз на полусогнутых лапах через пшеничное поле, в сторону людей. Он должен был сам разведать, о чем столько кричат люди, что они задумали. Уж не хотят ли, не приведи Отец Кернунас, устраивать облаву на волков? Летом, когда у волчиц маленькие детеныши?! Или не на волков, а на Других, прежних хозяев этой земли, до того, как боги создали людей? Тоже не лучше! И вожак волчьей стаи подобрался под прикрытием высоких колосьев к спорившим людям, залег всего в нескольких шагах от деревенской околицы, так что никто и не подозревал о его присутствии, а он видел и слышал все. Оказывается, они обсуждали какие-то вести, что дошли из главного человеческого селения, построенного из камня. Люди казались расстроенными и сердитыми, как стая ворон под дождем. — Неужто вправду король убил или ранил своего майордома? — качал головой один из селян. — Да, клянусь Эпоной, богиней лошадей! — заверил его другой. — Я сам сегодня ездил в Дурокортер на конскую ярмарку, а потом заглянул с приятелями на ристалище, и видел, как все было. Король взбесился, как пес, только что пена изо рта не шла. Он учинил резню, а майордом закрыл своим телом его жертву. Надеялся, видно, что на родного-то дядю рука не поднимется. А король все равно и его мечом ударил! Теперь, говорят, он умирает… — Это точно, что граф Кенабумский при смерти! Бедная его жена… — всхлипнула какая-то женщина. — Горе нам будет при таком короле!.. — вполголоса роптали сразу несколько человек. — Это все дело рук Паучихи! По слухам, она уже многих могущественных людей при дворе погубила, кого ядом, кого чужим оружием. А ныне ей не понравилось, что майордом устроил брак ее сына с королевой Кримхильдой. Так беседовали селяне, до которых доходили, пусть и в искаженном виде, придворные слухи. — А все же жаль графа Кенабумского! — заметил деревенский староста. — Он не позволял с нас брать податей больше, чем мы можем заплатить, помнил, что селяне тоже живой народ. Не было ни одного человека, который бы с этим не согласился. Даже угрюмый старик-пчеловод, живущий в сторожке на окраине совершенно один, проговорил: — У меня два сына погибли, сражаясь под началом Карломана Кенабумского. Но я все равно ему зла не желаю. Если бы не он, верно, погибло бы еще больше наших ребят. Пусть боги сохранят ему жизнь! И эти слова поддержали прочие селяне. А волк уже узнал все, что было надо ему и другим. Так же неслышно он скрылся со своей стаей в лесу. И там, вернувшись на вершину поросшей лесом горы, он поднял голову и громко завыл, передавая зловещую весть тем, кто ее поймет. Его разноголосо поддержала и вся стая: холостые волчицы, меньшие и более слабые волки, переярки. Люди в деревне лишь встревожились, услышав волчий вой, побежали прятать свои семьи, загонять скот, и сами плотно закрывались в домах. Они не могли различить слова в этом диком зверином вое. Но вдалеке, за несколько миль, отозвался другой волк, и в свою очередь поспешил передать весть сородичам в соседнем лесу. Таким образом, не прошло и одной ночи, как все волки Арвернии знали, что король едва не убил своего верного майордома. А вместе с волками узнали и их старшие сородичи, которых эта весть касалась близко.***
В Зале Королевских Советов готовились к будущему совещанию. Но Ангерран так и не заставил себя сесть в кресло своего отца, во главе стола. Он остался стоять, до боли сжимая руками потемневшую дубовую спинку кресла. Но прежде того велел отворить окно. Ему казалось, что иначе он просто задохнется здесь. И теперь невидящим взглядом смотрел туда, где полуденный ветер качал верхушки деревьев в саду. Стоял жаркий день первого летнего месяца, и набравшее силу солнце нещадно палило. Но вот подул ветер, и зал наполнился прохладной свежестью. Однако он был недостаточно силен, чтобы шевельнуть висевшие на стенах гобелены, они остались неподвижны. Во внутреннем дворе, куда выходило окно, толпилось много людей. Их гомон, резкий, разноголосый, разом ударил по ушам. Там были разные голоса: требовательные, угрожающие, плачущие, яростные, сливающиеся в один неразборчивый гул. Судя по говору, там толпились и арверны, и «дети богини Дану», и другие гости дурокортерского двора. И, если бы не усиленные караулы, выставленном Дагобертом, — неизвестно, до чего могло бы между ними дойти. Но коннетабль позаботился о сохранении порядка, как хотел Карломан. Ангерран кивнул в такт своим мыслям. Он был взрослым мужчиной, присутствовал вместе с отцом при многих совещаниях, и знал, что обязан делать. Поэтому он прилагал все усилия, чтобы оставаться там, где ему должно быть. Иначе его место было бы возле убитой горем матери и младшего брата. Или он мог бы ворваться в покои к отцу и потребовать у лекарей ответа, что с ним — и любой ответ был был стократ легче неизвестности, от которой впору сойти с ума. Или поддаться чувству мести и призвать самого короля к ответу… Но нет, отец бы не одобрил. Королевский Совет объявит, что ранение майордома — несчастный случай. Хотя как можно скрыть то, что видели столько людей?! Ангерран вновь судорожно сглотнул. Совсем не зря его дед Дагоберт принял меры для охраны порядка в замке и в городе, это помогает сохранить мир между представителями разных народов, собравшимися в Дурокортере. На какое-то время удастся избежать междоусобиц. Но навсегда ли? Самое главное, этого времени должно хватить, чтобы восстание не произошло сразу же, в эти роковые часы. Вскоре те, кто призван спасти жизнь его отца, смогут сказать определенно о его грядущей судьбе. Вскоре ответ будет известен. И, если так случится, то колокол на главной башне замка сразу же прозвонит набат. И лучше услышать его сразу, чем прислушиваться постоянно, не ударит ли роковой звон. Еще и с этой целью Ангерран велел открыть окно, хоть даже самому себе не признался бы. Если так случится… Он буквально услышал, как истошно закричит мать, когда рыцари внесут гроб, накрытый знаменем с коронованным волком в королевский склеп под святилищем, как жрецы будут молиться во всех святилищах, чтобы душа Карломана Кенабумского поднялась в Вальхаллу по Радужному Мосту. А затем вспыхнет пламя междоусобной войны и сметет всех, правых и виноватых… Нет, нет! Ангерран замотал головой, пытаясь выкинуть неотвязные мысли. Отец должен жить, он всегда был сильным! Даже если останется без руки, как сам Доблестный Циу — он все еще будет майордомом Арвернии, могучим и мудрым. Пусть смилостивятся Небеса, и они не услышат набата, пусть лекари объявят, что его отец останется жив! Тогда и Арверния будет жить. Тем временем в зал постепенно входили участники Совета. Ангерран встретился взглядом со своим дедом по матери, Дагобертом. Тот так и не садился на свое место, а остался стоять за пустым креслом, тоже напряженно прислушиваясь. Взгляд деда выражал полную поддержку внуку, говорил без слов: «Мы все сделаем, как велел Карломан. Сила Арвернии не пошатнется сегодня». Дальше за столом прямо и чинно сидел другой его дед, Теодеберт. Он представлял в Совете Арморику, владения своей жены. И сейчас, прислушиваясь к голосам во дворе, наверное, вновь неотвязно думал, что будет с Женевьевой, если она лишится и второго сына. И на что все-таки способны пылкие «дети богини Дану»… Услышав в дверях чьи-то шаги, Теодеберт даже не поглядел туда. Он не сводил пристального взора с пустующего кресла майордома, так и не занятого Ангерраном. И с болью в душе думал о том, сядет ли его названый сын в это кресло когда-нибудь еще. Против обыкновения, он даже не поднялся из-за стола, когда в зал вошла женщина. Герцогиня Матильда Окситанская под руку со своим отцом, графом Гуго де Кампани, канцлером Арвернии. Матильда представляла в Королевском Совете герцогство Окситанское, поскольку ее муж, герцог, отсутствовал. Дагоберт, стоявший рядом с сыном, так похожим на своего отца, коротким кивком приветствовал вошедших. На мгновение он встретился взглядом с Матильдой, бледной как полотно. Поняв, о чем ей хотелось бы спросить, нахмурился в ответ и тяжело вздохнул. Воистину, нет ничего хуже неизвестности… Матильда, как и все, была убита горем. Даже не пыталась скрыть покрасневших глаз, неопровержимо доказывающих, что она плакала все это время, когда увидела Карломана раненым. В глухом темном платье, с самой простой прической, она ничем не напоминала надменную ироничную красавицу, какой была всего несколько часов назад. Казалось, что Матильда просто отказалась скрывать свои чувства, чему столь виртуозно была обучена при Дурокортерском и Окситанском дворе. Все и так знали, насколько ей дорог Карломан, так какое значение еще имели эти жалкие правила приличия? Она почти с таким же вниманием, как и Ангерран, прислушивалась: не ударит ли на башне набатный колокол?! Ее мысли были возле наглухо запертых покоев, где лекари колдовали над раненым Карломаном. Ей, в отличие от Альпаиды, нельзя даже приблизится, постоять за закрытой дверью… Отец Матильды, канцлер, усадив дочь за стол, сам чинно сел по левую руку от пустующего кресла майордома. Это было его место, как третьего человека в Королевском Совете, после майордома и коннетабля. Время тянулось медленно. Судя по движению солнца, с момента трагедии на ристалище миновало каких-то два часа. А всем казалось, что прошло неимоверно много времени, целые годы тоски, печали, неизвестности…***
А тем временем, в покоях графа Кенабумского, за плотно закрытыми дверями и окнами, королевские хирурги и жрецы-целители заботились о раненом майордоме. Его состояние потребовало от них проявить все их умения, соединить все силы и знания. Но теперь они закончили самый трудный этап. Удалили из раны осколки костей, промыли ее ключевой водой и настоями лечебных трав, останавливающих кровь. Руку тщательно закрепили, чтобы она не сдвигалась ни на волосок — тогда кость еще сможет срастись. Сейчас лекари сшивали шелковой нитью мышцы и кожу вдоль разреза. После этого можно будет считать, что самое главное сделано, и надо будет подождать. Сейчас в покоях был беспорядок. Со стола сбросили все, что там лежало: книги, пергаменты и другие вещи майордома, и все это лежало теперь на полу, никто не удосужился поднять. На стульях вокруг валялись окровавленные повязки, инструменты зловещего вида, емкости с розовой от крови водой. Лежащий без чувств на столе Карломан был обнажен до пояса. Под голову был подложен плащ. Грудь раненого чуть заметно поднималась и опускалась, и только это указывало, что он еще жив. Мертвенно-бледное лицо заострилось, посиневшие губы сведены судорогой боли, от густых черных ресниц под запавшими глазами лежали тени. И, хотя в покоях было по-настоящему жарко, кожа раненого оставалась ледяной на ощупь. Вокруг раненого были разложены лечебные амулеты из храма Эйр и другие, что передала для своего сына Женевьева Армориканская. Эти амулеты испускали бело-золотистый свет, похожий на солнечный, только более яркий. От них исходили лучи, переплетались между собой, так что каждый амулет был связан со всеми остальными, как звезды в созвездии, образуя сложные фигуры. И светящиеся лучи окутывали все тело лежащего, будто кокон, согревали его растерзанную, обескровленную плоть. Вокруг поврежденного плеча и руки они сплетались особенно густо, горели сильнее всего, проникали под кожу, поддерживая в раненом жизненную силу. Красивое зрелище — работа многих целительных оберегов в полную силу, только лучше бы никому такого не видеть. Правильно заговоренные знающим жрецом или чародеем, обереги могли излечивать тяжелые раны и болезни, на какое-то время поддерживать жизнь даже в умирающем. Но заговорить их и правильно с ними обращаться могли немногие, и потому амулеты применяли только в самых важных случаях. Таких, как ранение майордома Арвернии. Карломан лежал неподвижно, укрытый сетью из золотистых лучей. За все время он не приходил в себя, но и боли, казалось, не чувствовал сквозь беспамятство, словно бы пребывал совсем не здесь. Наконец, лекарь закончил зашивать рану и, отстранившись, внимательно поглядел на пациента. Несмотря на огромную, почти предельную потерю крови, раненый был еще жив, сердце его билось, пусть слабо, но размеренно. Значит, если рана не воспалится, можно надеяться, что граф Кенабумский останется жить. И даже руку ему, возможно, удастся сохранить. Такая рана, с большой долей вероятности, погубила бы человека послабее, но для Карломана, графа Кенабумского, надежда оставалась всегда. На побледневшей сейчас, в обычное время смуглой коже майордома заметны были следы от былых ран, боевых и турнирных. Карломан никогда не выбирал слабых противников и не скрывался за чужими спинами в опасный час. Готов был, если потребуется, рисковать своей жизнью так же, как и жизнями своих воинов. Поэтому вражеское оружие не раз пятнало его тело, стройное и крепкое, какому могли бы позавидовать и мужчины гораздо моложе Карломана. Но и былые раны не смогли ни повредить его здоровью, ни изуродовать. Они затягивались почти бесследно. Там, где у другого человека остались бы от таких ран огромные рубцы на всю жизнь, у Карломана обходилось изящными шрамами. Лекарь, что закончил сшивать рану, обратил внимание на длинный тонкий шрам на боку графа. Эту рану ему довелось лечить шесть лет назад, во время войны с Нибелунгией, и тогда она выглядела ужасно, а вот, зажила почти без следа! Значит, можно надеяться, что майордом справится и с этой. Другие лекари, осматривая пациента, тоже переглядывались со знанием дела, но до поры молчали. Похоже было, что граф Кенабумский вправду обладает телесными свойствами, каких нет у других людей. Его тело само восстанавливает себя, а их помощь и лечебные обереги, пусть и далеко не лишние, играют вспомогательную роль, ускоряют заживление ран. Как будто, прямо сейчас, покоясь в глубоком сне, он получает откуда-то через невидимый кровоток дополнительную жизненную силу. Те из лекарей, кому доводилось прежде лечить Карломана, замечали у него такое состояние и раньше. А когда он очнется, рана начнет заживать гораздо быстрее, чем это происходит у других людей. Даже такая тяжелая, как эта. Склонившиеся сейчас над ложем раненого майордома многозначительно переглядывались между собой. Быть может, у кого-то из них были свои догадки на сей счет. Но никто не решился нарушить молчание. Во-первых, ни лекарям, ни жрецам не полагается произносить лишних слов возле больного. После только что приложенных усилий им не так-то просто было заговорить, как ни в чем не бывало. А во-вторых, все они были серьезными людьми, им не пристало попросту высказывать ничем не подтвержденные догадки. Тем более — об одном из первых лиц государства, о Почти Короле. Но, если бы хоть один из присутствующих владел даром ясновидения, то увидел бы над лежащим в беспамятстве Карломаном призрачный силуэт черного волка с такими же изумрудными глазами, как у него. Волк стоял, напружинив все четыре лапы, приоткрыв пасть, чуть поводя чуткими ушами. Связанный незримой пуповиной со своим вторым, человеческим «я», он передавал ему избыток жизненной силы. Когда будет достаточно, человек придет в себя, а волк будет отдыхать.***
В покоях принцессы Бертрады творилась суета. Ее статс-дама и три юных фрейлины бегали в разные стороны, приносили чаши с успокаивающими лекарствами, вееры, флаконы с душистыми маслами. Они склонялись над принцессой, навзничь лежавшей на постели и время от времени всхлипывающей, повернув лицо к кружевной подушке. Бертрада не могла успокоиться с того момента, как ее, испуганную тем, что произошло на ристалище, привели в замок. Сперва она еще держалась, но оставшись в окружении близких людей, совсем пала духом. От веселой, беспечной принцессы ничего не осталось. Когда она отворачивалась от всех, ее спина, обтянутая изящным, но сейчас измявшимся платьем, вздрагивала от сдерживаемых рыданий. Волосы выбились из роскошной прически. — К-как он мог… король… ранить Рыцаря Дикой Розы… поднять руку на… родного дядю? — снова всхлипнула шварцвальская принцесса. — Это у-ужасно-о… Не хочу… жить здесь… Хочу домой! Там все так хорошо, все добрые, веселые. Я так обрадуюсь, когда поцелую дедушку и всех родных!.. Как только здесь живет Кримхильда?! И что будет дальше с нами всеми? — Ну, госпожа моя, так не годится: хочу — не хочу, — с мягкой укоризной произнесла Гедвига, статс-дама принцессы, расплетая ее волосы. — Твой дед договорился о твоем браке с принцем Хильпериком, и ты уже не можешь уехать, не нанеся Арвернскому двору оскорбления… Да и не следует тебе так убиваться. Король, конечно… ладно, тут ничего не скажешь, пусть Небо рассудит его. Но ведь с ним-то не тебе жить, а твоей кузине, королеве Кримхильде. А твой жених совсем другой, ты же сама говорила, как он обходителен и мил… Но Бертрада была сейчас недоступна никаким утешениям. — Ничего не хочу, никакого замужества! — всхлипывала она. — Как это ужасно! Безумие, ненависть, кровь… Я не думала, что может быть так страшно… Госпожа Гедвига строго оглянулась на растерянных фрейлин. — Фредегонда, где успокаивающее питье? Гертруда, Аделинда, а вы зажгите в курильнице душистые травы с розовым маслом. И расстегните принцессе пояс. Фрейлины кинулись исполнять приказ. У Аделинды тоже были сегодня заплаканы глаза, да и всех их — кого больше, кого меньше — потрясло случившееся. Наконец, Фредегонда поднесла принцессе кубок с успокоительным отваром. Дав ей пить, проговорила: — Успокойся, милая кузина! Тебе следует быть сильной, хотя бы ради нашей Кримхильды. Вспомни, она назвала тебя сестрой, радовалась, что ты будешь с ней рядом. Вы будете друг другу поддержкой и опорой. И я с вами. Только сейчас выпей это и отдохни. Бертрада глотала успокоительное с трудом, зубы ее стучали о край кубка. Но все же отвар сделал свое дело. Вскоре она перестала всхлипывать и, наконец, уснула. Спустя некоторое время Фредегонда вышла из покоев принцессы в сад. Никто не заметил ее исчезновения, поскольку госпожа Гедвига с девушками обсуждали случившееся. Фредегонде, в отличие от них, необходимо было обо всем подумать в одиночестве. И она задумчиво прошлась по дорожке в саду, том самом, где она подслушала разговор двух королев. Внучку вейлы тоже в первый миг ужаснула сцена на ристалище, ранение Карломана… Но она почувствовала, что он будет жить, и быстро успокоилась. И теперь ее даже раздражала истерика Бертрады. Ведь она знала, что та плачет вовсе не о Гизельхере и не о майордоме, которых едва знала. Она плачет о себе, о том, что жизнь, показавшаяся ей красивой сказкой, обернулась кошмаром. Ничего, скоро жизнь войдет в обычную колею, принц Хильперик немножко поухаживает за своей невестой, — и она забудет обо всем, станет смеяться и плясать. Или эта Аделинда — от чего она расстроилась больше: оттого что милый ей Рыцарь Дикой Розы тоже был ранен, или оттого что даже под мечом ревнивого короля он прославлял королеву Кримхильду? Фредегонде такие заботы казались ужасно глупыми. Гуляя по саду, внучка вейлы искала свою ласточку. Ведь та никогда не улетала далеко от нее. Хотя теперь девушка уже не была уверена, что это только ее ласточка. Ведь ее понимал и Карломан Кенабумский, и та пожилая красивая женщина, его мать. Поразмыслив надо всем, что видела, Фредегонда поняла, что именно эта женщина, с такими же глазами, как у ее сына, послала птицу ему на выручку. Она видела воочию, как ласточка, едва не разбиваясь о железо доспехов, мечется перед лицом взбешенного короля… На миг Фредегонда почувствовала ревность. Она спасла свою ласточку от сокола, лечила ее, вернула ей свободу — а та делит свою преданность с другими людьми! Да и принадлежит ли она вообще кому-то, кроме Сил Небесных, пославших ее? Ведь это их вестницей была ласточка, когда предупреждала тех, кто ее слышал, о будущих событиях. Подняв глаза к небу, Фредегонда увидела ее. Ласточка порхала возле большого окна на третьем этаже Круглой башни. Девушка догадалась, что там находятся покои графа Кенабумского. И внезапно у внучки вейлы стало легче на душе. Пусть маленькая вестница богов сейчас летает там, где она нужна. Раз ласточка летает — значит, есть надежда. Значит, Карломан непременно выживет. Быть может, и он сквозь забытье чувствует, что ласточка рядом? И тогда он непременно будет здоров, и она, Фредегонда, станет его ученицей. Уж она непременно добьется, чтобы он ее принял! Пока же — она теперь будет знать, куда смотреть, прося у богов исцеления для графа Кенабумского. А ласточка все равно вернется к своей спасительнице, где бы ни летала. Не променяет Фредегонду ни на кого. Улыбнувшись, девушка смотрела, как ее птичка, подлетев к самому окну, зависла возле карниза и уцепилась лапками за незаметные отсюда трещины в каменной стене, пробежала быстро-быстро по ее отвесной поверхности, как возле гнезда. Можно было поклясться, что она заглядывает в окно. Насмотревшись вдоволь, ласточка коротко вскрикнула и опять принялась порхать возле закрытого окна. Фредегонде послышалась радость в этом возгласе ласточки.***
