Ведьма и Змей

Солнечный свет прозрачными жёлтыми бликами скользнул по её лицу. В воздухе медленно кружили пылинки. Она провела по щеке ладонью, поморщилась и чихнула. А потом открыла глаза. Её сознание было действительно живо, и душа, готовая ещё накануне отойти в мир иной, тоже была при ней. Но вот телу досталось много больше: она почти ничего не чувствовала, кроме разве что отдельных вспышек боли то тут, то там. Венефиция медленно уронила руку себе на живот и ощутила, что пальцы коснулись чего-то мокрого. Когда она поднесла руку назад, к глазам, оказалось, это была кровь; своя или чужая, она не знала. Так худо не было даже после пыток в тюрьме. Рёбра, стиснутые мощным хвостом змея, ныли, точно он их переломал. Болело нутро, которое он разворошил длинным тугим языком, осквернил и оставил там свою гадкую метку. Болела нога с занозой, и колени болели тоже, и голова. Казалось, её приковали к полу пудовой тюремной гирей. Венефиция прижала ладонь ко лбу, испачкав его собственной кровью, и осторожно покосилась вбок, заметив что-то огромное там, в стороне, уголком глаза. Змей лежал на спине рядом с ней, распластавшись всей своей коричнево-перламутровой чудовищной громадой, словно неживой, и глядя приоткрытыми осоловелыми глазами в потолок. Он был сыт, он переваривал пищу. А потом Венефиция опустила взгляд себе на ноги и оцепенела. Он положил ей свой тяжёлый хвост поперёк ног. — Чтоб тебя… — она сплюнула на дощатый пол, почти попав Сугэ на смуглое плечо, а затем толкнула хвост коленями, надеясь, что сумеет хоть капельку сдвинуть хвост. Он даже не пошевелился. Венефиция бегло осмотрелась: в ней не потерялась надежда на спасение. Она взглянула наверх и заметила, что ещё немного — и можно бы дотянуться до железных ножек кровати. Вытянув что есть сил руки и напрягая мышцы, она едва коснулась холодной стали кончиками пальцев. От усердия застонала — и обмякла, тяжело дыша. Только часто подымался и опускался живот. Стиснув зубы, Венефиция дёрнулась снова и снова. Вверх, вверх, вверх! Порванная ночная рубашка сбилась до живота, но на наготу ведьма внимания не обращала: её это не встревожило бы и раньше. Пусть другие переживают по таким пустякам. Когда она выберется отсюда, что-нибудь придумает и насчёт платья, и насчёт крова. Ободрив себя такими мыслями, Венефиция рванулась снова к кровати и наконец ухватилась за ножку. Да! Она возликовала. Второй рукой зацепиться было уже легче. На жалких несколько дюймов сдвинуться ей удалось. Сугэ даже не шелохнулся: он крепко спал. «В прошлый раз ты так тоже думала» — с досадой припомнила Венефиция и признала: этот дьявол хитрее, чем она могла это представить. Быть может, он притворяется и сейчас? В любом случае, плевать: уж лучше погибнуть сопротивляясь, чем быть медленно переваренной добычей в бездонном желудке этого гиганта. Откуда только он такой взялся? Змеи для ведьм — лучшие помощники, одни из вернейших фамильяров. Но Венефиция нутром чуяла, что Сугэ был не тем, кому поклонялись колдуньи, а кем-то совершенно иным, непонятным, а потому очень опасным. Она внимательно посмотрела на его профиль. Длинный горбатый нос, надменно вздёрнутая верхняя губа, большой чувственный рот. А профиль и скулы, кажется, вытесаны из грубого коричневого камня. Глаза небольшие и узкие, веки — тяжёлые, как бронзовые церковные чаши, и такие же круглые наверху, так что над ними под надбровными дугами ложатся густые сизые тени. Над бровями по верхнему веку и от нижнего века до щёк — клиновидные рисунки. Такие Венефиция видела у индейцев, когда путешествовала с матерью по равнинам: они часто носили татуировки на лице, руках и по всему телу. Странная догадка коснулась Венефиции, и она снова посмотрела на Сугэ. Широкое лицо, мясистое мускулистое тело, тяжёлое и бронзовое. Волосы тёмные, длинные, но рассеянные блики делают чёрные пряди каштаново-крапчатыми в свете солнца. Он похож на индейца. На одного из тех, кого в Салеме звали безбожниками и дикарями, а Венефиция просто презирала, потому что они были ей непонятны, и понимать их она не хотела — кочевников и язычников. Венефиция подождала минуту из осторожности; Сугэ был неподвижен. Тогда она, виляя бёдрами, дёрнулась и поползла вверх, медленно, но дюйм за дюймом высвобождаясь из-под его тяжёлого хвоста. Плотно сжав губы и подтягиваясь на руках, она не оставляла надежды на побег. В этот раз — на удачный побег. Ещё и ещё немного. Наконец, из-под хвоста его показались её взопрелые ляжки, на которых даже отпечатался рисунок его чешуи. Осталась самая малость — и Венефиция аккуратно вытащила ноги, поджала к груди одно колено, затем второе. Хвост Сугэ мягко коснулся шершавых досок, и кончик его туго свился в спираль. «Да. Я это сделала». Ноги затекли. В них будто вонзали много-много тонких острых игл, но Венефиция хорошенько растёрла и помассировала их, чувствуя, как постепенно онемение уходит. Пошевелив пальцами, она осмотрела босую ступню и надавила на неё: заноза там, но это ничего — убежать и с ней можно. Венефиция оперлась о кровать и, покачиваясь, встала. Голова кружилась так, будто кто-то толкнул мир перед ней, и он закрутился, как детский деревянный волчок. Вдруг что-то коснулось её спины, большое и прохладное, и Венефиция подскочила на месте, разжав руки. Тотчас она завалилась назад, но упасть ей не дали. — Реш-ш-шила пос-с-смотреть на рас-с-свет? Это Сугэ изогнул свой хвост так, что Венефиция легла на него поясницей. Ещё одно большое кольцо плавно кружило позади неё, поднявшись с пола. Сам же Сугэ перевернулся на бок, подперев когтистой рукой висок. Взгляд его был насмешлив. Смотрел змей исподлобья. Венефиция промолчала. Что ей было ответить? Что ни скажи — всё будет ложью, всё наказуемо смертью или увечьем. Она вздёрнула подбородок, чувствуя, как по лодыжкам, шурша чешуёй, скользит толстый тяжёлый хвост. Незаметно, Сугэ оборачивал её кольцом. Венефиция взглянула вниз и невозмутимо шагнула из сжимавшегося вокруг неё хвоста. Кончик его раздражённо дёрнулся, когда она задела его грязной пяткой. — Рассветы и закаты меня мало интересуют, — холодно сказала она. — Но ноги изрядно затекли. — Это неудобно, с-с-с-соглашус-с-с, — тихо ответил змей. — Я могу откус-с-с-сить тебе ноги, чтобы больш-ше не меш-шали. Что скажеш-ш-шь? Венефиция поджала губы и переступила с одной ступни на другую. Плечи и руки покрылись гусиной кожей; она охотно верила, что змей запросто мог раздавить её тело и оторвать от него половину, чтобы только она слушалась его и не доставляла неудобств. — Всё же с ногами я буду порасторопнее, чем без них, — нашлась Венефиция. — Твоя рас-с-сторопнос-с-сть мне не интерес-с-сна, — сказал змей и снова лёг на спину. — А вот ос-с-стальное… Молниеносным движением хвоста он ударил её по икрам, и она, вскрикнув, упала в широкое кольцо, подставленное словно нарочно. Мускулистый хвост немедленно накинул на неё несколько узлов, сжал и поднял в воздух. — Отпусти! Сугэ, согнув фалангу длинного указательного пальца, задумчиво прислонил её к губам. Он неторопливо поворачивал ведьму так и этак, без тени смущения разглядывая её со всех сторон. Кончик хвоста скользнул под подол её рубашки, но Венефиция яростно брыкнулась. Храня молчание, змей перевернул её вниз головой, не слушая, как она покрывает его бранью — весьма заковыристой, и легонько коснулся колена кончиком хвоста. Венефиция взбрыкнула снова, замолотила воздух ногами, пнула хвост пяткой. Грязная рубашка цветочными рваными лепестками повисла возле её талии. Она вела себя как загнанный в ловушку, но всё ещё опасный зверёк — опасный в общем-то потому, что деваться ему больше некуда, и единственное, чем может и должен рискнуть — собственная жизнь. Сугэ загадочно блеснул глазами, и каймановое прозрачное веко на миг прикрыло их прозрачной плёнкой. — Хорош-ш-шо, — прошелестел он. — Я тебя отпущ-щ-щу. Звучало очень лживо. И колец он не распускал. Венефиция перестала лягаться: во взгляде её был испуг, но кроме него — что-то ещё. Сугэ затрепетал узкими ноздрями, вбирая в грудь единственный запах, который он редко ощущал здесь, в ивовом крае — тонкий запах надежды. — Боиш-шься, что обману? — вкрадчиво спросил он. — Знаю, что обманешь, — прохрипела Венефиция. Змей упал локтями на край кровати, и она жалобно скрипнула под ним. — Я никогда не обманываю, — возразил он и медленно провёл на груди крест острым чёрным когтем. — Вот тебе зарубка. — Я не считаю зарубок, я ведьма, а ты язычник, и твой крест мне — не обещание! — огрызнулась Венефиция. — Не трогай меня! — Ведьма? Змей с любопытством склонил на плечо голову, но Венефицию на место вернул, поставив на дрожащие босые ступни. — Та, что знает — у меня в гос-с-стях? Хвост всё так же свился вокруг неё, мерно постукивал кончиком о половицы, словно живой метроном. Венефиция боязливо сжалась, хотя и пыталась выглядеть гордой и злой. В глубине души злой она правда была, но впервые в жизни перед ней появился кто-то, кого она боялась сильнее людей, больше всего на свете. — Да, — задумчиво сказал змей. — Я отпущ-щ-щу тебя, когда придёт время. — Я не останусь. — Тогда с-с-съем. — И он оскалился, раздвинул губы в жуткой ухмылке болотного монстра — всё сразу. Показались мелкие зубы, много зубов, острых и тонких, как иглы. — Ты же видела, что я с-с-сделал? Я с-с-сломал ей кос-с-сти. Раздавил внутренности. С-с-сжал, как мышь, и проглотил. Хочешь, я проглочу тебя, мыш-ш-шка? Хвост скользил по её лодыжке и выше, к колену, а от него — к бедру. Венефиция брезгливо дёрнулась, когда он полозом юркнул ей под рубашку, и откинула его в сторону. Сугэ, играючись, опустил его, глядя на ведьму жгучим взглядом исподлобья. И в её груди невидимая рука тесно сжала сердце. Она будет либо его, либо умрёт. Жестокий хозяин здешних болот не любит неповиновения. А та несчастная — она звала его едва не богом. — Меня зовут Венефиция, — резко сказала она. Сугэ поморщился. — Тебя так звали. Теперь у тебя будет другое имя, какое дам я. — Он глубоко вздохнул, осенил Венефицию ещё более внимательным взглядом, и ей стало страшно: она вспомнила, что он делал с ней прошлым днём, и спина облилась потом. Сугэ поднялся, скользнул к ней ближе. От него пахло водой и травой, а ещё — свежей кровью: она покрывала его руки и грудь брызгами. Он, будто любуясь, взглянул на Венефицию так и этак, навис над ней всей тяжестью и весомостью огромного тела, и она поняла, как мала и ничтожна перед ним. И отступила, наткнувшись спиной и ягодицами на хвост, в кольце которого стояла, как в клетке. Хуже, чем в клетке. — Отныне ты — Пичуга, — почти ласково сказал Сугэ. В голосе его сквозила неприкрытая угроза, хотя тон был почти нежным, насколько хватало его низкого голоса. — Маленькая, ничтожная пташ-ш-шка. А пташ-ш-шки боятся змей. Таких, как я. — Пташка может и улететь, — резко бросила Венефиция и вздрогнула. Сугэ сжал её тугим кольцом так сильно и стремительно, что не хватило воздуха: его вытравили из груди, точно ударом кулака. Венефиция застонала, рванув плечи вверх, но не смогла и шевельнуться. Боль была такой яркой, что в её глазах потемнело, и кажется, она услышала, как щёлкнули её рёбра. Сугэ притянул её к себе очень близко и отвёл от лица смоляную прядь, погладив фалангами длинных пальцев по щеке. От неё так плохо пахло. Зверобоем. И дымом. И шалфеем. Он взял её ладонью за горло и сжал пальцы так крепко, что Венефиция поняла яснее, чем в петле висельника: жизнь начала покидать её. Из тугой хватки ей не вырваться, и всё, что она могла — задыхаться и проклинать змея, жадно хватая губами жалкие крохи воздуха. Глаза у Сугэ потемнели, стали блестящими, как смола. И Венефиция оцепенела, глядя в них и сипло глотая, глотая, глотая — и не в силах надышаться. — Только ес-с-сли я не переломаю пташ-шке крылья, — сказал он, и голос стал угрожающе тихим. — И не сверну ш-ш-шею.

***

Сугэ встряхнул крепкую веревку, которой пристёгивал предыдущую пленницу. Затем набросил её на талию Венефиции и туго затянул, другой конец надев себе на запястье. — Чтобы не было искуш-ш-шения сбежать, — пояснил он и легонько дёрнул за нее. Этого хватило, чтобы едва не сбить Венефицию с ног, и она, лишь подвернув лодыжку, мрачно подумала, что сил у Сугэ не занимать. Она притулилась в углу комнаты, так далеко от змея, как позволяла ей веревка. Он подложил опутанное петлей запястье под щёку, сам же забылся сном, опустившись на живот, на набитый сухим сеном мешок. Огромный хвост порой вздрагивал или бил волной по полу: змею что-то снилось, и Венефиция думала также, что он так сонлив и относительно беззлобен по одной простой, неприятной причине. Он переваривает съеденное. Ей стало не по себе, едва представила, как в его чреве купается в едком желудочном соке та женщина. Сколько дней ему понадобится, чтобы полностью насытиться ею? Венефиция обняла свои колени и спрятала в них лицо, не желая ни дрожать от страха, ни плакать. Она предалась надежде, что рано или поздно выдастся случай, когда можно будет сбежать от змея — если только он до той поры не сожрёт её. Венефиция подняла несчастный взгляд на его огромное тело и растёрла ладонями щёки. Так плохо ей не было даже в тюремной камере. День полз медленно, точно сам был сытой змеёй. Солнце перевалило за горизонт и окунулось в далёкие древесные кроны; ивовая роща покрылась густой чернильной мглой. Венефиция облизала пересохшие губы и впервые за много часов встала, чтобы подойти к окну и взглянуть в него на тёмную воду внизу. Это было настоящей пыткой: там — целое озеро, а здесь — она, изнывающая от жажды! Угрюмо переведя взгляд на змея, Венефиция вернулась в свой угол, свернулась там клубком и постаралась заснуть. Тягостные мысли не покидали её весь день; сейчас они ожили и закопошились, точно черви. Особенно не давал покоя страх, что Сугэ попытается сожрать её, пока она спит. Крепко зажмурив глаза, Венефиция постаралась выкинуть из головы воспоминания о том, как он проглотил ту женщин, но эта сцена так и стояла у неё перед глазами, а в ушах был треск ломающихся костей. Она перевернулась на другой бок и обняла себя за голову руками. Было зябко. Сырость с озера стлалась по широким доскам, пробиралась под рваную рубашку. Натянув её на колени, Венефиция спрятала мёрзнущий нос в ладонях и, нагревая их своим дыханием, попробовала уснуть. Едва стоило закрыть глаза, как к ней являлся Сугэ, страшнее всех демонов Ада. Распахнув пасть, полную мелких и острых, как иглы, зубов, он сжал в тесных кольцах хвоста бледное тело, и оно сложилось пополам, переломанное за один миг. А потом погрузил её вниз головой в тугую глотку. Венефиция вынырнула из дрёмы и часто задышала, вглядываясь в полутьму. Сугэ спал; был неподвижен его хвост. Но Венефиция слишком боялась, чтобы спать дальше. Неотрывно глядя в темноту, она царапала доску под собой ногтями, чтобы хоть немного унять свою тревогу. Больше всего её страшила участь быть съеденной вот так, заживо.

***

Следующий день встретил почти дурманящей головной болью. Венефиция с ненавистью взглянула на солнце, рассеянное сквозь густую древесную листву. Тем не менее, оно издевалось, оно доставало даже в это смрадное змеиное логово, где её никто не смог бы найти, да и искать не стал! О чём она… Оставшись в целом мире одна, без поддержки, без матери, Венефиция чудом избежала повешения, но угодила в руки убийце и людоеду из ивовой рощи. «Воистину, порой колдовство приводит не к тому результату, которого ожидаешь» — мрачно подумала она и закрыла руками лицо. Сугэ всё спал. Как мог он столько времени даже ни разу не проснуться, для Венефиции было загадкой. Она поднялась на ноги, побродила по комнатке, перешагивая через его хвост, разложенный в несколько колец то тут, то там, и вернулась на прежнее место, сев по-турецки. Спустя час нестерпимо захотелось помочиться; Венефиция, сжав туже бёдра, решила терпеть, но понимала, что терпеть вечно не смогла бы. Осторожно подобрав веревку, она отошла так далеко, как позволял моток, и так близко к террасе, как могла. Что пугало больше — у неё не было воды. С едой проблема решалась легче. Стоило вспомнить, как змей пожирал свою жертву, и хотелось исторгнуть из желудка желчь, а не набивать его по новой. Но от питья она бы не отказалась. Сухие губы тронула короста; Венефиция легла на доски и долго пялилась в потолок, боясь беспокоить спящего змея. Она, почти не замечая, дёргала веревку у себя на талии и вспоминала прошлое — те дни, когда мать была жива, а женщины-ведьмы из их деревни и ближайших мест собирались в Круг Девяти, возносивший молитвы здешним духам. Венефиция опустила руку на живот; глубокие царапины от когтей Сугэ под рубашкой, прежде кровоточащие, теперь зарубцевались, хотя некоторые и показались Венефиции воспалёнными, с выступившими краями. Она прикрыла глаза и сглотнула горячий ком в горле. Всё, чего она хотела сейчас — пить. И уйти отсюда. Там, в Салеме, правосудие нашло не всех ведьм: прошлись по невиновным или по головам тех, кто был на виду. Но те, кто был бы для всех палачей самой лакомой целью, остался в тени. Едва ли ей стоило бы просить у них помощи, но у неё не было другого выхода. К полудню без воды стало совсем тяжко. Навалилась апатия. Впервые послышался материнский шёпот. — Чудовище с болот, — проскрипели стены. — Людоед-потрошитель из рощи старых ив. Он съест твоё сердце. Венефиция поднялась на локтях и остолбенела. В полуденном солнце там, за спиной спящего змея, притаилась переломанная чёрная тень, вся в саже; кожа её была спалена в лохмотья, а руки криво прижаты к груди. — Съест твоё сердце! — повторила она и застыла в тенях, там, где её не могло достать солнце, неотрывно глядя на Венефицию.

***

К вечеру третьего дня змей очнулся и открыл глаза. Он поднял руку к лицу и протёр глаза, а затем потянулся: что-то слабо дёрнуло за запястье, и Сугэ вспомнил. Мэк’кэсó, Пичужка! Он увидел её в углу; она лежала на полу. Глаза были широко, устало открыты. И без того бледное лицо потеряло любые краски. Змей легко дёрнул веревку и заметил, как Пичужка вздохнула. Хорошо, живая. Подобрав под себя хвост, он прополз мимо неё, выскользнув наружу и вобрав поглубже в смуглую грудь сиреневого вечернего воздуха. Сугэ испытал лёгкий укол голода и намерен был чем-нибудь поживиться, да и для Пичужки добыть кое-какую еду не помешало бы. Равнодушно посмотрев на неё, Сугэ снял с запястья петлю и обмотал её высоко над головой за толстую ветку, так, что хилой девчонке туда вовек не дотянуться, а затем скользнул на толстую древесную ветвь, опоясал её чешуйчатым хвостом и, свесившись вниз головой, вдруг канул в воду, стремительно и быстро, как рыба. И исчез, словно его и не было.