Natural Intelligence

      Время в Фёкстанде стало неспокойное. Теперь все высокопоставленные государственные служащие перемещались по городу с усиленным конвоем солдат. Объявление, что Анкапистан вступил в войну на 2 фронта негативно сказалось на населении, и в крупных городах начались митинги. С заводов стали уходить рабочие, не желающие производить продукцию для очередной машины кровопролития. На Хаупартери, прямо у ворот Лисьстага выстраивались толпы народа с плакатами и лозунгами, призывающими немедленно остановить боевые действия. Ситуация начала выходить из-под контроля, когда неизвестные митингующие бросили в Лисьстагский сад зажигательную смесь, вызвав тем самым небольшой пожар. После этого со стороны властей начались меры противодействия: массовые аресты, принудительные разгоны стачек при помощи дубинок, слезоточивого газа и резиновых пуль. Силовики нацполиции и Гарде выстраивались в вооруженные колонны и наставляли ружья на мирное население, приказывая по громкоговорителям немедленно разойтись. Чаще всего это срабатывало – собственная шкура оказывалась дороже мирного неба над головой…       Свидание Альберта и Вайт сейчас походило на закрытый саммит. Они сидели в том же ресторане Блютгеррихт, и даже за тем же столиком, но на сей раз обстановка была куда менее дружелюбной. За несколько дней до их встречи в ресторане забронировали абсолютно все столики. Затем приехали антро из Гарде и начали осмотр заведения. Они проверили личные дела всех поваров, обслуживающего персонала и администрации. Приказали уничтожить все продукты и всего за несколько часов завезли свои, восполнив позиции в меню. Не стали утилизировать разве что бутылки с элитным алкоголем, но они тоже подверглись тщательному осмотру, ибо умельцы могли подлить яд даже через крохотное отверстие при помощи шприца. К счастью, ресторан оказался чист, администрация не стала оказывать сопротивление, и проверка была пройдена успешно. На улице стояли 2 автомобиля, несколько вооружённых офицеров сторожили все входы в ресторан. Ещё больше офицеров находилось внутри, за столиками, их было не меньше десятка. Двое были на кухне, наблюдали за работой поваров. В соседних домах располагались даже снайперы, они контролировали улицу с высоты. Про последних не знала даже Вайт, она вообще была против вооружённой охраны, ведь свидание – дело интимное, проходящее без лишних свидетелей. Но приказ есть приказ, и так всё же было безопаснее.       Сибирян хотел разнообразить внешний вид, и на эту встречу надел свою родную генеральскую форму из Волковии. В отличие от Анкапистанской, она отличалась цветом и некоторым элементами. Шинель оливкового цвета с парадным поясом, на металлической бляшке которого располагался глухарь с головой волка, пасть его была раскрыта, оголяя длинный язык. Птица несла в своих лапах золотой кубок, из которого на землю лилась жидкость – вода плодородия. Это был герб Волковии, а тот самый золотой кубок – императорская реликвия. По преданиям, из этого кубка была обагрена земля Волковии на заре её формирования, чтобы восстановить выжженную землю после Первой Великой войны Народов. Вторым элементом формы были брюки с красными лампасами и чёрные лакированные туфли. В отличие от анкапистанских офицерских брюк, волковские не имели галифе и были полностью гладкими. Генеральская фуражка так же отличалась – она была сделана из более мягких материалов, а её козырёк был чуть меньше, чем у анкапистанской. По центру располагался миниатюрный герб Волковии, такой же, как на ремне. На плечах Альберта генеральские парадные погоны, а на грудь он вывесил награды, врученные ему на родине, а также небольшой блок с наградными лентами. Внешний Вайт его приятно удивил: девушка надела длинное платье до голеней фиалкового цвета, и с совсем небольшим декольте. Больше нельзя, ибо в Анкапе с этим строго, но даже через такой вырез было видно грудь, совсем чуть-чуть, в пределах разумного. На ногах туфли с невысоким каблуком, рукава платья заканчивались на плечах, переходя в бархатные шёлковые банты. Волосы распущены, но стрижка Вайт не позволяла ей заплетать их во что-то изысканное – волосы слишком коротки для этого. Талия подвязана на узелке, подчеркивая небольшую и изящную фигурку лисицы. Косметика бы смотрелась на ней вычурно, если брать особенности тела, но Вайт отлично смотрелась и без неё; так думал Альберт, по крайней мере.       При встрече он впервые увидел её руки, не закрытые одеждой. Гладкие. Пластик был с потёртостями, местами чуть пожелтел. На локтевых суставах сложные шарниры, позволяющие рукам изгибаться почти в любых направлениях. Сибиряна это не отпугивало, но и не притягивало, он старался оставаться безразличным, прекрасно понимая, насколько это уникальное создание. Но вспоминая тех механических монстров, что рвали плоть на куски, аки бесы из преисподней, ему становилось дурно. Он искренне хотел верить, что Вайт не такая, что у неё роль куда более сложная, чем у мясорубки.       Обменявшись любезностями при встрече, они зашли в ресторан, сели за столик, и Альберт подчеркнул, что той уютной, домашней атмосферы больше не было. Он также видел, что Вайт неуютно, но она старается не показывать это. Повсюду были солдаты, поэтому Сибирян решил поговорить с девушкой на отвлечённые темы, пока ему не выдастся возможность остаться наедине. Он не желал Вайт ничего плохого, но мозг интуитивно связывал её с теми… Даже глаза… стеклянные, фиолетовые глаза. Нет, Вайт не такая, она выше этого, и думает, как живая. Точно, она живая. Подумать только…       Альберта вывел из дум официант, который подошёл узнать заказ:       — Мне, пожалуйста, каре ягнёнка с пюре и всё. — сказала Вайт.       — Свиная рулька. — сделал свой выбор Сибирян, назвав первую попавшуюся позицию из меню, — И бутылочку Баскарелли для нас с госпожой.       Записав заказ, официант ушёл, а Альберт уже обратился к Вайт:       — Госпожа Канцлер, разрешите вопрос?       — Вы не отчитываетесь предо мной с рапортом, Альберт. Спрашивайте.       — Ну-у… Я бы хотел узнать побольше о вас, о том, как вы живёте, как… — он не мог подобрать слов, чтобы сформулировать свой вопрос более деликатно.       — О моём теле и о том, как я живу в нём, не так ли? — Вайт улыбнулась и откинулась на спинку стула. К этому моменту принесли вино, и Альберт уже разливал его по бокалам, в первую очередь – даме.       — Прошу меня простить, если вам неприятна эта тема.       — Вовсе нет. Неприязнь – это ведь одна из форм брезгливости. Мои алгоритмы заставляют меня проявлять сложные эмоции, и, опережая ваш вопрос – да, я действительно испытываю их, но немного по-другому, чем живые антро. Это всё заслуги полной симуляции жизни. Мои эмоции строятся на основе анализа поведения антро в реальном времени и хранении полученной информации. Маленькие дети с детства вырабатывают условные рефлексы, например – боязнь пауков. Они смотрят на своих родителей, друзей, которые боятся пауков, и со временем этот страх передаётся и им. Но если ребёнок будет расти среди пауков, и никто не покажет ему, что их надо бояться, то, соответственно, этот страх ему не передастся.       — Если честно, я почти ничего не понял, госпожа Канцлер.       — Кхм. Я живая, так я для себя решила. И мой мозг постоянно обучается. А знаете, почему я убедила себя в этом? — девушка отпила немного вина и заговорила чуть тише, — Я боюсь смерти.       Альберт задумался. Вайт не может умереть в привычном понимании. Наверное, для неё ближе будет обозначение «сломаться». Девушка не подвержена старению, не может заболеть, задохнуться, умереть от голода, и так далее. Наверное, любое сознание считает приоритетной целью сохранение собственной жизни, даже если это сознание искусственно. Но ведь те роботы не жалели себя, и не отступали, даже когда были в меньшинстве. Наверное, у них не было своего сознания, или оно принадлежало не им. Давишь на педаль, и машина едет, сквозь пули и пламя, прямо в пропасть. Наверное, с этими было что-то похожее. А Вайт продолжает:       — Наверное, я могу считать себя живой ещё потому, что я могу вызывать симпатию. Госпожа Корифей любит меня, как живую, поэтому я здесь, а не на разделочном столе в лаборатории.       — Но госпожа Корифей ведь не делится с вами подробностями о вашем прошлом, я прав? — спросил Сибирян, слегка понизив голос.       — Говорит, что это для моего блага. И знаете что? Я ей верю. Она не давала мне поводов усомниться в её честности. Я уверена, что когда-нибудь она откроет мне правду.       Выводы сделаны: похоже, Вайт действительно ничего не знает. Не знает про своих злобных близнецов, и про закулисные интриги Эльзас. Альберт вспомнил, что у Вайт на затылке есть вмятина, полученная в результате сильного удара. Про эту вмятину девушка рассказывала очень нехотя, и, похоже, действительно не помнила, откуда она у неё. Но мужчина посчитал, что такое увечье имеет как минимум косвенное отношение к далёкому прошлому Вайт, и, похоже, прошлое её было очень насыщенным:       — Вы, главное, не стесняйтесь. Вы отлично выглядите, госпожа канцлер.       — Думаете, я за столько лет не привыкла к косым взглядам? Какая уж есть, я ведь ничего с этим не сделаю.       Принесли горячее, Вайт стала есть, пожелав Альберту приятного аппетита. Возник очередной вопрос – как у неё работает пищеварение, но генерал, конечно же, постеснялся спрашивать подобное. Такие детали лучше не уточнять, оставить – как данность:       — Только влияние Корифея позволило мне стать личностью. Она дала мне шанс показать, что я живая… Она увидела, насколько мой мозг уникален, и стала защищать мою честь и достоинство. Чтобы показать антро, что я не бездушный кусок металла, по её приказу меня обучили политике, а сама она старалась научить жить меня среди обычных живых. Потом я увлеклась авиацией, и уговорила госпожу Корифея устроить меня в училище. Она сначала была против, но потом поняла, что это же проявление желаний, что я сама этого захотела. Она была крайне рада, и, несмотря на мой спорный выбор, позволила мне получить статус квалифицированного пилота.       — Это действительно прекрасно, госпожа канцлер! — восхитился Альберт, разделывая ножом свиную рульку, чтобы разложить мясо в тарелке, — Но всё же, зная вашу уникальную конструкцию, неужели никто более не интересовался вашей персоной?       — Интересовались, ещё как. — Вайт утёрла рот салфеткой, — Первое время моё появление в государственной политике Анкапистана обсуждалось в СМИ. Многие анкапистанцы и так были недовольны, что консульство, вставшее у власти, насчитывало много иностранцев, что там не было выдвиженцев из народа, а только друзья и доверенные лица госпожи Корифея. Но когда Гарде возглавил господин эльт-генерал Кидо, общественное недовольство начали подавлять. К огромному сожалению, приходилось применять силу, но госпожа Корифей держит своё слово, проводя плановые реформы. Теперь мои права защищены Конституцией, и никто не смеет смотреть на меня, как на вещь. Но тогда, когда Конституции ещё не было и когда в нашей стране ещё не установился новый порядок, мне приходилось передвигаться под большим конвоем, примерно, как сейчас. — девушка окинула рукой зал, полный солдат, — На меня нападали на улице, на мой автомобиль. Нападали с намерением похитить… Один раз мне случайно выстрелили прямо в грудь, но пуля не смогла пробить стальной экзоскелет. Я, как и госпожа Корифей понимали, что мной многие интересовались, желая разобрать на составные части. Поэтому, после нескольких неудачных покушений, Гарде казнили несколько десятков антро, оглашая чётко и ясно: «Приговор за покушение на честь и достоинство госпожи Канцлера привести в исполнение». Покушения довольно быстро прекратились, а потом и заголовки из газет пропали. Ещё госпожа Корифей рассказывала, что Инселия неоднократно выдвигала предложения приобрести хотя бы поверхностную техническую документацию, а после отказа обвиняли нас в краже остатков рукописей, где содержались древние технологии Пелми-ица, которые считаются национальным достоянием Инселии.       — Вот оно как… Ваша персона связана с технологиями Пелми?       — Честно, не знаю. Они не смогли привести весомых доказательств. И, поняв, что сели в лужу, стали требовать показать меня мировому научному сообществу, но и это предложение Эльзас отвергла, ссылаясь на то, что технологии будут засекречены до тех пор, пока не будет устранён некий инцидент, из-за которого госпожа Канцлер и Анкапистанский суверенитет могут быть в опасности.       — М-да уж, загадка на загадке. Полагаю, что к соглашению вы так и не пришли.       — Нет. Госпожа Корифей не стала идти у инселийцев на поводу. На самом деле там очень много бумажной волокиты. В официальных международных документах меня называли и артефактом прошлого, и национальным достоянием Анкапистана, но подробности обо мне не могут раскрыть по, опять же, неназванным причинам, помеченными как совершенно секретные и особой важности. И да, всё, что я сейчас рассказала – информация из общедоступных официальных документов, и никаких тайн я вам не открывала. — Вайт сделала несколько глотков вина, — О боже, какой же это всё цирк, на самом деле, мне уже даже смешно. Но, повторюсь, госпожа Корифей знает, что делает. И она очень не любит, когда мной так интересуются. Будьте осторожны, генерал.       — Я не буду скрывать, милая леди. Вы мне нравитесь, и я, в первую очередь, как джентльмен, интересуюсь вашей прекрасной персоной. Если у госпожи Корифея появятся какие-то вопросы – она знает, где меня найти.       — Как смело! И приятно. Что-ж, давайте выпьем за джентльменов и милых леди этой прекрасной страны.       Альберт хотел сказать: «не чокаясь», но тут же поборол в себе желание съязвить и, улыбнувшись, прозвенел с девушкой бокалами:       — А сейчас для наших сегодняшних почётных гостей исполнится музыкальный номер! — воскликнул мужчина, стоящий на завешанной сцене, одетый во фрак и белые перчатки.       Он отошёл в сторону, кулисы раздвинулись. На крохотной сцене, освещённой единственным янтарным софитом, теснились четверо музыкантов. Контрабасист, сутулясь над громоздким инструментом, ловил последние капли конденсата с бокала пива, выпитого перед выступлением. Пианист, в помятом смокинге, разминал пальцы — его руки висели над клавишами, как усталые птицы. Барабанщик, закурив третью сигарету подряд, постукивал палочкой по ободу тарелки, словно отмеряя секунды до начала:       — Дамы и господа, вашему вниманию предстаёт песня "Midnight Whisper"! — произнёс ведущий, мерно покидая сцену.       Зал зашипел аплодисментами. Вайт и Альберт повернулись в сторону сцены, встречая сдержанными овациями такой приятный сюрприз.       А потом в микрофон вздохнула Элла – миловидная лисица, одетая в вульгарное красное платье, подол которого растёкся по полу, словно горячая лава.       Не спела – именно вздохнула, будто до этого минуту не дышала. Её голос, низкий, с тёплой хрипотцой, заполнил пространство между столиками, где дымились сигареты и приятно шипели бокалы.       The clock strikes twelve, the lights grow low,       Piano hums a tune so slow.       Your shadow dances on the wall,       But you’re not here – I miss it all.       Пианист подхватил первый куплет – ленивые, чуть расстроенные аккорды, будто клавиши проваливались в мягкую подушку. Контрабас застонал глухими нотами, словно кто-то водил смычком по натянутым нервам. Барабанщик отпустил сигарету – она упала в пепельницу, выпустив спираль дыма, и коснулся тарелки палочками. Металл зазвенел, как разбитое стекло под ботинком.       Cigarette smoke, a drifting haze,       Moonlight caught in a whiskey glaze.       К второму куплету саксофонист, до этого стоявший в тени, сделал шаг вперёд. Его инструмент блеснул при свете – бронзовый, потёртый, с царапинами от острых когтей. Он вдохнул в него воздух, и зал услышал ответ голосу Эллы: саксофон то стонал, то насмехался, то обрывал фразу на полуслове, оставляя в тишине недосказанность.       The saxophone just mourns my name,       Love’s old ghost plays the same old game.       Барабанщик наконец вступил – не громко, а так, будто переставлял мебель в соседней комнате. Напольный том гудел, малый барабан трещал, как раскалённый уголь.       Oh, the night is long, the stars are few,       Every note, dear, hums of you.       Time may pass, the world may turn,       But this old flame – it still will burn.       А потом – пауза.       Музыка замерла. Элла закрыла глаза, её ресницы отбрасывали тень на скулы. В зале кто-то невольно задержал дыхание.       И тут пианист ударил по клавишам – один-единственный, пронзительный аккорд, как удар колокола. Контрабас ответил ему скрипучим глиссандо, саксофон взвыл где-то в верхнем регистре, и Элла, распахнув глаза, бросила в микрофон последние строки:       Morning comes, but what’s the use?       Without your touch, just shades of blue.       So let the jazz sway, soft and deep,       Till I forget, or fall asleep…       Джаз, подумал Альберт – это когда между нотами живёт целая жизнь.       Зал довольно зашумел аплодисментами, но сдержанно, чтобы не нервировать важных гостей. Сибирян громко хлопал в ладоши, а Вайт лишь робко улыбалась, глядя на сцену с бокалом вина. Музыканты не менее сдержанно поклонились и стали шустро разбредаться за кулисы, попутно забирая с собою инструменты, которые можно было бы унести. Альберт сказал Вайт:       — Хорошая песня, хотя немного грустная. А вы что скажете?       — Слегка пошло. Как и сам жанр джаза, так и внешний вид группы. Неплохо, конечно, но на любителя.       — Даже на танец не пригласить… ну что-ж, я надеюсь, вы не расстроены?       — Вовсе нет, иногда ведь необходимо расслабляться. Если хотите позвать даму на танец, то я приглашаю вас к себе. У меня дома есть патефон.       — Если вы приглашаете, то не стану отказываться. У меня осталось не так много времени, пока увольнительные не закончились.       Вечер в Блютгерихте был проведён неплохо, но Вайт и Альберт хотели уединиться подальше от чужих глаз. Сибирян ещё не придумал, как будет узнавать необходимую для себя информацию. В голове его промелькнула мысль, что если до Его Величество Эйри Третьего дойдёт весть об личности, что стоит за созданием роботов, и которая может представлять угрозу для целой страны, то Волковия незамедлительно примет меры, чтобы вытащить из Анкапистана своего подданного. В самом крайнем случае Альберт мог взять Вайт в заложники и требовать самолёт до Льфенбурга. Даже группа захвата Гарде не рискнёт пойти на штурм, рискуя жизнью своего канцлера. Но Альберт не желал причинять девушке боль и предавать её доверия… А ещё он предполагал, что Вайт способна разорвать его на куски, ведь в её силовых трубках течёт та же кровь, что и у тех роботов-палачей. И наверняка в груди качает эту дрянь всё тот же топливный насос, что он видел у развороченной железяки. Однако, силовой метод он отложил на критический момент, и хотел решить вопрос дипломатией.       Они сидели на диване перед тем самым окном, где некоторое время назад происходили отнюдь не самые приятные вещи. Разумеется, никого и ничего уже не было, но сам пейзаж навевал неприятные воспоминания. Альберт начал издалека:       — Иронично получается, что правительства некоторых стран не признают вас, как личность. При всём уважении.       — А что обо мне думают в вашей стране?       — Дак, простые горожане понятия не имеют, сколько всяких командиров и чинуш в их собственной стране, что уж говорить про другие. Признаться, даже я не знал о вас, когда подписался поехать в Анкапистан. Но это нормально, не все мы Юлии Цезари.       — Но ведь Его Величество наверняка знает.       — Даже если знает, он не делится со всеми своим мнением. Осуждать действия политиков всегда можно и нужно, но переходить на личности – это уже не серьёзно. В формальной международной обстановке нужно соблюдать сдержанность. — усмехнулся Альберт. На глаза ему снова попалась вмятина на затылке Вайт, всего на миг, когда она повернулась спиной стоя у шкафчика, чтобы поискать пластинки. В прошлый раз Вайт быстро закрыла тему, и спрашивать про происхождение данной вмятины не было смысла, — А вы не хотите потанцевать? Сейчас нам никто не мешает, и музыку можно выбрать подходящую.       — А я, по-вашему, что сейчас делаю?       Вайт кладёт пластинку. Патефон, уже довольно старенький, но всё ещё певучий, с медным раструбом, прошуршал помехами и заиграл старый вальс. Звук иглы, царапающей пластинку, смешивается с шелестом платья девушки…       И вот она кружится в его руках, словно пытаясь уйти, но каждый раз возвращаясь ближе. Его ладонь – твёрдая на её спине, её пальцы – лёгкие на его плече. Они не смотрят друг другу в глаза, будто боятся прочесть слишком много. Тени на стене повторяют их движения, но медленнее, словно отставая от ритма:       — Вы никогда не задумывались, есть ли ещё на этом свете создания, похожие на вас? — в полголоса спрашивает Альберт, чтобы не сбиться с ритма.       — Ох, Альберт, ну что за допрос посредине танца? — недовольно буркнула девушка.       — Просто мне крайне интересно. Может скоро, пред всем миром предстанет совершенно новая форма жизни!       — Я не знаю, Альберт, правда, не знаю.        Пауза. Шаг, ещё шаг. Она наклоняет голову, и он чувствует, как её дыхание касается его шеи:       — Я верю в вас, верю в вашу жизнь, Вайт.       Сибирян опускает голову на уровень Вайт, они смотрят друг другу в глаза. Мужчина наблюдает, как расширяются зрачки девушки, этот фиолетово-чёрный калейдоскоп притягивает всё внимание, засасывает, словно чёрная дыра. Вайт чуть наклонена назад, Альберт придерживает её за спину, и девушка не решается отступить, взволнованно хлопая глазками. Вальяжная музыка сменяется приятным потрескиванием иглы на пластинке, и Альберт, приблизившись мордой вплотную, аккуратно целует Вайт в губы, настолько аккуратно, словно боится поранить.       Вайт не дёрнулась, с затылка в голову ей ударил небольшой разряд. Казалось, что мозг напрягся и возбудился, не в силах обработать это чувство, даже более интимное, чем тогда, с Эльзас. Альберт тоже напрягся, он боялся оказаться отвергнутым, но не желал держать Вайт силой и готовился отпустить её сразу, если она даст знак. Но Вайт стояла на месте. Парализованная поцелуем, она лишь прикрыла глаза, а потом стала отвечать взаимностью.       Уже через минуту Альберт отпустил девушку. Он впервые так волновался, чутка вспотел, и после такого не решался сказать даже слова. Вайт коснулась пальцами своих губ – они были слегка влажные:       — Вы уверены в себе, Альберт. — задумчиво произнесла лисица, а её хвост мерно покачивался влево-вправо.       — Честно говоря, я совершенно не уверен, поступаю ли я правильно…       — Прекратите взвешивать цену поступкам… Давайте, попробуем выключить мозг.       Вайт помнила, как это происходит. Стихийно, бесконтрольно, без долгих планирований и размышлений. Ведь в чём тогда смысл? Именно в непредсказуемости, где нет места для дум. Здесь главенствуют чувства и желания.       Их губы снова соприкасаются, Вайт обняла Альберта за шею. Они вместе падают на диван.       …        «Северный Альтвальдер, Канкштрассе, дом 4», — повторял про себя Сол, размеренно покуривая очередную раковую палочку. Под поздний вечер в здании почти никого не осталось, лишь на первом этаже слышалась какая-то возня, а вокруг лампочки в кабинете Кидо суетливо кружилась мелкая летающая погань. Возле ножки стола стоял увесистый бумажный пакет. Он приятно шуршал толстыми пачками купюр – внутри покоилась чья-то годовая зарплата, ну а в данном случае аванс, который Сол приготовил для своего временного проводника и партнёра. Достать деньги не было проблемой, а вот дальше начинается риск. Кидо не оповестил своих коллег о грядущей операции, он хотел сделать всё сам, без лишнего шума и бумажной волокиты, и был весьма уверен в успехе. Гарде енот не хотел впутывать, чтобы избежать неудобных вопросов, а к помощи Эльзас и Ордена не прибегал лишь потому, что желал сохранить легенду перед Некси и не раскрыть перед ним свою личность. Страх и угрозы – не самый продуктивный мотиватор для работы, лучше работать на доверии, но даже если такой план не выгорит… Преступники, подобные Некси, чаще боятся более влиятельных представителей криминального мира, нежели властей. Если гиена умна, но одинока, она не рискнёт бросить вызов здоровому матёрому льву. Она будет его бояться и уважать. Но гиены – стайные животные, и даже златогривый лев падёт пред ними, коли будет загнан в угол голодной и свирепой стаей… Но Некси не идиот, он не станет пытаться заглотить рыбу, что крупнее его. Так думал Кидо по крайней мере, не предупреждая никого о том, куда он собирается, нарушая устав и личные договорённости с Эльзас о личной безопасности. В общем, поднимая ставки до предела в этой битве умов, после двух выигранных раундов.       Как и было оговорено, около 20:00 Кидо уже шагал по старой брусчатке, аккуратно придерживая пакет с деньгами во внутреннем кармане пальто. Одет с иголочки, несколько носовых платков, как у истинных мягколапых, расчёска, и крошечная заколка для волос, которую он спрятал в самом и не очень очевидном месте – в волосах, хорошенько прикрыв прядями, чтобы было незаметнее. Оружия нет, всё для того, чтобы казаться дружелюбнее и профессиональнее. На мгновение у Сола промелькнула мысль, что он совершает большую ошибку. Да ну, нет повода для беспокойства. Чтобы он: выходец из самой влиятельной тайонской мафии, ветеран самой кровопролитной войны последнего столетия, а ныне исполнитель личных поручений Анкапистанского Корифея, главнокомандующий СБОА, она же Гарде, соучредитель и член командирского состава Ордена OKH, эльт-генерал Тсуруги-Сол Кидо – прогнулся под каких-то уличных оборванцев? Да никогда в жизни. Это придавало уверенности.       Он заворачивает в переулок, видит перед собой силуэт Айрона и останавливается. Выбросив окурок, кот медленно приблизился: Ещё не передумал лезть в пасть акуле? Мистер, как вас там? Плохо с памятью. Мне кажется, моё имя роли не играет. — на морде Кидо не дрогнул ни один мускул, но уши легонько колыхнулись. Он услышал, как метрах в пяти у него за спиной еле слышно хрустнула галька. Да, пожалуй, ты прав. Но мне надо проверить, насколько серьёзные у тебя намерения. Доставай зелень. Может, сначала поговорим о деле? Дела делаются после внесения предоплаты. Наш разговор не продлится долго, даже каша не успеет сбежать, или утюг сгореть, или по каким-таким важным делам ты там собираешься.       Кидо медленно достал потрёпанный бумажный пакет. Его пальцы сжались чуть сильнее – не от страха, а от адреналина, пульсирующего в жилах. Он протянул пакет Айрону, сохраняя каменное выражение, но нутром ощущая присутствие чужих за спиной. Их дыхание, их шаги, их взгляды – всё сливалось в один гулкий гул угрозы. Некси, хищно ухмыляясь, вытащил из пакета пачку купюр и с наслаждением вдохнул запах денег, и вдруг его глаза уже скользнули за спину Сола, прямо в лицо тому, кто подкрадывался сзади. Всё произошло в долю секунды, енот резко развернулся, инстинктивно выставив руку, согнутую в локте, перед собой. Громила целился еноту в затылок, но угодил по предплечью, не ожидая такой реакции. Острая, жгучая боль пронзила руку, но Сол лишь стиснул зубы и тут же нанёс пинок под дых, отшвырнув первого противника. Сбоку в него уже летел кулак. Енот парировал удар и со всей силы врезался лбом в переносицу врага, ощущая, как хрящ с хрустом поддаётся под ударом. Тёплая кровь брызнула на морду, но он не остановился – ещё два жёстких удара в кадык и челюсть, и второй враг рухнул на асфальт, захрипев.       Но их было больше, они смыкались, как стая голодных гиен, и Кидо понимал, что его пытаются окружить. Он рванулся вперёд, схватил за ногу Некси, уже заносившего удар, и с силой швырнул его в стену, но в этот момент чей-то кулак заехал ему по челюсти. Мир на секунду поплыл, во рту появился вкус крови и железа, но хуже всего было то, что он выпустил Айрона. Фатальная ошибка. Следующий удар пришёлся в спину. Пока Сол отвлёкся, Айрон схватил обрезок трубы, валявшийся на земле, и ударил его прямо по печени. Боль ударила, как ток, выжигая всё внутри. Ноги подкосились, и Сол рухнул на колени, едва сдерживая стон. «Ну что, падаль?» — прошипел Некси, и следующий удар ногой в голову отправил енота в кромешную тьму. Они окружили его, и теперь только тяжёлые ботинки месили его тело – в рёбра, в живот, в спину. Каждый удар отзывался огнём в мышцах, каждый пинок выбивал из лёгких воздух. Но даже сейчас, стиснув зубы и прикрывая голову руками, Сол не сдавался. Он запомнит каждого. Каждую ухмылку. Каждый удар. И если выживет – сделает так, чтобы их смерть длилась очень долго...       Под радостные крики и улюлюканья, сквозь звон в ушах слышится возбуждённый голос Айрона:       — Ну что, пижон, допрыгался!? Сука ты ебучая, ты нам за каждый синяк ответишь!       — Эта гнида, кажется, мне нос сломала. — раздражённо отозвался кто-то из подельников Некси, пнув свернувшееся в позу эмбриона тело Сола.       — Ну ничё, мужики, я уже всё продумал. Кого бы этот ускоглазый не представлял, мы аккуратно заберём то, что он так ищет, и свалим из этой страны.       — Слышь, Айрон, он же реально из каких-то серьёзных. Ну, типа, не боишься, что нас искать после этого будут?       — Боюсь, ёбана рот, поэтому всё по-быстрому надо делать, без лишнего трёпа. Так что вяжите его и потащили, пока сюда мундиры не пожаловали.       …       Стук каблуков по трапу, Эльзас спускается с борта самолёта, что привёз её в Отторнд. После шедеврального триумфа своего министра обороны, Корифей захотела вновь с ним пообщаться. План Дайблюма сработал как нельзя лучше – французы действительно попытались продавить линию фронта на Горде-на-Рейне, но, едва дойдя до города, оказались под риском окружения. Попытавшись расширить коридор, поведя армию на юго-запад, они понесли большие потери, и сверху был отдан приказ на отступление. Котёл стремительно замыкался, и из окружения удалось вывести лишь две трети войск. Фёдору удалось испугать противника, и Эльзас была им довольна.       Внизу на взлётной полосе Корифея уже ждал кортеж, вооружённая охрана и лично господин-министр. Вживаясь в новую роль и знакомясь с Эльзас, он учёл свои ошибки. Теперь Фёдор был холоден и расчётлив, предпочитал больше слушать, нежели говорить. Он подстриг волосы в аккуратное каре, мыл их каждый день, наглаживал форму – делал всё, чтобы нравиться своей начальнице. Хвост был так же подвязан, и спрятан в штанину, уши закрывала фуражка. Приветствуя Эльзас, Фёдор вскинул руку к небу:       — Эс либе де фёксе, госпожа Корифей!       — Эс либе де фёксе, господин-министр. Как ваши дела, как самочувствие? Раны не ноют?       Уже вместе они прошли к автомобилю, Фёдор открыл дверь, вежливо приглашая Эльзас внутрь, затем сел следом. Кортеж поехал в сторону канцелярии, разгоняя и без того скудный трафик проблесковыми маячками и сиренами. Фёдор ответил девушке:       — Благодарю. Я в порядке, хотя, шрамы иногда чешутся. — он улыбнулся.       — Я знаю хорошего фармацевта, он работает в центральной Фёкстандской больнице. Изготавливает мази для разглаживания шрамов.       — И как? Помогает?       — Регулярно мажу шрам, после удаления аппендикса. Вы же понимаете, что на рубцовой ткани шерсть на растёт, вот и стараюсь загладить, как могу.       — У вас был аппендицит? Но как? Вы же хищница.       — И на старуху бывает проруха. У меня с детства слабый желудок, от матери досталось.       — Ну, как буду в столице, обязательно спрошу контакты вашего фармацевта. — снова улыбнулся Дайблюм.       Эльзас видит робкие столбы дыма, поднимающиеся из города. Кортеж намерено едет по нетронутым бомбами улицам, чтобы избежать обрушения повреждённых зданий. И, возможно, чтобы не показывать Эльзас разрушений. Однако, девушка вовсе не собиралась закрывать на это глаза:       — Какие разрушения в городе?       — Последующий авианалёт был куда менее массированным, чем первый. Разрушения есть, но Отторнд стоит стойко.       — Погибшие?       — Среди военных нет, потери среди гражданских ещё устанавливаются. Понимаете, многие граждане оказались под завалами, и без спецтехники вызволить их тела не представляется возможным.       — Понятно. А что насчёт эвакуации?       — Многие не желают уезжать. Я их понимаю, ведь им некуда идти, их дом здесь. Однако, мы уже отправили несколько эшелонов с гражданскими на восток. Все, что нашли в себе силы уже покинули Отторнд.       Кортеж въехал во двор канцелярии, солдаты в парадной форме встречали героев у входа:       — Приказать подать обед, госпожа Корифей? — поинтересовался Фёдор, провожая Эльзас внутрь здания канцелярии и открывая перед ней дверь.       — Да, пожалуйста. Я ничего не ела с самого утра.       Час спустя. Они сидят в столовой. Обошлись без изысков, на обед подали рваную говядину с пюре и подливкой из протёртых томатов, батон чиабатты и бутылку вина. Лисица подняла взгляд на мужчину, что, даже сидя за столом не снял с себя фуражки:       — Пожалуйста, снимите головной убор. Я считаю это дурным тоном.       Она ожидала, что Фёдор будет препираться, задавать глупые вопросы. Но какого же было её удивление, когда министр, озабоченно потупив взгляд, не говоря ни слова, снял фуражку и положил к себе на колени. Смятые серо-белые уши отлипли от волос и распрямились. Фёдор как будто испытал облегчение, сравнимое с тем, как проходят мурашки с конечности, которую ты отлежал. Видя неподдельное удивление Эльзас, мужчина чуть улыбнулся:       — Думали, я буду препираться?       — Честно сказать, да. — Эльзас положила вилку, с интересом разглядывая этот уникальный феномен. Человеческих ушей у Дайблюма не было.       — Вы видели меня в поезде, и в больнице. Вы знаете, что я полукровка.       — Увольте. Не полукровка. Я бы сказала более мягко – мулат. Но раз уж вы раскрыли карты, потрудитесь объясниться.       — Моя мать была лисой, а отец человеком. Я родился здесь, в Анкапе, но в 6 лет сбежал из дома. Спросите, почему так рано? Ясность моего ума прояснилась слишком рано. Я много путешествовал, скитался по всей Европе, перебиваясь разной сомнительной работой. Одни добрые антро обучили меня грамоте, и тогда, когда стал взрослее, я понял, что у меня есть цель. Одна большая цель.       — Какая цель?       — Помочь.       — Кому?       — Помните, в одну из наших первых встреч вы говорили, что я вам смутно знаком? Вы правы. Мы встречались. Давно. Так давно, что вы, наверное, уже не помните.       — Люди редкость в наши дни. Где же мы с вами могли встречаться?       — Вы вспомните, обязательно. Я не хочу казаться подозрительным, а лишь желаю дать вам пищу для размышлений. Попробуйте на досуге пересчитать всех важных персон в вашей жизни, попробуйте вспомнить, что было с вами до смерти ваших достопочтенных родителей.       Эльзас смотрела на Фёдор ошарашенно. Ком пищи застрял в её горле, и она с трудом его проглотила, наивно полагая, что вспомнит всё по намёкам Дайблюма. Но закрома её сознания оставались неразведанными, она просто не могла отыскать в своей голове нужный образ.       Она плачет, её держат на руках, покачивают, успокаивают. Со стороны слышится грубый мужской голос. Он ругается, матерится, кажется, его владелец в отчаянии, он кричит от боли, от апатии, буквально на гране истерики.       Потом тишина, склейка, и вот пред ней встаёт картина. Она смотрит на лисицу. Лисица лежит на полу возле комода, её висок разбит, течёт кровь. Лисица медленно умирает, её зелёные, изумрудные глаза смотрят прямо Эльзас в душу. Зрачки медленно расширяются, катится слеза. И вот цветок зачах, глаза перестают двигаться, делаются стеклянными, одинокая слезинка упала на пол. Это было совершенно беззвучно, но Эльзас казалось, будто об пол швырнули стеклянную вазу, и она разлетелась на тысячи осколков.       Дальше ей не хотелось вспоминать. Там было много криков, и девушка непременно поддалась бы эмоциям, а сейчас необходимо держать самообладание. Эльзас снова посмотрела на Фёдора. Он, кажется, уже забыл, про что говорил минуту назад и с удовольствием уплетал обед. Эльзас еле слышно спросила:       — Вы знали моих родителей?       — Ох, ну нет, что вы. Лично встречать не доводилось.       Дайблюм взял бокал и повертел, делая водоворот, или правильнее сказать виноворот? Его лицо было задумчивым, но лёгкая улыбка никак не сползала с губ:       — Ваше здоровье, госпожа Корифей! — он поднял бокал вверх.