После всего

* * * Боль бывает разной. Ледяной. Отнимающей силы и желание жить до такой степени, что каждый сделанный тобою вдох кажется тяжким и невыносимо важным. Обжигающей. Парализующей мысли, не дающей трезво мыслить, спокойно говорить. Сдавливающей горло. Боль бывает сырой и первобытной, ломающей самообладание и силу воли, заставляющей корчиться и кричать. Кричать до повреждения голосовых связок, а после только хрипеть вперемежку с незаметно струящимися по лицу слезами. …Его подвесили за пальцы рук, перекинув веревку через балку под самым потолком, и вес его сильного тела мгновенно выполнил свою задачу, вывернув пальцы из суставов. Пока просто задавали вопросы, десятки вопросов, проверяя время от времени, крепка ли веревка. В эти моменты, у него темнело в глазах от боли, а в воспаленном мозгу вспыхивали молитвы. Но сознание не желало покидать его. Потом они оставили эту затею, сняли его с импровизированной дыбы и, позволили сесть, намертво прикрутив изувеченные руки к подлокотникам кресла с высокой деревянной спинкой. — Смотреть!!! Звук вошел в его уши, многократно отразившись от каменных стен вместе со вспышкой боли, когда стоящий позади него невидимый палач угодил пинком по пятке. — Сколько вас было?! Куда направлялись?! Где остальные?! Порой ему казалось, что от звуков этих слишком громких грубых голосов каменные стены подвала должны расколоться. Подсознательно он ждал этого. И тогда, может быть, его перестанут мучить, или сознание милостиво скользнет в тень. Скользнет оно, как же, дождешься. Сильный поток ледяной воды, выхлестнутый на его голову, заставил разлепить припухшие веки. Губы невольно раскрылись, пытаясь ухватить драгоценную влагу, чтобы смягчить боль в воспаленном уставшем от криков горле. Он лениво смахнул капли с губ кончиком языка, выпивая, высасывая их. О, с каким наслаждением он припал бы сейчас к прохладным каменным стенам с тонкими косичками мха, вобравшими в себя жизнетворную прохладу. Приложить бы к ним изувеченные руки, чтобы холод помог немного унять боль, вспыхнувшую с новой силой, когда вода вырвала его из краткого полузабытья, возвращая притупившуюся чувствительность. — Смотреть!!! Вот что значит, настоящие партнеры, работают слаженно, четко, ни одно лишнего движения, ни одного лишнего слова, и понимают друг друга буквально с одного взгляда. Первый, сидящий перед ним за шершавым деревянном столом орет и задает вопросы, второй методично пинает по пяточному сухожилию. Бьет несильно, но после двух десятков ударов боль становиться невыносимой. Где-то есть еще невидимый третий, тот, который выливает ведро воды каждый раз, когда восприятие пленника слегка притупляется, и он уже не запрокидывает голову в немом отчаянном вопле после точного удара по пятке. Краешком сознания, еще не утонувшего в мареве боли Малдер понимал, что это еще не предел, что все может быть намного хуже. Еще он думал о том, что Скалли в безопасности. Это было главным, основным. Он должен был держаться. Он знал, что Скалли предпримет все возможные меры, чтобы найти и вытащить его отсюда. Нет! Он не имел права надеяться. — Сколько вас было?! Куда направлялись?! Где остальные?! Его голова бессильно упала на грудь. Один из мучителей стоял наготове с новым ведром воды, которое он по неуловимому знаку выхлестнул на допрашиваемого, рефлекторно вздрогнувшего и открывшего глаза, снова и снова судорожно глотающего. Интересно, они что, задались целью утопить его? * * * Скалли прикрыла глаза, ловя себя на мысли о причинах этого. Подсознательная реакция на происходящее, воплотившаяся в физические действия. Она не хотела видеть то, что стало с ними, не хотела верить. Кончики пальцев холодноватой тяжестью легли на уставшие веки. Сонное предвечернее солнце пробивалось сквозь тонкую пелену облаков, чтобы согреть эту непонятную землю, но Дана не замечала его тепла. «Это все нервы», — напомнила она себе. — «Ты очень устала». Да, она устала. Теперь, когда все было понято, когда все встало на свои места до такой степени ясно, что она почти видела строки и абзацы будущего отчета, осознание происшедшего мучительной тяжестью сковало ее. И хотя бы сейчас, недолго она пыталась не думать… потому что она не могла не думать о Малдере, а он был частью каждой ее мысли. «Малдер», — это все-таки настигло ее. Острая боль была такой реальной, что невольно Дана задержала дыхание. Одной рукой она вслепую обхватила деревянный столб, подпирающий навес над крыльцом, прижимаясь щекой к теплому дереву, пахнущему дождями, испытывая страстное непреодолимое желание почувствовать вместо него мягкую кожу на плече или шее напарника, вдыхая его запах, прильнуть губами… Слабое острожное прикосновение к руке вывело ее из забытья, заставило открыть глаза. Около нее стоял маленький темноволосый мальчик лет четырех. Он настороженно улыбался, а синие глаза смотрели ясно и доверчиво. Дана улыбнулась в ответ, пряча глубже свою боль, и протянула мальчугану ладонь. Он смело ухватился смуглыми ручонками и потянул ее, словно призывая встать и пойти с ним. — Что случилось, малыш? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно беспечнее. Мальчик молчал, продолжая держать ее за руку. Скалли подняла его и усадила рядом с собой. — Как тебя зовут? — снова обратилась она к нему с вопросом, нежно поглаживая его мягкие волосы. Ему определенно нравилось это, потому что он прильнул к Дане, словно дворовый котенок, доверчиво просящий ласки. — Так как же тебя зовут? — Дэниэл, вот ты где! На крыльцо вышел Дастин и подхватил на руки мигом соскочившего со скамьи и бросившегося к нему мальчика. Тот крепко обнял его за шею. Дастин присел рядом со Скалли, не отпуская малыша, и озорно взъерошил его волосы. — Вы знаете его? — кивнула Скалли. — О, да. — Мальчишка вертелся у него на коленях, все время пытаясь заглянуть в лицо. — Это Дэнни. Он живет здесь, у своей тетки. Держи. — Он вытащил из кармана кусок сахара и протянул мальчишке. Тот, восторженно вскрикнув, тут же набросился на лакомство. — Мы с ним давние друзья, — объяснил Дастин.— Я всегда стараюсь прихватить для него что-нибудь. — Почему сахар? — Ну, Дэн его просто обожает. — Он потрепал мальчишку по вихрастой голове. — Почему он молчит все время? — спросила Скалли. — Он немой? Райдер отпустил Дэниэла с колен, велев ему вымыть ставшие липкими руки и напиться. Когда тот убежал, он повернулся к Скалли, стараясь не глядеть ей прямо в глаза. — Он немой, но не глухой, — как-то очень тихо произнес Райдер. — На самом деле, это та самая магия, к которой вы относитесь так недоверчиво. Его родителей убили, а мальчика… сделали немым. — Боже, за что? — внутренне Скалли содрогнулась от бессмысленной жестокости непонятного, но безжалостного здешнего мира. — Он громко кричал, видя как его родителей… — Дастин не договорил, сжав ладонью жесткое ребро деревянной скамьи, на которой они сидели. — Он был совсем маленьким… год назад. Я успел забрать его и принес сюда. — Ты сказал, здесь его тетя? — Мы все предпочитаем считать так. Это просто одинокая женщина, которая пожалела его. — Дастин горько усмехнулся. — Меня, по крайней мере, пригрела родная тетка. Он помолчал. Вернулся Дэниэл и прижался к его ноге, снова напоминая Скалли котенка. Он протянул руку в ее сторону и повернулся к Дастину с немым вопросом в синих глазах. — Это Скалли, Дэн. Тебе не надо ее бояться. — Он не боится, — улыбнулась Дана, беря в свою ладонь маленький кулачок. Мальчик отнял руку и, тронув висевший на поясе Дастина нож в прочном кожаном чехле, а потом, указав на Скалли, снова с любопытством взглянул на него. Райдер улыбнулся. — Да, она тоже воин, как и я. Но ты не должен ее бояться. Она не сделает тебе ничего плохого. Мальчик кивнул, возвращаясь на колени Дастина. Скалли невольно задумалась, но тут же отогнала тревожащие душу мысли и воспоминания. — Вы чем-то похожи, — спрятала она горькую улыбку в уголках губ. Дастин кивнул, пощекотав мальчика, отчего тот радостно взвизгнул и начал бороться. — Хм, наверное. Знаете, я рос один и всегда мечтал о младшем брате. * * * …Дорога была прямой как стрела и совершенно пустынной. Желтовато-серая степь уходила в бесконечное далеко слева и справа от тающей в зное, плавящейся полосы асфальта. Казалось, ей не будет конца. Горизонт дрожал в знойном мареве, и чудилось, что весь мир — это техасская степь, жара и пыль. Кондиционера не было, но воздух, гулявший по салону, залетавший в пространство над опущенными стеклами, создавал имитацию ветра. Солнце летело вдогонку за серебристым «Таурусом», почти задевая краешком землю, но в предстоящую ночь и прохладу верилось с трудом. Дорога внезапно закончилась. Мягко автомобиль затормозил у развилки. Еще одна полоса, абсолютно перпендикулярная только что оборвавшейся, простиралась на сотни миль к югу и к северу. Впереди лежала едва приметная грунтовка, тонувшая в желтовато-серой пыли, подсвеченной алыми разводами заката. — Как ты думаешь, Скалли, куда теперь? — Он не то морщился, не то улыбался, но выглядел почему-то удивительно жизнерадостным. Она на минуту оторвалась от карты, чтобы посмотреть на своего такого же пропыленного и пропотевшего, как и она, но бодрого и самоуверенного напарника. Ее взгляд скользнул немного в сторону от его профиля, обратившись к дороге. — У нас есть два варианта. Один из них неверен. Малдер обозрев вид из окна со своей стороны. — Я думаю, они повернули налево. — Я не знаю почему, но мне кажется, что они повернули направо. Фокс посмотрел направо, встретился с глазами Скалли и улыбнулся. Он с такой силой нажал педаль акселератора, что их обоих вдавило в кресла. Машина подпрыгнула на ухабах, преодолевая грунтовку и, оставляя позади себя густой шлейф вечной техасской пыли. Дана удивленно глядела на напарника, но он даже не повернулся, с улыбкой продолжая сверлить внимательным взглядом дорогу за ветровым стеклом. — Пять лет вместе, Скалли. Сколько раз я ошибался? Она промолчала, решив не напоминать ему. — Никогда! — торжествуя, выдает он следующий комментарий, и она смотрит на него, в то время, как в душе изумление сменяется весельем. Малдер как ни в чем не бывало продолжает: — По крайней мере, насчет выбора пути… * * * — Скалли. Она вздрогнула, очнувшись от липкой дремы, куда провалилась совершенно незаметно: уставшее тело и воспаленные нервы не могли долго сопротивляться, и на закате она уснула. Остатки сна, больше воспоминания, чем видения, таяли у нее в голове, оставляя ее опустошенной после потери этого ощущения… ощущения Малдера рядом с собой… уверенности и энергии, которой он заражал ее…. Она потерла глаза, окончательно просыпаясь и преодолевая заполнившее ее отчаяние. Солнце были золотисто-алым. Его теплый свет быстро таял, уступая права подступающим сумеркам, за которыми неизбежно последует короткая, исполненная жизни майская ночь. В воздухе чувствовался почти волшебный запах сосны и черемухи. — Вам лучше прилечь. — Сара осторожно тронула ее за плечо. — Нет, — прошептала Дана, чувствуя боль в затекшей шее. После того, как Дастин и Дэниэл ушли, она уснула прямо на скамье, прислонившись щекой к деревянному столбу и обхватив рукой тонкие резные перила крыльца. — Уже скоро, — тихо произнесла Сара, взглянув на часы. Они должны были отправляться, как только упадут сумерки. «Скоро», — отдалось в висках у Скалли, и сердце забилось сильнее. Усилием воли она заставила себя расслабиться, погасить тревогу. Как ни странно, в этом ей помогало присутствие шерифа Беркли. Сара, прищурившись, смотрела куда-то на линию горизонта, чувствуя тепло последних на сегодня лучей солнца на своем лице. В эту секунду все, что казалось иллюзорным, неправдоподобным, почему-то стало более реальным, чем мир, из которого они ушли вчера. Дана повернулась, заметив скользящий взгляд шерифа. Сара ободряюще тронула ее напряженное плечо. Странно, она удивительно легко касалась людей, для нее не было запретов на случайные прикосновения, таких психологических барьеров, как личное пространство. — Порой ожидание убивает, — тихо произнесла Скалли. Сара просто кивнула. Она знала это и ничего не хотела говорить. Никакие слова сейчас не в состоянии помочь Скалли. Ожидание — самая тяжелая работа, а этой женщине приходилось слишком часто ждать. Волосы Скалли, казавшиеся еще более яркими в лучах заходящего солнца, были зачесаны назад, открывая милое бледное лицо, лишенное остатков макияжа, и от этого казавшееся строже и суровее. Если бы не почти незаметные складочки в уголках сжатых губ и у бровей, его можно было бы назвать безмятежным. — Как ваша нога? Ее вопрос нарушил тишину неожиданно. Сара улыбнулась. — Нормально, я даже немного повозилась с Дэнни, а потом они с Дастином куда-то отправились. Райдер хотел поговорить с кем-то, кто пришел из города сегодня днем. — Она немного помолчала. — Дэнни просто чудесный ребенок. — Да, — Скалли вдруг улыбнулась нежно, совсем ненапряженно, вспоминая маленького мальчика, так смело и доверчиво державшего ее руку. На мгновение ей показалось, что она все еще чувствует тепло его маленькой загорелой ладошки. — Вы знали о нем? — Нет, — удивленно отозвалась Сара. — Дастин познакомил нас пару часов назад. С чего вы решили? — Извините, — Скалли улыбнулась, — все это время мне почему-то казалось, что вы знаете намного больше, чем говорите нам. — Да, — кивнула она, напоминая их разговор в управлении, — я заметила, ничего страшного, это нормально. — Нормально? — приподняла бровь Скалли. — Работая с приезжими, почти всегда ожидаешь именно этого. — Недоверия? — Нет, не совсем, скорее, какой-то настороженности. Это сложная система. Помогаешь, но проверяешь. — У вас есть опыт в этом деле, — с улыбкой, но без всякой иронии заметила Скалли. — Это все прошлая работа, — согласилась Сара. — Нью-йоркское бюро по борьбе с наркотиками. Отсюда и эти параноидальные синдромы. Бесконечная необъявленная война, бесконечное напряжение. Дана кивнула в знак согласия: она слишком хорошо знала это ощущение. Не верь никому. Только один человек был реальным в том царстве теней, только ему она могла доверять. Был ли такой человек у шерифа? Она спросила. Сара молчала, и, Скалли подумала, что не стоило, наверное, задавать этот вопрос, потому что он поднял в душе сидящей рядом женщины какие-то неприятные воспоминания. — В Бюро их звали Чип и Дэйл, — тихо, задумчиво, словно про себя отозвалась Сара и горько усмехнулась. — Настоящее имя Чипа было Винс. Винс О’Райли. — Сара смотрела куда-то вдаль, но Скалли знала, что этот взгляд направлен внутрь нее, в ее душу, ее воспоминания. — Однажды они накрыли плохих ребят, но тех спугнули, а подкрепления еще не было… — И что потом? — осторожно спросила Скалли. — Тот, кто спугнул «пушеров», был двойным, ну, то есть, работал на них. Парень ел хот-дог Винса, а через минуту уже стрелял в него. Вот так. Дэйл прослужил в полиции пять лет, из них три — в Бюро по наркотикам, и никто даже не догадывался ни о чем. Потрясенная, Скалли молчала. Испытание доверием было одной из самых трудных ступеней в их взаимоотношениях с Малдером, но ни на миг они не усомнились в преданности друг другу. Она неожиданно вспомнила эпизод с излучателем, который чуть было не погубил их обоих, вызвав в ее сознании противоестественных страх и галлюцинации. Те ощущения, когда она очнулась на больничной койке и увидела Малдера, улыбающегося и смотрящего открыто и добродушно, как ни в чем не бывало. Преданность и доверие — эти чувства было единственными, о которых они оба не стеснялись говорить друг другу в течение очень долгих лет. Потерять это означало потерять себя. Дана сильнее сжала переплетенные пальцы сложенных вместе ладоней. Этот разговор с шерифом вернул ее мысли к Малдеру, к эмоциям и переживаниям, с которыми она, как видно, безуспешно боролась весь сегодняшний день. Сара увидела, как она нахмурилась снова, скорбные морщинки пролегли у глаз и тверже сжались губы, в одно мгновение прибавляя несколько лет к возрасту своей хозяйки. — Вы больше никому не доверяли? Вопрос прозвучал так внезапно, что Сара не сразу нашла, что ответить. — Они оба были моими друзьями. Моими единственными друзьями во всем Нью-Йорке. «Ты — единственная из пяти миллиардов, кому я доверяю». — Через четыре дня я ушла из госпиталя и подала рапорт об отставке. Я просто уехала. В Райне нет опасностей, ну, кроме пьяных вечеринок и скользких дорог. Скалли снова задумалась. Опасность порождает необходимость чувствовать поддержку, чье-то плечо. Но разве это исчезает, когда опасность минует, разве утрачивает свою значимость в рутинных повседневных делах. Нет. Доверие Малдера было ей необходимо, и она ощущала его всегда: и в погоне за бесконечно ускользающей истиной со всеми опасностями и рисками, и в минуты затишья, когда все шло как обычно, и не надо было срываться посреди ночи в Нью-Мексико или Арктику. Просто знать, что всегда, что бы ни случилось, он будет рядом и поможет: разговором, прикосновением, объятием, улыбкой или какой-нибудь дурацкой шуткой. Повеяло прохладой. Солнце окончательно зашло, и вечернее зарево догорало на западе. Скалли вспомнила неожиданно обо всех тех закатах, что они встречали с Малдером, почти наедине, в относительной тишине автомобилей на прямых лучах дорог в степных штатах, догоняя солнце в самолетах, в городах, где они бывали. Она подумала, видит ли Малдер сейчас этот заход солнца, и что принесет им обоим надвигающаяся ночь и завтрашнее утро. * * * Похоже, солнце сюда не заглядывало никогда. Крошечное окошко наверху, почти под самым потолком, забранное неизвестно зачем решеткой из толстых железных прутьев, было единственным в толстой каменной стене. Впрочем, освещения сейчас было довольно, несколько смрадных смоляных факелов, воткнутых в держатели на стенах, давали света достаточно, чтобы видеть бессильно повисшее в странной веревочной конструкции тело человека, которого здешнее освещение меньше всего волновало. Страх перед болью ушел, осталась только боль. Он почти не чувствовал своих рук, боль в изувеченных кистях, казалось, текла вверх, поднимаясь к плечам. Он утратил чувство времени, и не мог сказать, сколько долгих часов, наполненных страданиями, провел в этой темнице. Иногда воспаленный мозг не выдерживал, и он терял сознание. Он не желал возвращаться, он хотел забыть все, кроме одного, только единственное имя, короткий выдох. «Скалли». Он весь горел, покрытый потом. Казалось, что жаром занялся мозг. Но его кожа была покрыта мурашками, и сам он дрожал то ли от невыносимой боли, то ли от холода, царившего в этом каменном мешке. — Ладно, сними его. Он даже не понял, что произошло в первый момент, рухнув на пол с высоты чуть больше своего роста. Затекшие руки плетями повисли вдоль боков, пока он медленно сползал вниз. Пинок под ребра подбросил его тело, но это был только рефлекс, впрочем, в следующую минуту его палачи сами подняли его, многострадальные руки крепко стянули в кистях и вздернули у него над головой. С трудом разлепив веки, он видел, как веревку, конец которой намертво обвязали вокруг его уже бесчувственных рук, перебросили через балку под потолком, так, что он повис несколькими дюймами выше пола. Он больше не чувствовал страха. Страх отступил. В конце концов, это были люди. Обычные люди. Что еще они собирались сотворить с ним? Глаза закрылись сами собой, он словно услышал тихий вкрадчивый голос, шептавший ему: «Потерпи еще немного, надо потерпеть», и почувствовал теплое прикосновение, как будто она целовала его в лоб, утешая, забирая страдания. Разбитые губы помимо воли изогнулись в улыбке. «Скалли». Первый удар кнута ожег его сознание, прокатившись по телу волной неуправляемой боли. * * * Город казался вымершим. Высокие каменные дома с маленькими темными окнами, узкие улочки, мощенные булыжником мостовые. Такой город мог быть где угодно в Средневековой Европе. Они не шли, а в буквальном смысле пробирались вдоль стен домов, построенных настолько близко друг к другу, что, казалось, они образовывали одну сплошную стену. Дастин, похоже, знал город. Вот он быстро пересек улицу, молясь, чтобы в свете луны никто не заметил даже его тени и сделал жест рукой. — Осторожнее. — Когда Скалли приблизилась последней, Дастин схватил ее за рукав и буквально втянул под выбранное им укрытие: старые платаны у высокого каменного забора мирно шелестели нежной майской листвой. — Нас кто-то заметил? — настороженно спросила Сара, невольно скользнув рукой по скрытой полой куртки кобуре. — Там, — кивнул Дастин на противоположную сторону улицы, — на втором этаже. Будем надеяться, что мы их волнуем меньше. Несколько окошек светились теплой желтизной, там двигались тени, но ни звука не было слышно в прохладном ночном воздухе. Ничего, кроме шороха ветерка в густых кронах, криков ночных птиц и отдаленных шагов. — Куда теперь? — спросила Скалли, когда они вышли на очередной перекресток, залитый казавшимся таким ярким голубым лунным сиянием. Не сказав ни слова, Дастин свернул в самый темный и мрачный из переулков, поманив за собой остальных. Скалли заметила, что он даже ступать старается мягко, и шуршание его ботинок почти скрывалось прочими звуками ночи. Путь в темном спутанном клубке улиц был долгим. Дана шла молча, думая о своем и гоня прочь мысли о том ужасном, что могло случиться. Мысли рождались и умирали, стук сердца вторил ритму шагов, и, в конце концов, пульсировал одной неугомонной короткой мыслью, крошечными вспышками озарявшей уставший мозг: «Скоро, скоро, скоро». Дана словно баюкала свою тревогу, не давая ей перерасти в панику, подавить ее разум, для которого еще найдется работа сегодня. Вся жизнь неожиданно сузилась до рамок короткой майской ночи. Завтра не было. «Малдер». Ветер скользнул по ее щекам, лаская прохладным шелком, но она не замечала ветра. * * * Он приходил в себя вот уже в который раз, с трудом ворочая языком в сухом рту, хотя жажда была не единственной и отнюдь не главной проблемой. Иногда ему казалось, что он и не терял сознания. В сущности, так оно и было, потому что стоило скользнуть в блаженную темноту забытья, как тут же адская боль и удушье возвращали обратно. Видимо, он кому-то был очень сильно нужен здесь, точнее, не он, а та информация, которую вот уже много часов пытались заполучить его анонимные палачи. Вначале достаточно изощренно, воздействуя на хрупкие сплетение сухожилий и нервов его стопы, точно дозируя боль так, что ему ни разу не удалось потерять сознание, затем очень примитивно, кнутом. Толку от этого, правда, было мало, потому что после десяти ударов он благополучно отключился и на все реагировал исключительно рефлекторно. Наконец, его мучители бросили эту затею, применив более экономный относительно трудозатрат палача способ развязать язык, и вот уже несколько часов сознание Малдера пытало его собственное тело, заключенное в колодки. Колодки крепились горизонтально над полом на толстых веревках, так что высоту можно было регулировать. Сейчас высота, на которой подвешена доска, намертво сковавшая шею и кисти рук, была такова, что Малдер доставал до холодного каменного пола лишь кончиками пальцев. Но все-таки доставал. И хотя судорога, намертво вцепившаяся в икроножные мышцы, казалась непереносимой, момент, когда он терял сознание и повисал в колодках, не давал ему избавиться от этого ада даже на несколько минут. Он не знал, сколько времени прошло, день сейчас или ночь. Его клокочущее дыхание вперемежку с хрипами, когда боль становилась непереносимой, было единственным звуком, отражавшимся от влажных каменных стен. О, эти стены стали пределом его мечтаний. Такие холодные, чтобы как раз остудить его горящую кожу. Его лихорадило. В воспаленном мозгу всплывали видения, одно за другим. Воспоминания, неясные тени, иллюзии. Малдеру казалось, что он двигался в бесконечном туннеле, наполненном этими непонятными образами, и вот-вот он поймет, куда и зачем направляется, и тогда все станет ясно. Но он все никак не мог понять. Одна тень сменяла другую. Боль вырывала его из короткого забытья, дополняясь удушьем, и, возвращаясь из своего бесконечного пути в загадочном туннеле в ледяной каменный мешок, он раз за разом испытывал невыносимую жажду. Сухой горячий язык, словно рашпиль, прошелся по губам, и Малдер судорожно сглотнул, чувствуя горлом твердую шершавую древесину колодок. Тени исчезли. Он с трудом приоткрыл глаза, отчаянно жалея, что не может потереть их, чувствуя, как неожиданно заструились горячие слезы, вымывая горячий песок из-под век. Все плыло в непонятном тумане, и его бросало из жара в холод. С еще большим трудом он чуть повернул голову. Такая же стена, как и напротив, только без массивной двери, казавшейся черной расселиной между камнями. Теперь лишь одна мысль управляла им. «Потерпи». Он ослаб от долгой мучительной боли. Его разум, растерзанный пыткой, предпочел забиться, спрятаться в самый укромный уголок сознания, умоляя боль утихнуть, успокоиться хотя бы ненадолго. И теперь он, обрывая этот побег, заставлял себя мыслить, думать, чувствовать, чтобы бороться. Превозмогая боль, он перенес вес своего тела на одну ногу, чтобы дать отдохнуть другой, но это закончилось огненной вспышкой, пронзившей, казалось, не только узлы его мышц и нервов, но и поднявшейся по позвоночнику в мозг. Малдер заставил себя дышать спокойно, считая вдохи и выдохи. «Потерпи». Он словно слышал ее голос, спокойный, ласковый, отгонявший его демонов, успокаивающий его боль. «Скалли». Он представил себе ее шепот, осторожные прикосновения рук к своему лицу. Нет! Она должна быть далеко отсюда! Подсознательно он чувствовал, что она где-то рядом, она ищет его, беспокоиться... Он вспомнил Аляску, вспомнил Аресибо… у него были десятки подобных воспоминаний. Как ей удавалось каждый раз найти его? Это всегда было опасно для них обоих, но разве хоть единожды они отступили? У них была сила и вера друг друга. — Скалли. Обрывки мыслей таяли под натиском одной, произносимой ее голосом. «Потерпи». Сейчас он многое дал бы, чтоб очутиться в чистой палате где-нибудь госпиталя где-нибудь в федеральном округе Колумбия, очнуться от осторожных прикосновений Скалли к его руке, и, открыв глаза, увидеть ее робкую улыбку и рассеивающуюся тревогу в милых глазах. * * * Казалось, что под низкими сводами черного не то от копоти, не то от темноты потолка, отражается каждый звук: шорох огня, шарканье обуви по каменным плитам пола, бряцанье металла. Дастин вынырнул из коридора и, ни слова не говоря, поманил их за собой. Они прошли, нет, скорее просочились, словно вода вдоль этих стен, скользких от влаги, мха и облепивших их грибков. Было сыро, темно и холодно, и Сару время от времени посещали мысли о крысах. Не то, чтобы она боялась крыс, но и приятного в этом тоже было мало. Она посмотрела на Скалли. Та двигалась молча, почти бесшумно, не спрашивая, не раздумывая, и механически точно выполняя безмолвные указания Дастина. Ее руки были свободны, но Сара подозревала, что времени на то, чтобы достать оружие из предусмотрительно расстегнутой кобуры, у нее уйдет считанные секунды. Предельная сосредоточенность. Она напоминала сжатую пружину. Что ж, кто бы ни стал сейчас на ее пути… на ее пути к напарнику, ему лучше этого не делать. Райдер в очередной раз жестом остановил их маленькую группу, чтобы самому разведать, что делается в следующем тоннеле. Он шел здесь уверенно, даже ни разу не сверившись со схемой, вычерченной, вероятно, им самим на клочке бумаги, и сейчас находившейся в кармане его куртки. Он канул в темноту. Сара наклонилась и потерла колени, так некстати занывшие снова, потом распрямилась, прислонившись к стене. Она могла не чувствовать боли, точнее заставить себя не обращать на нее внимания. Мозг регистрировал болевые импульсы, но она приучила себя не реагировать. Она научилась жить с этой болью. Исключение составляли моменты, когда боль заставала ее врасплох, как сегодня днем, делаясь совершенно неуправляемой. Все остальное время это было терпимо. Это было хорошо, потому что она могла ходить. Сара почувствовала прикосновение к своему плечу, открыла глаза. Она кивнула, отрываясь от стены, и делая шаг в темноту. * * * Он спустился со ступенек трейлера к поджидающей его Скалли. Она была необычно задумчива, какая-то неведомая аура окружала ее, и он остановился рядом, желая нарушать ее уединения. Над ними раскинулось ночное небо, глубокое и чистое, сплошь усеянное огоньками бесконечно далеких звезд. — Знаешь, — тихо начала Скалли, — я просто… я думала о твоем подарке. Ты так и не сказал, почему подарил мне его, но, кажется, я знаю. Бывают моменты, когда немногие люди делают что-то важное для всего человечества. Нельзя переставать мечтать. Нет ничего важнее, чем упорная работа, партнерство и достижение цели. Но всякий раз, когда мы вспоминаем о героях, нельзя забывать ту цену, которую заплатили за эти достижения. Он секунду стоял, завороженный вдохновенным монологом напарницы, а потом хитро ухмыльнулся. — Я просто подумал, что это классный брелок. Последние слова эхом отдавались в его ушах, когда он открыл глаза. Он уснул? Никак не мог понять. Он просто не мог уснуть с этой штукой на шее и с твердой поверхностью лишь под кончиками пальцев ног. Или все-таки мог? Видение было таким ярким. Их вереница казалось бесконечной. Он плыл по этим неверным волнам собственной памяти, разрывая цепкие плети забытья. Военная база Эйзенхауэр-филд. Маленькая сумрачная комната — палата госпиталя. Слабость, он почти не чувствует своего тела, и даже поднятие век утомляет. Его достали буквально с того света. Но сейчас он ничего не знает об этом. Он знает другое, эта женщина, склонившаяся над ним, его напарница. Она спасла его. Он не может знать этого, но все-таки знает. Это видение быстро сменяется другим. Коридор больничной палаты, множество людей в одинаковых темных костюмах. Он идет вперед, даже не замечая их, не удивляясь этим странным призракам в реанимационном отделении госпиталя. Он идет в огне своего поражения туда, где боль и чувства вины будут беспощадны как нож гильотины, уничтожая его. Он идет в пустоту. Но из безликой гущи призраков появляется ангел. Нет! Он должен закончить то, что началось уже много лет назад, он должен получить последнюю каплю боли! Но теплые руки уже окутываю его, он чувствует их нежность и силу на своих плечах. Руки ангела — руки человека. Он тянется к ее теплу и, держась за нее, словно за единственную в мире опору, плачет. Сюжет изменяется со скоростью прокручиваемой кинопленки. Белое поле, кажущееся бескрайним, насколько хватает глаз. Какой-то высокий тонкий звук так похожий на свист настойчиво пробирается в его уставшее сознание, но низкий охрипший голос, полный усталости, настойчиво, раз за разом, повторяет одно-единственное. И он послушно идет на зов. Он в ее объятиях, щекой к ее щеке, он чувствует ее горячие слезы, хочет сказать, что все будет хорошо, но непослушные губы отдают ветру только одно слово. …— Скалли.