14.2 Материнские Сердца
5 ноября 2022 г., 18:31
***
В те же часы, когда Женевьева терзалась неизвестностью у дверей своего сына, Бересвинда Адуатукийская столь же напряженно размышляла у себя в покоях. Обиталище королевы-матери было устроено строго. Стены и пол облицованы черно-белой плиткой, как огромная доска для игры в тавлеи. Самым заметным предметом мебели был ореховый комод с сотней ящичков и дверец, что запирались на ключи, которые королева-мать всегда носила на поясе. По слухам, в комоде она прятала яды, важные сведения, чтобы держать в руках многих влиятельных людей, и другие столь же необходимые вещи. На комоде в настоящий момент лежали свитки с документами, над которыми работала королева-мать. Но в настоящий момент ей было не до них, и она растерянно перебирала пальцами пергамент. Она вновь видела то, что случилось на ристалище. Что вдруг случилось с ее милым мальчиком?! Хильдеберт порой бывал немного вспыльчив, но того, что на него нашло, никто представить не мог! Вот он, истошно крича, направил меч на невозмутимо стоявшего перед ним Карломана… А вот Жоффруа приводит в себя ее сына, а раненый Карломан стоит, шатаясь, как маятник… О, Фригг, Хозяйка Небесных Чертогов! Не этого она желала, совсем не этого! Словно наяву, услышала, пронзительный крик Женевьевы, стремительной вскочившей с кресла. Так может кричать только мать, на глазах у которой гибнет единственный сын. Бересвинде было назначено судьбой похоронить двоих старших сыновей, но она не видела, как они умирали. В этом боги пощадили ее. Лишь гибель мужа на том роковом турнире она видела своими глазами. И сейчас всей душой сочувствовала Женевьеве. И вместе с тем боялась, до холодного пота на лбу… Она знала, на что способны «дети богини Дану». Этот народ умеет биться и не скоро смиряется. В былые времена они причиняли арвернам много хлопот. И сейчас, если набатный колокол возвестит о смерти майордома, по всей стране вспыхнет пламя мщения. И ее милый мальчик, последний из сыновей, окажется в большой опасности! Королева-мать знала, что может доверять верности сына Карломана, Дагоберта, Теодеберта Миротворца, — верности не отдельному правителю, но престолу, всей Арвернии. На ее же голову они станут призывать смерть, а проклятья скорбящих родных сбываются. И ведь они будут правы. Это она так долго настраивала своего сына против его жены и Рыцаря Дикой Розы, разжигала в Хильдеберте гнев, вырвавшийся теперь так страшно и нелепо. Бересвинда вся дрожала, но не от холода — от страха. Она чувствовала себя совсем одинокой, словно замок опустел. Не позвать ли к себе своего невенчаного супруга, Хродеберга, сына Старого Лиса? Нет, не только личное, женское одиночество томило сейчас Бересвинду. Она знала, что Хродеберг любит ее. Если потребуется выбирать, он послушает ее, а не своего отца. Вызвать Хродеберга, сыграть на опережение, приказать ему схватить всех вождей кланов «детей богини Дану», тех, кто может поднять воостание. Начать следовало бы с рыжеволосого великана, герцога Гворемора из Земли Бро-Виромандуи. У него же на лбу написано, что он мятежник! И, кстати, его семья близка к молодой королеве, это можно использовать… Совет во главе с Ангерраном и Дагобертом не одобрит резких мер? Она убедит своего сына, и он послушает ее, а не советников! Но Бересвинда вновь увидела, как лицо короля искажается безумным гневом. И поняла, что сама боится его — такого. Кто знает, до чего он дойдет на сей раз? И опять ей послышался звенящий, исполненный материнского горя крик Женевьевы. Находясь на ристалище поблизости от нее, королева-мать ясно разглядела, как та постарела в одночасье, как согнулась ее всегда стройная фигура, когда муж поддерживал ее, едва стоящую на ногах. Содрогнувшись в ужасе, Бересвинда сбросила все пергаменты с комода на пол. Она этого не хотела! Совсем не хотела! Карломан был братом ее мужа, он столько сделал для Арвернии и для королевской семьи… Бересвинда знала, что и ее несчастный мальчик сейчас молит богов, чтобы его дядя остался жить. В тот миг, когда меч опустился, королева-мать испугалась за двоих сразу… Как она некогда была слепа в воспитании младшего сына! Когда наставники докладывали о его вспышках гнева, она поощряла их, радуясь, что сын растет мужественным, храбрым, как подобает воинственному королю… Если бы знать, к чему все приведет!.. А Женевьева? Как воспитывала она своих детей? Ведь после гибели Хлодиона нашла в себе силы отпустить второго сына на воспитание к Дагоберту… И Бересвинда припомнила те дни, больше тридцати лет назад, когда она сама только что стала женой арвернского принца…***
Прошло несколько дней после того, как тело Хлодиона, якобы растерзанного оборотнями, сожгли на костре, по обычаю рода его матери, у подножия бывшего холма вейл. Во дворе скорбно замершего замка собралась королевская семья. Ибо опять наступала минута прощания, пусть на сей раз с живым. Женевьева стояла в траурном платье, бледная, с покрасневшими от слез глазами. Ее чутко поддерживал муж, Теодеберт Миротворец. Поодаль, близ короля, стоял отец Женевьевы, Риваллон Сто Воронов. Он, как и все, был мрачен и печален. Честь запрещала ему служить королю, погубившему его внука. Но долг и совесть подсказывали майордому, что, оставшись, он сможет больше сделать для своего народа. И он с надеждой глядел на Карломана, одетого в дальний путь. Ему теперь предстоит жить за двоих… Рядом с королем стояли его племянники и она, Бересвинда, подле своего мужа. Все они были одеты в траур по погибшему Хлодиону. Хлодоберт Жестокий вышел вперед, чтобы попрощаться с уезжающим сыном. Его большие ладони легли на плечи Карломану, недавно утвержденному графом Кенабумским. — До встречи, сын! — сдавленным голосом произнес принц Хлодеберт. Карломан поспешно кивнул: — И тебе до встречи, отец! Я постараюсь не подвести тебя. После этого наступило прощание с матерью. Женевьева на миг было притянула сына к себе и крепко обняла. Но лишь на миг. Затем она совладала с собой и отпустила Карломана, на прощание поцеловав в лоб: — Поезжай, сын мой! Будь счастлив. И знай: ты всегда будешь в моем сердце. Затем женщина с надеждой взглянула на Дагоберта: — Сбереги его… — при этих словах голос все-таки дрогнул. Тот, понимая ее состояние, ободряюще кивнул: — Я позабочусь о Карломане, как о родном сыне!.. А, кстати, и мои Хродеберг и Альпаида очень ждут своего кузена в гости… Во дворе стояла карета, запряженная четверкой вороных коней. Ее готовились сопровождать вооруженные воины. Они ждали, сидя в седле. В последний раз взглянув на сына, Женевьева Армориканская кивнула ему. Карломан поклонился ей до земли, а затем направился прочь вместе с Дагобертом…***
Все это живо припомнилось теперь Бересвинде Адуатукийской. Да: Женевьева смогла отпустить от себя сына во взрослую жизнь, а сама она — нет. Но уже ничего не изменить. Придется иметь дело с тем, что есть. И королева-мать осознала, что арест вождей кланов не решит проблем. Лишь разозлит «детей богини Дану». А сейчас, пока Карломан жив, еще остается надежда все уладить. Пока он жив, Женевьева не даст разгореться пламени войны, если ее не вынуждать. А нельзя ли договориться с ней? Устрашению она и ее милые подданные вряд ли поддадутся. А вот убеждению — возможно. Бересвинда кивнула в такт своим мыслям. Она боялась ныне взглянуть в глаза Женевьеве Армориканской. Но, как мать, ради своего ныне единственного сына, готова была на все. Даже на встречу с еще более несчастной по вине ее, Бересвинды, рода, матерью. Это единственный выход. Быть может, и Женевьеве материнское сердце подскажет, как все решить, не доводя до новых жертв? Очень хотелось в это верить. Довольно уже сегодняшней крови! Выйдя из своих покоев, Бересвинда Адуатукийская тихими, осторожными шагами направилась к покоям майордома, туда, где, она знала, сидела сейчас Женевьева. Для этой встрече королеве-матери пришлось собрать все мужество, больше, чем когда ей довелось править Арвернией при малолетних детях.***
Королева-мать вошла в круг света, исходивший от масляной лампы, что горела в стенной нише, — Женевьева даже не заметила, кто и когда зажег ее после того, как стемнело. В этом освещении Бересвинда Адуатукийская в неизменном траурном платье выглядела еще более мрачной, чем обычно. Лицо ее было землистым, и наследнице армориканских королей подумалось, что Паучиха тоже многое пережила и передумала за эти часы. Вот только что решила, в итоге? Впрочем, вот, пришла же к ней! Не то чтобы вовсе неожиданно, но и спускать глаз с царственной гостьи пока не следует. Увидев королеву, Женевьева встала с дивана и склонила голову в знак приветствия. Что бы ни ожидало впереди, но, находясь при дворе, следует соблюдать обычаи. Усталое лицо королевы-матери осталось бесстрастным, но в темных глазах дрогнули живые огоньки, когда она встретилась взглядом с Женевьевой. Из груди ее вырвался тяжкий вздох. Губы Бересвинды дрогнули, и она показала знаком в сторону закрытых дверей: — Как?.. — выдохнула она, не договаривая, но Женевьева поняла ее. Она внимательно, всем сердцем прислушалась к тому, что должно происходить в закрытых покоях. И проговорила звонким, как молодой лед, голосом, отчаянно желая верить: — Карломан будет жить! Я знаю, мое сердце говорит мне: он будет жить! Она ясно разглядела, что при этих словах лицо Бересвинды осветилось искренней радостью. Но, чтобы взглянуть в глаза матери майордома, раненого ее царственным сыном, Паучихе потребовалась вся ее сила духа. — Хвала всем богам: самого страшного не произошло!.. — воскликнула она, прижав руки к груди. — Я тоже молилась все это время о здоровье Карломана. Отослала свое ожерелье с изумрудами в храм Эйр… Я прошу тебя, Женевьева, поверить мне: больше всего на свете я желаю, чтобы Карломан выжил! И король тоже думает лишь об этом. Женевьева мысленно усмехнулась. «Еще бы вам не молиться! Ты и твой сын внезапно осознали, что дошли до края пропасти, и вам страшно всматриваться в самих себя. Будущее тоже страшит. Только сейчас вы поняли вполне, как много делал для вас мой сын! Но что ты все это время только молилась — уж позволь не поверить! Наверняка продумала все возможности, и придти поговорить пришло тебе в голову последним. Но все-таки пришла, и это тебе зачтется!» Но вслух ничего такого не сказала. Пока возможно, следует сохранять мир между арвернами и «детьми богини Дану». И она жестом пригласила свою собеседницу сесть в кресло напротив. — Если ты хочешь поговорить со мной, государыня, присядь в кресло! Разговор, я думаю, будет нелегкий. Бересвинда медленно опустилась в кресло. Теперь две женщины сидели напротив, глядя друг на друга. Две матери, потерявшие старших сыновей и теперь страшившиеся за тех, кто остался. Одна из них по меркам обычных людей давно была старухой, но до сегодняшнего дня выглядела просто великолепно для своих лет. А вторая годилась ей в дочери, но из-за траурного платья и своего зловещего образа казалась старше. Королева-мать начала беседу, старательно подбирая слова так, чтобы не получилось похоже, будто она, мать короля Арвернии, оправдывается; и вместе с тем, ей именно что хотелось оправдаться. — Меня привело сюда материнское сердце, Женевьева. Мой сын совершил то, что невозможно понять или оправдать. Сейчас он горько переживает случившееся. Злые духи помрачили ему рассудок, чтобы рассорить нас всех. Молодость виновата, горячая кровь… Ревность к жене… Он хотел проучить Рыцаря Дикой Розы… И совсем не заметил, как Карломан очутился перед ним… — она стиснула руки в замок, заново переживая страшную минуту. — Пойми, Женевьева: король этого не хотел!.. — Я знаю, — вдруг совсем просто ответила бывшая королевская фаворитка. И вслед за тем ее голос вновь сорвался на пронзительный звон: — За что же королю желать смерти моему сыну? Наш род, хоть в нем и течет смешанная кровь, никогда не давал повода для вражды. Мы всегда были верными родичами и вассалами королей Арвернии. Ни один из нашего рода не причинял королям зла! «А вот короли нам — да», — повисло между двумя женщинами невысказанное, но внятное обеим, поскольку сегодня тени прошлого так и роились вокруг. И Бересвинда Паучиха, племянница Радегунды Аллеманской, едва выдержала взор горящих изумрудных глаз Женевьевы, вновь вспоминая гибель Хлодиона. Проговорила тихо, с такой покорностью, какую только могла выразить подданной, не теряя достоинства: — Ты, конечно, права. Вы — верные вассалы и родичи королей, а их вина велика перед вами. Теперь уж Женевьева Армориканская удивленно подняла брови. Она поверить не могла, что Паучиха осмелится признать, будто арвернские короли могут быть неправы. Если уж она готова поступиться королевским величием, значит, вправду много думала нынче. — Для меня твое сочувствие, государыня — большая честь, — произнесла Женевьева тоном, в котором ясно слышалось: «Неужто ты лишь за этим пришла сюда, к дверям, за которыми мой сын борется со смертью?» Бересвинда уловила, что ей хотят сказать, и проговорила, как могла доверительнее: — Я пришла к тебе, как одна страдающая мать к другой. Обе мы потеряли старших сыновей и сейчас смертельно боимся за тех, кто еще остался нам. Разве не так? Страдание и учит, и сближает. Только поэтому я надеюсь, что мы сможем сегодня договориться. Договориться?.. Перед глазами Женевьевы вновь промелькнуло, как король, обезумев, ударил мечом Карломана. Договориться после такого? Однако ведь и она сама думала о Бересвинде сегодня, и даже посочувствовала ей и ее сыну… Ее размышления вдруг прервал колокольный звон. Он раздался где-то на вершине Главной Башни, и, пока его гулкое эхо еще прокатывалось в воздухе, вслед за ним ударили еще шесть ударов. В первый миг обе женщины испуганно вздрогнули, глядя на друг на друга, и Женевьева прижала руки к груди, где страшно сжалось сердце: ей почудилось, что ударил набат, который она, вопреки всему, так боялась услышать все эти часы. И, лишь когда прозвучало семь ударов, у нее отлегло от сердца. Она обхватила похолодевшими ладонями пылающий лоб. — Великие Боги, какая я глупая! Это же колокола отбивают время. Просто время, семь часов вечера. Я и не заметила, как вечер настал… Теперь королева-мать взглянула на нее с искренним сочувствием. — Ты и не могла этого заметить. Как не могла и подумать: кто же сообщил, чтобы били в набат, если оттуда, — она показала на плотно закрытую дверь, — никто не выходил? В этот миг Женевьева испытывала искреннюю благодарность к Бересвинде, не потерявшей голову, в отличие от нее. — Спасибо тебе! Будь я одна — умерла бы от страха в тот миг, — призналась она шепотом, как близкой подруге. Но королева-мать немедля вернулась к насущным заботам. — Теперь, если ты успокоилась, мне хотелось бы знать: можем ли мы договориться? Женевьева постаралась успокоиться. Когда почувствовала, что по телу больше не пробегает нервная дрожь, проговорила своим обычным тоном: — Предположим я могу договориться с тобой как женщина и как мать, если, как верю всей душой, мой сын будет жить. Но я обязана думать еще и о благе моего народа, который ты не любишь, как мне известно. Бересвинда Адуатукийская тяжело вздохнула. Ее бледные руки, лежавшие на черном шелке платья, казались увядшими цветами. — Я — королева, и ты — тоже, хоть твой народ и живет под чужой властью, — тяжело проговорила она. — Когда народом правит женщина, она становится матерью не только своим детям, но и многочисленным подданным. И ты, и я уже в таком возрасте, что годимся в матери, а то и в бабушки большей части наших подданных. А молодые мыслят не так, как мы. Они горячи и склонны действовать поспешно… как и мой сын Хильдеберт. Эти слова могли быть лишь замаскированным извинением, и Женевьева ответила так, как и должна была в сложившейся ситуации: — Ты права, государыня. К счастью, сразу же после… происшествия были приняты меры, чтобы в замке больше ничего не случилось. Коннетабль расставил повсюду усиленную стражу, чтобы упредить беспорядки. Он же, с сенешалем Ангерраном, ныне замещающим майордома, и с моим супругом, созвали Королевский Совет, — про себя Женевьева подумала, что недавний звон колоколов наверняка всполошил и участников Совета. — И там они намерены сделать все, чтобы единство Арвернии не пошатнулось ни в чем. У Бересвинды внезапно отлегло от сердца, точно у узника, приговоренного к смертной казни, но помилованного в последний миг. Еше не веря своим ушам, она переспросила у Женевьевы: — Неужто тебе, королеве «детей богини Дану», дорого единство Арвернии? — Мне дорога воля моего сына Карломана! — гордо ответила она, сверкая изумрудным пламенем глаз. — Он, перед тем, как выйти секундантом короля, распорядился таким образом, чтобы не случилось междоусобиц, ни в коем разе! Он все предусмотрел, даже то, что произошло! Поблагодари Карломана, государыня, когда он сможет выслушать тебя! От этих слов Бересвинду бросило в жар, ей почудилось, что весь воздух вычерпали, и ей осталось лишь задыхаться в удушливой жаре. Поспешно проговорила дрогнувшим голосом: — Я поблагодарю его, пусть только боги вернут ему здоровье! Если надо — на колени встану, повинюсь за себя и за сына… А если ты удержишь «детей богини Дану» от мятежа — то и перед тобой… Губ Женевьевы, искусанных до крови несколько часов назад, коснулась едва заметная улыбка. — Если уж я, как ты говоришь, королева «детей богини Дану», то мое слово пока еще кое-что значит для их кланов. Надеюсь, что они послушают… Но только если их не раздражать более. Мне, и моему отцу, и Карломану, удалось добиться, чтобы при дворе считались с «детьми богини Дану», и это принесло хорошие результаты. Заметь, государыня — все эти годы мои соплеменники не поднимали крупных восстаний. Я не меньше тебя желаю, чтобы так оставалось и впредь. Потому что ты права, государыня: большинство воинов — дети душой, шумные мальчишки, бредящие подвигами и не думающие о будущем. Редкий из них поразмыслит, сколько людей поднимутся на светлый Авалон ради мести за одного человека. И о том, кто позаботится об их семьях, если мужчины уйдут на войну. И что будет, если они окажутся разбиты. Как мать своего народа, я обязана думать за них всех, если потребуется. Арвернская королева с немым восхищением взирала на сидевшую перед ней женщину. И когда успела все это осознать, едва не лишившись сына, да еще таким страшным образом… Бересвинде подумалось, что сама она едва не погубила все окончательно, думая все решить силой… Однако неистребимое подозрение снова зашевелилось в сердце Бересвинды. А не может ли Женевьева играть, усыпляя ее бдительность? Почему она так уверена, что Карломан выживет, ведь врачи еще не выходили?.. А если все-таки… Позаботившись, чтобы ни жест, ни интонация не выдавали ее тайных чувств, Паучиха проговорила: — Я всем сердцем надеюсь, что Карломан скоро будет здоров, и все арверны и все «дети богини Дану» обрадуются ему! Ты права: он очень много сделал для обоих народов, не деля их на своих и чужих. Ведь теперь можно ждать его полного выздоровления, правда, Женевьева? — королева-мать всячески выражала сочувствие, за которым скрывался затаенный страх. Женевьева побледнела, мысленным взором вновь увидев своего сына — израненного, обескровленного… Потянулась к нему, стремясь узнать все как есть. Уловила тихое, но вполне явное и размеренное биение сердца. Слава Великому Врачевателю Диан Кехту: — Карломан был жив, хотя и очень слаб, конечно; по всей видимости, находился в целительном сне. А это означало, что его полное выздоровление теперь — вопрос времени. — Мой сын будет жить, я в это верю! — упрямо повторила Женевьева, не вдаваясь в объяснения, откуда она может это знать. — Воля сына священна для меня в любом случае. Я клянусь тебе жизнью Карломана, что не позволю «детям богини Дану» поднять восстание. Клятва жизнью сына — самая святая, что только возможна для матери. Бересвинда Адуатукийская примолкла, поражаясь величию духа этой женщины. Поддаться мстительному чувству — проще всего, но где найти силы, чтобы удержаться от мести? Произнесли армориканка любую другую клятву она продолжала бы ее подозревать, но только не клятву жизнью сына. — Тогда и я клянусь тебе… жизнью сына моего, короля Хильдеберта, клянусь: никому из народа богини Дану не будет ныне грозить опасность в землях Арвернии, если только я в силах ее предотвратить! Большего королева-мать просто не могла обещать. Не такой дорогой ценой. Жизнь непредсказуема, а особенно непредсказуем сам ее царственный сын. Сейчас он, конечно, исполнен сожалений и ищет способа хоть как-то загладить свою вину, но вот ручаться за что-либо от его имени даже его мать уже не смела. И потому пообещала лишь то, что легко было выполнить в ближайшее время. Но ведь это им и нужно — выиграть время, не дать разгореться междоусобице в первые дни, самые опасные. А там, с выздоровлением Карломана (на что Бересвинда очень надеялась), искры мятежа угаснут сами, как огонь без топлива. И, как только клятвы были произнесены, Женевьева явственно расслышала в воздухе тонкий, словно хрустальный звон. Ей показалось, что и собеседница насторожилась, будто уловила что-то. Клятвы, произнесенные от сердца, много значат, их записывают на свитках всеведущие норны, — и горе тому, кто их нарушит! Но эту клятву они должны исполнить! Залогом тому — не только жизнь их сыновей, но и жизни множества сыновей и дочерей их народов, само будущее ныне лежало в руках двух этих женщин. Сейчас Женевьева, как никогда, понимала, почему ее отец, Риваллон Сто Воронов, после гибели Хлодиона остался служить королю Хильдеберту Строителю, хоть и возненавидел его. Так было надо. Потому что сейчас лишь службой арвернским королям вожди «детей богини Дану» могут добиться пользы для своего народа. Конечно, многие воинственные, задиристые люди предпочитают рискнуть всем сразу в открытом противостоянии. Но чаще всего их попытки поспешны и слишком слабы, и дело заканчивается большой кровью. Однако зрелые, рассудительные люди выбирают иной путь. Конечно, бывают случаи, когда переговоры бесполезны, и остается лишь затачивать мечи поострее. Но для того, чтобы реже доводить до таких крайностей, людям и даны разум и речь. А Бересвинда, досказав до конца свою клятву, почувствовала себя как усталая тягловая лошадь, которую, наконец, распрягли после трудной работы. Наконец-то можно взглянуть в будущее без страха! Не будет междоусобной борьбы — значит, ее сын сможет править спокойно! Пусть Карломан выздоравливает поскорей, и пусть будет мир! И как раз в это время, как долгожданный ответ на сокровенные чаяния обеих женщин, двери в покои майордома, наконец, приоткрылись. Лекари со жрецами стали выходить оттуда, один за другим. Женевьева, позабыв все свое самообладание, вскочила на ноги, с замиранием сердца ожидая, когда ей сообщат о состоянии ее сына. Приветствовав обеих королев — настоящую и некоронованную, — старший из лекарей произнес: — Ныне мы сделали все возможное для исцеления ран доблестного майордома. Конечно, рана тяжела, да еще и большая потеря крови… но он жив, и даже руку ему, по всей вероятности, удастся сохранить. В ближайшие несколько дней еще рано ручаться вполне… но, если рана не воспалится, граф Кенабумский не первый раз всех удивит, преодолев то, что смертельно для других людей… Женевьева, побледнев от радости почти так же сильно, как в тот миг, когда меч короля опустился на ее сына, поклонилась королеве-матери и, как только та знаком отпустила ее, бросилась в приоткрытую дверь, к ложу своего спящего сына. А Бересвинда Адуатукийская, поднявшись с кресла, удалилась прочь, словно ее и не было здесь.***
