Ведьма и Змей

Сначала она дрожала и тряслась, он думал — как все, от страха, и обманулся в ней, пока полз к ивам. В его груди низко шипело от разочарования. Подумал, она такая же слабая и никчёмная, как остальные. Хотел сперва даже съесть, хотя косы были ему по нраву. Всё после тех людей. После них всё было горьким, как полынь. Так кто знает, вдруг её впрямь лучше просто сожрать, без надежд, без проб и ненужных ошибок, потому что в конце концов всё печально кончается в его желудке. Затолкать в пасть, расставленную, как капкан, и проглотить до блаженного тепла между разошедшихся органов, чтобы она уместилась в нём. Хотя здесь она разочаровывала. Костлявая, мелкая, бледная. Мышь для змеи, отощалая после сырой зимней спячки. И от кожи пахло очень плохо, горелыми травами: зверобоем и дикой мятой, и ещё чем-то, что Сугэ не нравилось. Он морщился и свивал кольцами бликующий хвост. Он знал этот запах, и, как любой змей, приходил от него в ужас и бешенство одновременно. От её одежды, кожи и волос пахло дымом и огнём. Сугэ себя истерзал по дороге домой: бросить её здесь? Или впечатать хрупким человеческим черепом в дерево, чтобы сломать нос, чтобы хрустнуть надбровными дугами и превратить челюсти в крошево? А может, откусить башку и всё, пусть даже она воняет? Но она нравилась ему. Очень. Огромный змей обвил толстый ствол дерева хвостом, похожим на переливчатую перламутровую жемчужину на речном дне, а затем легко скользнул в крону и растворился в ней. Лес был его угодьями и домом, его обителью и логовом. В этом лесу он — бог и хозяин; его почитали и ему поклонялись те, кто жил здесь до поселенцев. Ему делали подношения, а он брал кровавую дань. Так было раньше. Теперь остался только страх, но и страха ему оказалось достаточно. Он привык к почтению, а получал ненависть: Сугэ не понимал, за что его ненавидят, своим змеиным умом, одновременно изворотливым и холодным. Странно ещё другое: эти люди звали и славили какого-то иного, Сугэ неведомого, Бога. Не его. Он часто думал: быть может, это Великий Дух? Те женщины, которых он медленно ел сразу, или сначала обладал, а поедал потом, от боли и ужаса кричали: Господи! Помоги в муках моих! У Великого Духа много имён, всё может быть. Вдруг они звали его? Времена меняются. Меняются и боги. Но Сугэ верил, что он слышит кричащих женщин куда быстрее и лучше, чем тот, к кому они обращают пылкие молитвы. В этом месте Господь предпочитает отворачивать от страждущих Свой взор. В когтистых руках даже не смела шевелиться его новая добыча. Сугэ проволок её сквозь ветви огромных деревьев, головокружительно скользя под ними и между них. Он двигался так быстро, что листья и небо стали полутонами друг друга, а потом нырнул вниз, под толстую ветку; даже он был маленьким по сравнению с этими исполинами. Он обвил последнюю ветвь, затем повис на длинном хвосте, гипнотически медленно разворачивая кольца. Он уже видел свой тихий дом в купе голубых ив. Ивы те клонили косматые головы к земле, мели землю волосами, зелёно-голубыми, как вода. Обрамляли собой чашу глубокого тёмного озера. Сугэ плавно вошёл в трясину, как лодка, разбивающая ряску носом, и взял на смуглое плечо свою добычу. Поволок к дому, пока не решив её судьбу. Пока что не решив. В холодное болото Сугэ окунулся по грудь. Самая вязкая, самая опасная топь оставалась по правую руку; Сугэ никогда туда не совался, зная, что даже он со своей нечеловеческой мощью может легко увязнуть в коварной трясине и не выбраться никогда. От болот пахло смертью и гнилыми испарениями; там было целое кладбище, утопающее в вязком дне, в мрачной клобучьей яме. Сугэ проплыл мимо, рассекая телом воду, и плеснул хвостом по серебрящемуся мелководью, заползая по стволу одной из ив и ныряя в густую крону. Ветви падали плетьми ему на плечи, гладили лицо и грудь. Он любил их, как руки матери, и ластился щеками о них в дождливые и печальные дни. Перламутровую чешую и смуглую кожу его овеяло влажной прохладой, какая царила всегда здесь, в тихом месте, спрятанном от посторонних глаз. Сугэ нырнул под узловатую ветку; пригнулся; вполз на террасу из старых досок, криво сложенных друг с другом. Ветер колебал перья на ловцах снов, нежно танцующих в его слабом дыхании. Позвякивал мелодичными голосами колокольчиков у порога. Человеческие черепа и рёбра, свисавшие с верёвок из глубины зелёных крон, постукивали друг о друга, когда Сугэ подполз к дому, задевая их макушкой. Затем швырнул с плеча добычу — так, что девчонка с криком рухнула в единственную комнату, на доски, ставшие из палевых — багровыми от пролитой крови. Она ударилась спиной и затылком о ножку низкой деревянной кровати, но почти сразу, опершись о пол руками, поднялась сама и подняла голову. Перед собой она увидела женщину, которую Сугэ так и не смог толком оплодотворить. Она была связана верёвками по рукам и ногам. Лежала на боку на досках — и тихо стонала, роняя слёзы. Рот у неё был крепко завязан старой грязной тряпкой. — Ш-ш-ш-ш, — сказал Сугэ и бросил на неё чёрную тень. Женщина лишь глухо застонала и поджала к груди колени, дрожа от нечеловеческого ужаса. — Не ш-ш-ш-шуми… А потом он лениво развернулся и, плеснув хвостом, выполз из дома. Нитки из бусин долго плясали, когда его тело всколыхнуло их. Прошла секунда-другая. Он соскользнул по дереву в воду и погрузился в зелёно-голубую гладь с головой. Он дал своим пленницам несколько минут прежде, чем начнёт есть.

***

Венефиция тихо простонала от боли, когда схватилась за затылок. До того боль была не такой яркой, острой и сильной. Но теперь, когда её швырнули и оставили в покое, страх отступил на пару шагов, и Венефиция могла пожалеть себя. Мир колыхался и плясал перед глазами. Этот дьявол так стремительно уволок её, что она не успела ничего сделать — хотя понимала, что всё было бы бесполезно. Он переломал крепких здоровых мужчин, как веточки. Что ему она? Венефиция двигалась очень медленно. Всё, что случилось с ней до и сейчас, навалилось каменной тяжестью. Чтобы не сломаться, нужно поберечь себя. И она спокойно подышала прежде, чем встать на локтях. Рядом с ней женщина — лет ей было чуть меньше, чем покойной матери Венефиции — продолжала жалко скулить. Она мешала думать и раздражала; скулёж не прекращался. Сделать ничего с этим было нельзя, и Венефиция только прошептала: — Чтоб тебя порча съела… Она села, привалившись к ножке кровати, и первым делом осмотрелась. Лесная хижина со старой самодельной мебелью по стенам вся была в индейских метках и зарубках. Зарубкам этим не было числа. Венефиция не знала пока, что они означают, но чувство они оставляли тревожное. Ловцы снов на выходе колебались и дышали вместе со слабым ветром. На некоторых были колокольчики, на других — духовые трубки с проделанными отверстиями. С воды шла прохлада. Ловцы пели, женщина плакала, надрывно и тихо, будто предопределяя свою судьбу. Обстановка была такой, что Венефиция подумала — впору лучше бы меня повесили, и всё. Она коснулась верёвок на запястьях пленницы, но та отчаянно замотала головой и заплакала зверем. Тогда Венефиция спустила с её рта тряпку. У женщины, оскалившейся в завывающем плаче, не хватало трёх передних зубов сверху и снизу. В глазах было безумие, на лице — два шрама, но старых: их оставили еще давно. Она выглядела человеком, утратившим жажду к жизни и рассудок. — Что это была за тварь? — спросила Венефиция и потрясла пленницу за плечо, когда та не ответила. — И что за место? Где мы? Но снова были только всхлипы и обречённый вой. — Черт с тобой… — бросила ей ведьма и встала на ноги, опершись о кроватный столбик. Здесь было окно с настоящими цветными стёклами, совсем как в церкви над распятием Иисуса в большом городе, не то что в их старой церквушке в Салеме, и предвечерний свет мерцал и переливался в них яркой радугой, падая на стены оранжевыми, лиловыми, жёлтыми и фиолетовыми зайчиками. Подвески с верёвок, свисающих с потолка, дрожали, как слёзы. Венефиция с трудом дотянулась до одной и удивилась. Это был какой-то прозрачный камень, возможно, драгоценный, а какой именно, она не знала. Она подошла к окну, хромая, и коснулась пыльных стёкол ладонями. В них был виден — совсем немного — сизый лес, но больше — голубые ивы. Их плакучие ветви скрывали хижину в шапке крон. Венефиция обернулась. Ей не примерещилось, дверь была открыта. Захочешь — уходи. Так? Она проглотила скомканную в горле боль и поплелась к той двери, потому что не теряла надежды покинуть дом, пока чудовищного хозяина здесь нет. Но рыдающая женщина за её спиной вдруг обронила сквозь слёзы: — Он всё равно тебя поймает. Венефиция остановилась и бросила на неё мутный взгляд через плечо. Она хотела знать и понимать больше. Голова раскалывалась на осколки. — Кто он? Ответ потерялся в тишине. Потом — в плаче. Пленница металась, страдальчески глядя то в потолок, то на девушку, словно в ответе её крылась неясная, опасная тайна. Венефиция снова беспокойно посмотрела в окно. Её охватило дурное предчувствие. — Он везде, — всхлипнула пленница. — Он всюду. Он — всё. Она сжалась ещё больше и прикрыла глаза, шепнув: — Он — всё… Венефиция покачала головой. Он не мог быть всем, потому что она знала это. Всем не может быть ничто в этой жизни. Ничто по ту сторону неё. Или может? — Кто он такой? — спросила она у себя и прошла к сундуку. — Будь он проклят… Она хотела откинуть тяжёлую крышку, окованную железом — но не вышло. Тогда подошла к открытому низкому шкафу без ножек, но с дверцами без ручек, запертыми на латунные задвижки. Потрясла их. Заперто! — Все ключи он держит при себе, — безжизненным голосом сказала пленница, она то оживала, то погружалась в бездну своего воющего безумия. — Он глотает их, проглотит и нас. Посмотри, что он сделал со мной. И она показала на свой живот. Венефиция опустила глаза. Она чувствовала, что времени у неё — всё меньше, но решила, что это важно, и увидела, что ноги у пленницы — багровые от крови. Под ворохом плотного платья, которым когда-то были её лохмотья, не видно было, где она истекает кровью — но Венефиция знала, что это так. — Чего он хотел от тебя? — спросила она. — Как тебя зовут? Та прикрыла глаза, словно вопрос был таким сложным, что она не могла так сразу ответить. Затем сглотнула и прошептала: — Эбби. — Эбби. Он ранил тебя? Она замотала головой. — Я виновата сама. — Это не твоя кровь? — Моя… — Эбби открыла глаза и мучительно долго посмотрела на Венефицию. — Я разочаровала его. Я подвела. Я… не заслужила. — Чего? — Жить. — Она поджала губы и скривилась, будто говорить было больно. — Это время пришло позавчера. Опять. Потому сегодня он съест меня. Венефиция внимательно посмотрела на неё. Она начинала кое-что понимать. — Какое время пришло, Эбби? Она была на пороге понимания чего-то настолько страшного, чего знать не хотелось бы. Венефиция стояла против Эбби и видела, как та поджалась и едва шевельнула затёкшими ногами. Только что она поняла — обе были сломаны и раздулись двумя фиолетовыми культями под чёрно-красными кровавыми полосами. — Время, когда я не могу больше зачать, — прошептала она. Венефиция вздрогнула. Зачать? Что-то тяжело упало на деревянный настил между ветвей. Эбби поднялась на локтях и встрепенулась, изогнула тонкую шею. Посмотрела на дверь, где свет мелькал за стеной из ниток и бусин. — Он здесь, — хрипло прошептала она и вдруг очень ясно посмотрела на Венефицию. Будто от морока очнулась. И Венефиция тогда увидела, каким может быть её карий взгляд, когда она не сходит с ума от страха. — Быстрее прячься. Быть может, он забудет о тебе, сожрёт только меня… и уползёт спать. Он всегда спит, когда проглотит кого-то. По веткам и листьям прошуршало и прокатилось что-то тяжёлое. Похожее на змеиный длинный хвост. Проглотит-проглотит-проглотит кого-то. Венефиция отступила на шаг и посмотрела на бусины. Полоса света на половицах мелькнула, прикрытая чёрной тенью. Кто-то приближался к дому. Венефиция и Эбби знали, кто. — Он боится огня, — зашептала Эбби и с трудом отползла ближе к кровати, ухватившись за ножку. — Поторопись! Он не любит запаха козлиной шерсти. Венефиция опустилась на колени так медленно, словно змей был уже напротив. Тень накрыла их обеих с головами, затмила собой солнце. Ловцы снов затрепетали, будто бы чувствуя — хозяин рядом. Он здесь. — Дёготь и уксус, — мертвеющими губами прошелестела Эбби и повернулась к Венефиции. В глазах её было безумие. — Дёготь и уксус. Дёготь-и-уксус! Прячься, ну! И Венефиция быстро заползла под кровать на коротеньких грубых ножках. Места было так мало, что она поначалу на миг засомневалась — а сможет ли укрыться? Но страх или отчаяние, или сразу всё заставили её саму быть гибкой, как змея, и она проволоклась на локтях по доскам, вцепилась в них пальцами — и оказалась там, в пыльной, пахнущей кровью и плотью полутьме. Между досок застряли серебряный гладкий крест и обломок ногтя. От лица Венефиция отстранила чью-то почернелую от времени кость. Затаилась. Она видела только руки Эбби, её платье и ноги в крови — и больше ничего. На какое-то мгновение стало очень тихо. Только ветер пел в духовые трубки. А потом всё охватило одним монотонным шепчущим звуком. Ш-ш-ш-ш-с-с-с-с-с… Шипение вибрацией наполнило стены и пол. Оно вползло в дом прежде, чем вполз огромный змеиный хвост — как знамение того, что скоро произойдёт. Эбби медленно обернулась. У неё прерывалось и трепетало дыхание, когда перед ней вырос Сугэ с глазами, блестящими белым на смугло-чёрном против солнца лице. Он сразу увидел, что та тощая мышь сняла с её рта повязку — и окинул взглядом комнату, но мыши не нашёл. Впрочем, прятаться по углам и щелям — в мышиной природе. Хвост его прокатился тяжёлой чешуистой волной по половицам. Сугэ обогнул комнату, прополз вдоль стены. Одно кольцо за другим легли внахлёст друг на друга, отчего он показался ещё выше прежнего — и упёрся макушкой в потолок дома-на-дереве. Уже оттуда он посмотрел на человечка перед собой. Маленького человечка. Беспомощного. Сжавшегося. Вкус-с-с-сного. Она посмотрела на него, задрав подбородок — и содрогнулась, когда увидела на смуглом лице нечеловечески широкую улыбку. — Ты ждала меня, моя радос-с-с-сть, — прошептал он почти нежно. В бликах разноцветных стёкол по лазоревым чешуям и темным гладким волосам, убранным назад, он был восхитительно ужасен. Чудовищный болотный бог из рощи ив. Дьявольский любовник, от которого отвернул свой лик Господь. Как всякая христианка, Эбби ходила в церковь и читала Библию и Псалтырь, и она вспомнила и зашептала ему в ответ одними губами, горячо и боязливо, хотя в животе стало тепло, когда она вспомнила каждый час, проведённый с ним: — Беги от греха, как от лица змея; ибо, если подойдешь к нему, он ужалит тебя… Но Сугэ лишь тихо рассмеялся и протянул к ней свою огромную когтистую руку. — Молис-с-с-с, — сказал он. — Твой Бог тебе не поможет. Чёрные чешуи волной подымались от фаланг его длинных пальцев — волной до самых локтей. Он покачал головой, и волосы упали ему на грудь. — Господи… — выдавила Эбби, глядя, как он приближается к ней. Неумолимо надвигается. Медленная, неотвратимая смерть. — Господи, избави меня… Венефиция под тесной кроватью, в душной темноте и среди чужого праха, сжалась и отползла подальше, почему-то чувствуя и зная, что случится дальше, хотя не видела ничего, кроме женских дрожащих рук и платья. Ей казалось, собственное сердце стучало так громко, что змей услышит, и прижала ладонь к груди, пытаясь заглушить его. Где-то там, в топях, хоронится что-то недоброе, — говорила очень давно её мама. Сугэ простёр руку к Эбби и коснулся длинным когтем на указательном пальце — её подбородка. Молитва застыла на замерших женских губах. Эбби не смела поднять взгляда от его напряжённого, с окаменевшими мышцами, живота, расцвеченного вспышками чешуек к налитому паховому узлу под змеиной переливчатой кожей. — Молис-с-с-с-с-с… — шепнул он. Венефиция зажала рот второй ладонью, не смея дышать. Она не знала, что по лицу Эбби скользнула слеза, дрогнувшая на ресницах — и прокатилась по грязной щеке. Он испытывал веру Эбби, он сказал молиться. Эбби догадывалась: когда она начнёт, он убьёт её. И тогда она оцепенело покачала головой, потому что принять и понять свою гибель — совсем не одно и то же. Глухо скрипнули доски, весь дом, казалось, покосился и застонал под тяжестью огромного тела. Заплясали цветные солнечные блики на стене, когда Сугэ закрыл собой окно, давшее призматический радужный свет за его плечами и головой. Он зашипел и уронил тяжёлое кольцо за спину Эбби: оно обрушилось на кровать, отчего та поднялась на передних ножках. Венефиция вжалась в них, подтянув ноги к груди и крепко зажмурив глаза. Она знала, если змей увидит её, сделает нечто ужасное. А Сугэ расправил плечи. В его груди шипением ожил змеиный клобук. Между точёных красивых губ показался длинный чёрный язык. В его спинке, в самом влажном изгибе, блеснула серебряная и крохотная, как пуля, точка серьги. Он накинул ещё кольцо на Эбби, туго сжал, так, что она упёрлась в его хвост руками — и быстрым движением притянул её к себе, к самой своей груди. Венефиция слышала, как всё стихло и застыло. Но не видела, что Сугэ прижал к себе человека, как ребёнок прижимает к самому сердцу любимую игрушку. А потом отвёл свой хвост в сторону и сразу развернул — любуясь, чтобы посмотреть на Эбби издали. Она повисла в его тугом кольце, сломанные ноги тоже висели в воздухе. Встретилась своими испуганными глазами с его неожиданно печальным взглядом. — Молис-с-с-с-с, моя дорогая, — шепнул он снова. Она с мучительной тоской тихо застонала. Смотрела в его бездушные темные глаза — как два самоцвета в глубоких его глазницах, и думала, как даже сейчас, на исходе жизни, не могла его ненавидеть. Только бесконечно боялась. И даже когда он сомкнул хвост вокруг её талии пёстрой переливчатой лентой, даже когда в животе у неё что-то мучительно лопнуло, как бычий пузырь, а во рту стало солоно — она смотрела на него только с ужасом. — Я сделала бы то, о чём ты просишь. — Её предсмертный хрип был надсадным. Она медленно отняла руку от его хвоста и протянула к нему, стараясь коснуться лица. Она была слишком далеко. — Будь у меня время… Что-то в её теле треснуло. Она застонала и прогнулась в спине, откинув голову назад. Боль разошлась по телу за короткие мгновения. Он легко, будто веточку, сломал ей позвоночник и в пыль стёр рёбра. Будь сил в ней больше — и крик её покрыл бы здешние болота. Но воздуха не хватило, а в голосе не осталось ничего, кроме кашляющего плача. Сугэ распрямил мощные плечи и выпрямился. Встал свечой параллельно полу, распластал второе кольцо огромного хвоста по комнате, а третье — последнее — гибко затанцевало над его головой. Его глаза заволокло молочной плёнкой. Он медленно открыл рот. — Господи Иисусе, — пошевелила губами Эбби и уронила сломанную спину на его толстый хвост, изогнувшись, как брошенная кукла. — Убей меня, если хотя бы минуту любил… Пасть открывалась, как ворота Ада. В ней были зубы — много мелких зубов, острых, точно железные кладбищенские колья. Где-то там, в чёрной бездне его рта, трепетал жаждущий крови язык. Сугэ закатил глаза до белков, оставил только бельма. И поднял Эбби в воздух — ещё выше, чтобы разверзнуть чудовищный свой рот от уха до уха, раскрыть его, придерживаемый чешуйчатой перепонкой по бокам мощных змеиных челюстей. На нёбе его были зубы тоже — мельче и слабее основных, но такие же острые, как иглы. Когда он увидел Эбби полумёртвой, мышцы на его лице голодно дрогнули. Он подтащил к себе её и сжал тонкую шею в руке. Вмиг — с хрупнувшими позвонками — сломал. Для неё всё кончилось за миг. Только стекленеющие глаза потемнели от отражения багрово-чёрной плоти, выстилающей огромную, как капкан, распахнутую пасть. Потом Сугэ сжал её череп в челюстях, и тот лопнул. Сугэ с короткими, посвистывающими вдохами начал заглатывать Эбби, разорвав перед этим её одежду в лоскуты. Он высоко вздымал тяжёлую грудь, и в горле его что-то прокатывалось под кадыком. Он трещал её костями, он перемалывал их в крошево в кулаке прежде, чем втягивать в себя. В его горло легко скользнула её рука. Он судорожно глотнул и закатил глаза ещё дальше, дожидаясь, пока переломанное тело не канет в его эластичный второй, змеиный, желудок. Сейчас он был наконец-то почти сыт. И она теперь всегда будет с ним. Всё, что нарушало отныне тишину старого дома — шуршание его массивного хвоста и скрип половиц под ним. С глухим шипением Сугэ глотал свою жертву, не обращая внимания, как над деревянным торцом перевёрнутой кровати показалась чёрная макушка испуганной Венефиции. Она видела, как движутся под кожей его рёбра. Расползаются в стороны. Делают торс шире и могучей — чтобы вместить в себя добычу и протолкнуть её дальше. Почти заметно и очень медленно человек змей заглотил Эбби — и запрокинул назад голову, так, что выделился его острый кадык на мощной шее, а темные пряди пощекотали ему поясницу. Он смотрел в потолок тонкими вертикальными зрачками, застывшими в неподвижном покое. Больше он не шевелился и замер — весь, как огромная статуя. Воплощение вечно голодной бездны. Венефиция не заметила, что лоб и спина пошли потной испариной, а от локтей до кистей руки охватила дрожь. Она вспомнила, что сказала Эбби, чьи ноги торчали только что из огромной, от уха до уха, пасти Сугэ. Быть может, он сожрёт только меня… и уползёт спать. Он всегда спит, когда проглотит кого-то. И уж, и гадюка, и молочная змея, и щитомордник — все они были Венефиции друзья и помощники. Люди ненавидели змей; она думала, змеи — посланники сил, наделявших ее тело магией, и они прекрасны. Их она ловила, целовала в тупоносые гладкие морды, пропускала свой язык между зубов и плясала им, обращая лицо к их холодным взглядам. Разговаривала с ними так, как поймут — и они понимали. Шипели в ответ то, что она спрашивала. И ласково скользили по её телу холодной росой, когда она неподвижно лежала в высокой траве на лесных опушках. А ещё змеи спали с открытыми глазами. Венефиция высунулась из своего убежища чуть смелее и задрала подбородок на скалу, едва потревоженную собственным дыханием. Змей смотрел наверх открытыми потускневшими глазами. Полубоком к ведьме, он равнодушно переваривал съеденную Эбби, и казалось даже, дремал. Если не сейчас бежать, то вряд ли выдастся ещё такая возможность, — быстро подумала Венефиция и тихонько подобралась к краю поваленной кровати. Сколько же шагов до двери, чтобы сбежать из чудовищного дома с зарубками по стенам и спастись? Около восьми. Всего восемь шагов. Восемь — и она выберется отсюда. А если нет? И как слезть с дерева? Прыгнуть в воду? Но в воде змей куда быстрее неё. Венефиция бросила ещё один взгляд на сытое чудовище и крепко зажмурила глаза. Мать, в отличие от нее, умела колдовать по-настоящему… Не давая себе опомниться, она поспешила на четвереньках подползти ещё ближе туда, к восьми шагам, которые должна будет сделать — и сжала кулаки так сильно, что ногти оставили следы-полумесяцы на ладонях. Страшнее будет не сбежать, рискнув. А остаться здесь и молча дожидаться, когда змей проснётся и будет, может быть, опять голоден. Венефиция посмотрела на свои босые грязные ноги. И так даже лучше, — убедила она себя, не думая, сколько придётся бежать по лесу. Сейчас он ничего не услышит. Она встала с колен и сделала робкий шаг. Один. Лишь бы под ступнями не скрипнула доска! Венефиция не сводила глаз с толстого чешуйчатого кольца впереди, обвившего добрую половину единственной комнаты. Нужно было незаметно переступить через него. Она взглянула вновь на змея. Он был неподвижен. Два. Тогда она помолилась, молясь стать смелой и хитрой. В Салеме священник говорил: если ты веруешь — тебе воздастся. Если веруешь истово — будешь спасён. Но мать ее знала — и Венефиция знала тоже — что одной только веры мало, нужно действовать. Поэтому она сама хитро, как полоз, посмотрела на змея и шагнула через его хвост, собрав в кулак всю волю. Пришлось ещё откинуть тревожные мысли, стучавшие кузнечным молотом по всей голове: а что, если он почувствует почувствует почувствует… Три. Она проглотила в горле ком и, придержав полу своего тряпья, в которое превратилась её нательная рубашка — в такой точно горела её мать на костре Салема — сделала ещё один шаг. Четыре. Пройдена ровно половина. Венефиция дрожала и была мокрая от пота. Не в её силах это было — сделать девичий пот не таким пахучим и едким, и чувствовала горечь от себя, телесную и плотскую. И костричных дым от волос. И раскуренный ладан. Он будто въелся в кожу. Сквозняк колыхал пёрышки ловцов, и Венефиция подумала, донесёт ли лёгкий безобидный ветерок эти запахи до чуткого змея? Пять. Сердце часто-часто стучало в груди маленькой горлицей. Так страшно Венефиции не было даже на костре и перед тем, как повесят. Быть может, потому, что там вершителями судьбы были люди — а здесь огромное нечто. Она с мольбой посмотрела на свет впереди, переливающийся между бусин. Ещё вопрос — как отодвинуть их бесшумно — Венефиция оставила на потом. Шесть. Потом должно наступить через два шага. Два шага — и она на воле. Даже если он откусит ей голову там, даже если настигнет и размозжит ей череп о стену — она пыталась. Но этого же не случится? Семь! Не случится же?! Восемь. Когда холодный свет сквозь ивовые кроны упал лиловыми тенями ей на руки и грязную рубаху, за спиной своей она услышала что-то тихое, что-то неясное. Как ласковый шипящий гадючий голос. Как струйка воды, прыснувшая из бреши в бочке. Как шёпот матери безлунной ночью. Оно росло, множилось, становилось громче. Оно поднималось выше, пока Венефиция, обречённо повесив руки вдоль бёдер, не услышала его над своей головой, и тень — чёрная и длинная — не закрыла лиловый свет. Крепко закрыв глаза и отвернувшись в сторону, она подумала отчаянно, как могла. ДЕВЯТЬ. Шипение нарастало, от него вибрировал воздух. Змеиное кольцо изящно, точно не было таким огромным и тяжёлым, поднялось над головой Винни и опустилось следом — медленно, сжимая круг перед ней. Ещё немного — и сомкнёт. Хвост ударит по полу, стиснет ведьму. Поймает. И тогда — конец. Венефиция почувствовала что-то странное. — Крепкая, как дерево, — шепнула она, и ей почудилось, что чешуйчатое кольцо стало опускаться медленнее. — Лёгкая, как пёрышко. Простенькое заклятие, детское совсем, слабое воззвание духам здешних земель. С мамой не раз она шептала его, чтобы левитировать прямой, как покойница, с руками, сложенными на груди. Сейчас не вышло бы так. Не вышло. Но ноги вдруг стали лёгкими как пёрышко, и ей показалось — деревянные стены дома и перья с ловцов, все они выдохнули в один миг. Беги. И тогда Венефиция побежала. Она прыгнула над хвостом змея. Он плеснул волной, хотел сбить её с ног — не вышло. Спиной Винни почуяла: чудовищный пленитель в ярости. Она вылетела вон из дома, взглянула вправо и влево, но там не было ни лестницы, ни верёвки, ни удобных веток для спуска, ничего: только толстый ствол склонённой к самой воде, неправильно растущей ивы. Её косы мели по серому и лазурному, тонули на дне и плыли по поверхности. Венефиция обернулась. Бах. Одна мощная рука с полуночно-чёрной чешуёй высунулась из полумрака хижины на дереве. Когтистая пятерня ухватилась за доски. И доски застонали. Венефиция попятилась. Бах. Вторая такая же оставила полосящий след. В глубине дома белыми огнями вспыхнуло два узких глаза. А потом до живота высунулся сам он — жуткий хозяин здешних мест. Челюсти его раскрылись, между зубов мелькнул язык. Змей запрокинул мощную шею и издал высокий рёв, какого не было ни у одного зверя в здешних местах. И Венефиция развернулась, взметнула своим рваньём. Над её плечами взлетели чёрные волосы. Она бросилась бежать, лёгкая как пёрышко, подгоняемая ветром. Он дышал ловцами, он перебирал пряди на плечах змея. Осталось только броситься в воду — а там будь что будет! Венефиция подбежала к краю досок и не мешкая оттолкнулась босыми ступнями. Занозила ногу. Не чувствуя боли, прыгнула. И на короткий миг для неё это было наконец-то счастье. Нужно быть упорной. Нужно бороться. А потом когтями змей схватил её поперёк талии. Она ударилась о его жёсткую руку, когти вспороли её платье, оставили глубокие царапины от груди до пупка. Венефиция закричала от боли. Мир и лиловое небо за завесой ивовых ветвей стали красными. — Нет! Нет! — закричала она и забилась всем телом. Змей собирал в кольца свой хвост, вжимая себе в живот ведьму. Затылком она чувствовала, как редко и глубоко он дышал. — Нет! — прокатился её вопль над водой и топями. Он уволок её обратно, в дом, сжав руку так, что Венефиция больше не смогла кричать. И он знал это.

***

С-с-с-с-с-с… Он швырнул её на доски, в кольцо из своего хвоста, и она брякнулась спиной о пол, а ноги задрала кверху, потому что неловко упала. Грязный подол задрался до худых острых колен. Сугэ подцепил его когтем и с низким смешком поднял. — Не смей! — закричала она и рванула рубаху на себя. Когти его были что ножи. Один такой легко порвал рубаху выше, до косточки на бедре, и Сугэ сжал мускулистый хвост и подтолкнул Венефицию под спину им. Помог встать. А на деле — издевался, как играючи ловят мышей кошки, как завораживают своим кружением их змеи. Он толкнул опять. Венефиция встала и, тяжело дыша, метнулась вперёд. Сугэ хлопнул вторым кольцом перед ней, поднял с пола пыль. Венефиция, словно перед ней клетка захлопнулась, бросилась уже назад. И снова — хлоп! Сипло посмеиваясь, Сугэ прищурился и скользнул вбок. Его грудь поднималась и опускалась всё чаще. Всё возбуждённее. — Мыш-ш-ш-шка, мыш-ш-ш-шка, — шепнул он, — куда же ты бежиш-ш-ш-ш-ш. Она гневно взглянула на него. Подняла взгляд — бесстрашный и по-странному отчаянный. Она знала, что обречена, и что только в её силах выбрать, как она закончит в его пасти. Безвольной и рыдающей? — Подальше отсюда! — выкрикнула она и со всех сил, какие были в её слабых человеческих руках, толкнула от себя хвост змея. Сугэ улыбнулся. Как умел, от уха до уха. Весь арсенал его жутких зубов-игл показался в багровой пасти. — Перес-с-с-стань, я не с-с-с-сделаю тебе плохо… Кончик его хвоста изящно скользнул по лодыжке Венефиции, и она вскрикнула и подскочила на месте, стряхнув его. Сугэ напрягся. Напрягся его живот и его широкая холка. Мускулы на его спине и даже лицо — тоже. — Я прос-с-с-сто попробую тебя на вкус-с-с-с-с… Хвост упорно обвил ногу опять. Винни попыталась опять стряхнуть его — но змей легко подсёк ей ноги и за лодыжку поднял вниз головой. Рубаха упала Венефиции с обнажённого тела на лицо. Она почуяла свои пот и кровь, забилась и отчаянно закричала, точно раненое животное. Змей не переставая шипел совсем рядом. Очень близко. — С-с-с-с-совс-с-с-ем маленькая, — сказал он, и в голосе его не было ничего. — Только с-с-с-сожрать. — Нет! — завопила Венефиция, дёргаясь в его хватке. Он провёл тыльной стороной огромной ладони по раскровленным царапинам, которые оставил своими когтями, и Венефиция забилась ещё сильнее, хотя сделал он это почти нежно. Ласково даже. — Но я с-с-с-сыт, — продолжил он, огибая её своим массивным телом. Хвост тяжело прошуршал по доскам. Змей ковырнул её платье когтем — и отступил снова, когда Венефиция яростно брыкнулась. Она была совсем обнажена, но не смущение или стыд гложили её — глупо так думать о той, кого держали голой и в цепях, унизительно и долго, столько дней прежде, чем признать ведьмой. Она боялась, что он может сделать с ней потом. — Ты знала, что крас-с-с-сива? — спросил он простодушно, неспособный ей солгать. — Пошел прочь! Он нырнул к её бедру и быстро прильнул к коже языком. Венефиция лягнулась. Змей получил пяткой в плечо и с усмешкой отступил, чтобы полюбоваться её гневными и испуганными глазами. — Я прокляну тебя, чудовище! Сугэ поднырнул снова. Венефиция хотела сделать то же, но он резко перехватил её ногу и отвёл в сторону, выдыхая по внутренней стороне бедра. — Оставь меня! — закричала она, прогибаясь в спине и желая дотянуться ногтями до спины змея. Но лишь кончиками пальцев царапнула его плечи. Он не почувствовал ничего. Упал мокрым гладким языком ей между ног, снова выдохнул — дыхание то было горячим, как костёр в аду. Горячее чем тот, в котором жгли ведьм. Червём проник внутрь, в узкую щель, покрытую чёрными волосами — и Венефиция издала горловой вопль и откинула голову. — Нет! Змей подобрался, туго свил кольцами свой лазоревый хвост. Высоко завздымалась его тяжёлая грудь; он вжался губами в Венефицию, зачерпнул изнутри языком. От её вкуса и запаха набрякли его коричневые соски, а клоака там, ниже живота, в хвосте, затянутом чешуёй, стала что камень. — Я взываю… ко всем силам… во спасение… — захныкала Венефиция, пытаюсь вспомнить материнское колдовство, но слова выскользали из разума, сами как змеи. Он прикрыл глаза, упоительно фыркнул ей в складки кожи, в разворошённый его длинным носом цветок. Языком проник глубоко и сильно, и она дёрнулась от боли и попыталась сжать ноги. Бесполезно. Что-то неясное просыпалось в ней. Кроме боли, гнева, страха и обречённости было что-то другое, и Венефиция поняла мать, кричавшую по-кошачьи под чёрным козлом, пробравшимся в дом, пока она сама была маленькой и пряталась в сундуке. Ей захотелось так же закричать, сжать руками что-то кого-то так сильно, чтобы закровоточили пальцы. Сугэ тряхнул её и притянул ближе к себе, тяжело упал загривком на стену. Хвостом он крепко держал пленницу. Руками же вжал её в свой подбородок и в губы — тоже, и тихо зашипел, когда почувствовал — она, вниз головой, вниз чёрным факелом спутанных волос, припала губами к его рёбрам и прислонилась к груди ладонями, впиваясь в кожу ногтями. Совсем не такими острыми, как его, но всё же. — Прошу…. Молю… Она стонала, хотя не понимала, почему. Звуки в её горле и груди жили сами по себе, как заклятия. Стоны и всхлипы, от которых змей теснее прижимался к ней. Язык плясал в ней и проникал глубоко — но не глубже, чем она вдруг захотела бы. Ведь там, в тюрьме, она уже испытывала это. Но оно было не вполовину таким, как сейчас. Это было болезненным. Быстрым, как рывок. Резким, как удар. Почти колющим. Один из присяжных вошёл к ней в каменный мешок, куда привели для допроса. Велел раздеться. Разделся сам. Он возился со штанами, с ремнём, с подтяжками, с бельём. Он просто приспустил одежду. Подошёл к ней. Она прошептала: дотронься до меня, и ты сгниёшь заживо. Он ударил её затылком о сырую стену и проник — проник большим отростком сырого розового цвета, точно с него содрали кожу. Всё было начато и кончено слишком быстро. Слишком больно. Слишком обидно. Сейчас она задыхалась и горела изнутри, хотя выход из дома мелькал сизым светом там, в далёких огнях вспышек. Вспышки были в животе. Змей вжался в в ведьму ртом и языком так, что она поджала ягодицы. — Оставь меня… — почти умирая, простонала она. — Не оставляй… Но он низко зашипел ей в самое нутро. И она услышала его и вторила как эхо — выдохом в загустелый воздух. Сказала, поняв, что смолчать не может. Это было имя создания страшнее всех демонов ада, которых так боялись в Салеме. Никто из них в его объятиях не услышал бы её. — Сугэ, — откликнулась Венефиция, и он окунулся в неё как в озеро, с упоением разворошил изнутри. Каждый дюйм её плоти он обволакивал собой, и по его влажному языку в неё — лёгшую ему на грудь и живот — стекала густая слюна. В ней стало горячо и сыро. Всё наполнилось им. Венефиция сказала ему в кожу: — Сугэ. Он плеснул языком, тесно сжал хвост кольцом и вторым. Сам себя стиснул им до боли, до собственного стона. — Сугэ! Сугэ! Сугэ! Она нашла его; оно пришло само. Это имя, страшнее, чем любое узнанное. Оно было как проклятие. Она сыпала им с губ, пока билась на кончике его языка. — Сугэ! Впивалась в его мясистую грудь ногтями и терзала, хотя он даже не дрогнул. Схватила рукой прядь его волос. Она была что почернелая пшеница. — Су-гэ… Последний крик — крик покойницы. Она обмякла и опала, когда свет ширился и множился в её глазах. И замерла, неподвижная и полумёртвая оттого, что змей, казалось, вынул из неё душу и проглотил. Он уронил её себе на грудь и разжал хвост. Мягко опустился сам на доски, и в глазах его вновь появился голод. — Мыш-ш-ш-ш-шка, — прошептал он, перебирая когтями чёрные волосы Венефиции. Широко открыв глаза, она лежала на нём, боясь даже пошевелиться. — Мыш-ш-ш-шка… Решение, которые было ему трудно сделать, снова казалось ясным и простым. Ведь только и нужно, чтобы она окрепла и сделалась сильнее. И тогда — тогда всё может получиться. Когти его скрипели друг о друга над её лицом, как ножи. Чудовищный палач откладывал свою казнь.