Букирабуки

Да, но почему телевизор превратился в радио, а не в груду деталей? Ведь если распад — то на составные части? А телевизоры не производят из старинных радиоприемников… Получается, прав был Платон, когда говорил об «идеях вещей», наполняемых инертной материей. Идея телевизора сменила идею радио, ее сменит что-то еще — это как кадры в киноленте… [...] Но по этой старой теории: разве Платон не считал, что есть что-то, что может пережить распад, что-то внутреннее и вечное? Ф. К. Дик, Убик – Но тогда у меня нет никаких объяснений тому, что случилось. – Зато у меня есть. [...] Просто тебе было жизненно необходимо, чтобы его слова оказались правдой. И они ею стали – ровно настолько, чтобы твоя перчатка сработала. Но дело в тебе, а не в Максе. И не в его словах. Когда воля мага проявляется во всей полноте, он сам становится Сердцем Мира. Макс Фрай. Мёртвый ноль

      Странно, что в этот раз Мир почти не изменился. Вернее, наоборот, изменился как раз сильно, но в то же время остался прежним. Я лежал всё там же, на выжженной земле острова Холоми — только цвета потускнели, а предметы словно бы расплылись. Тюрьму я видел ещё довольно отчётливо, хотя и она теперь казалась мне скорее воспоминанием о подлинной Холоми, чем ею самой. А город на Правом Берегу окончательно перестал притворяться настоящим. Дома только походили на дома, как городские пейзажи с акварельных открыток. Я отвёл глаза, обнаружил, что Джуффина нет. А когда снова посмотрел туда, на берег, понял, что здания уже другие. По-прежнему знакомые — настолько, насколько что-то может казаться мне знакомым. Вроде бы в том переулке я бывал в будущем, и даже нередко, а ту зелёную крышу видно с Гребня Ехо, или только похожую... Словно картинку размазали и поместили под тусклое стекло. Словно исчезла какая-то педантичная воля, которая из разрозненных кусочков мозаики скрупулёзно собирала целостный знакомый и понятный Мир.       И теперь, когда этой воли больше не было, я остался наедине с собой. И с букирабуки — которое до определённой степени тоже было мной. Теперь ничто не мешало мне его понять.       Что ж... Значит, всё закончится так. Я взглянул на берег и снова узнал и не узнал его в одно и то же время. Мне захотелось туда, к дверям и окнам, где по улицам ходили люди и кто-то мог со мной заговорить. Пусть это даже будет игра воображения, какая разница? Мне просто хотелось услышать речь.       Я поднял руку, затем подтянул ноги, согнул их в коленях, перевернулся набок. Двигаться оказалось легче, чем можно подумать. Впрочем, тут ведь и не было никого, кроме меня. Поднявшись, я подошёл к кромке воды, немного подождал, сделал пару шагов. Холодная серая река студила щиколотки. Странно, что встать на воду и пойти по ней у меня не вышло.       На причале, однако, нашёлся водный амобилер. Он был крупнее и мощнее того, которым владел я, — скорее, как полицейская колымага, только потёртый и раздолбанный, один в один служебные «газельки» на моей исторической родине. Рычаг двигался туго, но вскоре я освоился с управлением, и вот брызги из-под бортов уже летели мне в лицо. Не обращая внимания, я мчал к Дому у Моста.       Глупо, что всё стало для меня очевидным именно сейчас. Встретившись с Безумным Рыбником, я пожелал силы, и букирабуки превратилось в Кости Смерти — её источник. Шурф подслушивал, как Шаттафи рассказывала мне про Кости, — и тут же их обнаружил. И, не сомневаюсь, сразу понял, как ими пользоваться. И сделал первый ход, пожелав очутиться в Сердце Мира. Вся эта реальность, так похожая на книжку — ту самую, которая однажды напугала до подлинной паники лично меня.       Я затормозил амобилер настолько резко, что чуть не вылетел из кабины. Удержался за рычаг, но всё равно ушибся о раму. Боль меня немного отрезвила: даже если Мир и создан мной самим, то подчиняться всё равно не спешит. Интересно, получилось бы у меня запульнуть Смертным Шаром сразу в него весь? Или правда уж в самого себя.       По воде расходились самые обычные волны; я перегнулся через борт. Нет никакого смысла, подумал я, проверять своё могущество, пытаясь дойти до берега по воде пешком. В конце концов, без разницы, как именно я умру. Вся эта ерунда с ходами и старением — всего лишь дурацкие правила, которые я сам и выдумал. Вернее, то, чего я боялся и что неосознанно превратил в правила.       Шурф допустил ошибку, предположив, что за моей бедой стоит некая разумная сила, которая будет оберегать меня от случайностей. Ведь сама она — и есть случайность. Странная, бездушная и бессмысленная энергия, когда-то возникшая в обитаемой Вселенной, в которой существует всё, что некому было уничтожить. Вирус, безвредный для любого нормального человека, но смертельно опасный для Вершителя.       Я сел, заложил руки за голову, откинулся на спинку. Повторил для себя всю историю от начала до конца.              Дело было ранней осенью. По моим ощущениям, несколько дней назад. Я говорю «по моим ощущениям», потому что с того момента неоднократно успел пронаблюдать смену времени суток, — но вот за то, что она происходила на самом деле, не поручусь. В этом Мирке, где я оказался заперт, вообще мало что на самом деле. Разве что я, да может, Шурф — пока Шурф ещё был. И тем не менее мой разум упорствует в том, что с начала этой дурацкой плохой истории прошло несколько дней.       И, как я уже сказал, осень только-только вступала в свои права. Сразу напомню: Агату я убил весной. Около полугода назад, получается. Зачем вообще про это напоминать? Да затем, что я свято верил, будто эта опасная мечтательница давно уже вылетела у меня из головы. То есть не то чтобы верил, а просто об Агате не вспоминал. Я ведь что вижу, то и люблю. А если не вижу — сами виноваты, активнее надо было в кадр лезть. В моей дырявой голове горе подобного масштаба и на несколько часов не задержится, а тут такие сроки!       Так-то оно так, но случилось, что леди Ретани, одна из старейших столичных ведьм, которую повадилась шантажировать какая-то новая сновидица, запугала меня своими личными методами сопротивления («Тень её обрезать, бр-р-р, пора вмешиваться, дорогуша!» — думал я). А потом и саму сновидицу я увидел собственными глазами. И чуть не сел прямо там, где стоял.       — Агата?.. — спросил я растерянно.       Но это, конечно, была не она. Просто чертовски похожая молодая женщина. Память у меня, конечно, не ахти, но такую картину попробуй забудь. А передо мной стояла не то чтобы копия — скорее, если бы два великих скульптора вылепили одно и то же наваждение, у первого получилась бы Агата, а второго — вот эта. Густющие тёмные волосы короткой копной, чёрные бездонные глаза, лицо не по-женски узкое и скуластое, но в то же время светлое, неуловимо нежное.       — Значит, так, — не стал тянуть я, — либо ты больше никогда не угрожаешь никому в этом Мире, не шантажируешь и вообще никак не вредишь, либо просто никогда сюда больше не попадёшь. Уж найти тебя наяву я как-нибудь сумею.       Сновидица растаяла в воздухе, напоследок улыбнувшись мне очаровательно, удивлённо и будто бы многозначительно. И после этого оставалось только ждать: послушается, нет?       Договорившись с леди Ретани, я побрёл по улице — куда-нибудь, поглядывая боковым зрением на прохожих. На углу собралась компания студентов, показывающих друг другу новомодные трюки, а через дорогу над входом примеряли вывеску: открывался новый трактир. Жизнь продолжалась — и хорошо. Казалось бы, чего ещё желать? Но мне почему-то было грустно.       Я сел прямо на обочину, вспугнув пташку с больным крылом, которую ловила какая-то девчонка. Пичуга попыталась взлететь, но в результате смогла только запрыгать, а потом девчушка извлекла из лоохи карманный справочник и поймала её заклинанием, которого я прежде даже не слышал ни разу. Глядя на меня, она подобрала птичку за лапки и унесла.       «Шурф, — позвал я Безмолвной Речью, — дружище, а ты очень громко закричишь от испуга, если я прямо сейчас свалюсь тебе на голову?»       Он ответил почти моментально:       «Даже не знаю, что тебе потребуется обрушить мне на голову, чтобы насладиться моими испуганными криками. Вероятно, всю документацию за остаток года, которую по некой ужасающей причине необходимо разобрать за один день. И самое пугающее в этой истории будет то, что я даже приблизительно представляю, с какого конца возьмусь. Макс, у тебя что-то срочное?».       «Да нет, — признался я. — Просто затосковал без общества. Пробовал развеяться в компании бередящих душу сновидцев и парализованных воробьёв, но понял, что слишком капризен. Сегодня меня устраивают исключительно бывшие Мятежные Магистры, захватившие власть над единственным орденом Королевства».       «Да, парализованный воробей тут совершенно не подойдёт, — согласился Шурф серьёзно. — Сновидцы — это уже более многообещающая затея, но гарантий всё равно никаких. Слушай, через три минуты ко мне нагрянет делегация Мастеров Церемоний с настойчивым предложением испоганить жизнь Гуригу VIII разрешением на введение дополнительных обязательных дворцовых ритуалов, подразумевающих использование магии выше восьмидесятой ступени. Им, видишь ли, кажется, что в новых условиях дворцовые службы выглядят слишком невзыскательно. В чём-то они правы, но даже со всеми своими документами я ещё не настолько сошёл с ума, чтобы портить отношения с Его Величеством, поэтому за оставшиеся две минуты мне нужно успеть выбрать лучшую из причин, почему разрешение я не выдам. Зато ближе к вечеру у меня будет минимум четыре свободных часа — подчёркиваю, минимум».       Я отозвался:       «Намёк понял, исполнение капризов откладывается. Но за это с тебя неустойка в виде орденской камры».       Однако до вечера требовалось чем-то себя отвлечь, и я послал Зов Нумминориху.       «Как удачно ты меня позвал, я ведь буквально минуту назад вернулся из Хумгата», — восхитился он.       И я вдруг понял, чего мне не хватает. Заверил, что у меня ничего важного, попрощался и шагнул Тёмным Путём в свою спальню. Закрыл глаза, распахнул первую попавшуюся дверь...       И вот я уже находился в Хумгате, и там устремился в один из множества Миров, готовых меня приютить и утешить. Выбирал наугад: тысячи возможностей притягивали меня к себе, что-то предлагали, чем-то хвастались, о чём-то просили, звали в гости, жадно засасывали, кокетничали — то громко, то едва слышно в абсолютной черноте. А что же я выбрал?.. Помню, что-то особо меня привлекло. Что-то вроде бы лёгкое, необязательное, как тихий дружеский смешок. Да, мне тогда ещё подумалось: на полноценное приключение точно не потянет, но развеяться до встречи с Шурфом — как раз. Каким-то невесомым и ветренным было то чувство. Будто привет от Лойсо. Будто я сам.       И едва выбор был сделан, я очутился в розовом тумане. Под ногами не оказалось земли — но я в ней и не нуждался. Красный туман нёс меня куда-то, вперёд ли, назад или, может, вглубь. Какая разница? Вокруг был он один, его руки, его моря и дюны, его тихие ветра и медленные облака. Они сгущались багрянцем, будто кровяной пар, и улыбались тонкими накрашенными губами. А я летел сквозь расплывающиеся устья, исчезающие реки и озёра, сквозь бесплотные ветви несуществующих деревьев и их призрачные тени. Может быть, всё это время я падал. Не знаю даже, сколько длилось моё неторопливое падение. Вокруг меня обвивались многометровые туманные змеи, трогали несуществующими влажными языками и могли превратиться во что угодно. Во что угодно, повторял я себе зачарованно. Во что угодно. Помню, как я вдыхал их длинные хвосты, отчего те рвались на части и — мне чудилось — укладывались, сворачивались внутри меня, обвивались вокруг гортани, срастались своими рваными телами друг с другом и со мной. У них был горьковатый, травянистый и холодный запах осенних астр, цветов, упавших со звёзд. Чудесный, дурманящий холод, прозрачный запах тоски, лишённой всяческих сожалений.       Столько чуда, силы, возможности творить — и ни единой искорки жизни, кроме меня.       А в какой-то момент я понял, что вдохнул слишком много. Попытался выкашлять змей из себя, и из носа потёк розовый сироп, моя сладкая кровь, и я кашлял, кашлял, не мог остановиться, задыхался, а из-за этого вспоминал всё худшее, всё самое пугающее, что когда-либо знал, а неистовый туман мчался на мою кровь со всех концов Мира, становился всё плотнее, и я завязал всё глубже, а вдохнуть уже не мог. Я пытался выплыть, загребал руками то распылившуюся спреем малиновую краску, то тёплую жидкую вулканическую лаву, то клубящийся красный свет, то розовое вино из подвалов Ордена Семилистника, то клубничный компот, то леденцы размером с чью-то круглую голову, то сгустки крови в растопленном жире и останки гигантского сердца, сжатого и раздавленного огромной рукой, — я совершенно не понимал, что происходит, всё это походило на какую-то смертельную головоломку! А потом я потерял сознание.       Очнулся уже стоя на твёрдой земле. Передо мной простиралась бесконечная равнина, белёсая изрытая кратерами земля до самого горизонта. Я наклонился и поднял... что-то прекрасное. Что-то, похожее на ветер приятных воспоминаний. Я не понимал этой вещи, но понимал другое, куда более важное: случилось что-то хорошее. Не выразить словами что. Тогда мне казалось, что это ускользающее, манящее чувство я никогда и никому не смогу объяснить. Тем более на ладони у меня лежал всего лишь металлический шарик, разделённый на разноцветные сектора.       Мне так хотелось забрать его с собой, сохранить этот трепет в груди, что я быстро отыскал для себя предлог. Отличная же игрушка для Базилио. Занятная, ни к чему не обязывающая. Восхитительная, прохладная, словно прикосновение таинственной руки или подзабытое чудо... словно привет от Лойсо.       Кое-где были буквы; я попытался собрать их в одно слово, повернул единственный раз — и шар разлетелся у меня в руках, попросту взорвался, и содержащаяся в нём красная взвесь перемешалась с моими вывороченными внутренностями. Странно, что осколков получилось всего два — как две фишки, две карты, две рюмки, два кубика. Но ведь эта древняя энергия и не знала привычных мне законов физики. Она вообще ничего не знала. Она даже не жила.       В полубесплотном состоянии я свалился к Шурфу на стол.       Надеюсь, внезапное появление ещё живого, но разорванного пополам государственного служащего считается за весомый повод не выдавать Мастерам Церемоний разрешения на магию выше восьмидесятой ступени.              Глупо было бы винить во всех своих бедах Мир букирабуки — но я всё равно винил и ненавидел! Зачем казаться приятным, дружелюбным?! Правда, с таким же успехом я мог бы злиться на дождь: мол, почему мокрый, почто капать? Хотя в последнем случае причин было бы как раз больше: дожди зачастую действуют исходя из каких-то своих мотивов, в отличие от Мира красного тумана. Тот же пополнил ряды самых мёртвых, неодушевлённых явлений, которые я только встречал. Он просто существовал — такой, какой есть, а уж почему такой, не возьмусь предположить. Существовал и ничего ни от кого не хотел, как и любая неживая вещь. Просто имел набор свойств. Только обычно это длина, ширина, масса и тому подобные линеечные измерения, а свойством этого Мира было — заставить творить, ну хотя бы попытаться. Что-то исподволь, незаметно менялось у меня в голове, пока я вдыхал клубящийся алый пар. Совершенно безвредное изменение безо всяких последствий — для кого угодно, кроме Вершителя.       Чем дальше, тем всё больше я узнавал самого себя.       Мои тёплые воспоминания о «Злике-и-Злаке», о картах с Джуффином, любовь к дырявой чаше, паршивые игры на выпивание из прежнего Мира... Фразочки, которые в Мире Стержня знал только я. Сотофа ляпнула, что Орден при Шурфе заработал, как часы. Не зря это показалось мне странным! Осталось понять, с кем я разговаривал на самом деле. Сколько в том существе было от настоящей Сотофы, а сколько — от меня самого. И во всех тех, кто так и не смог ни сказать, ни написать мне ничего нового. Ведь ничего же в самом деле не было. Какие-то намёки, иносказания, странные новости в несуществующих газетах, стишки, намалёванные аэрозольной краской... Какая чушь. Точно, чушь. Так ведь? Я в этом уверен... почти.       Тёмная Сторона не врала: букирабуки пребывало в Мире. Во всём Мире — абсолютно во всём, включая и меня. Представить не могу, сколько бы понадобилось Золушек, чтобы отделить его и сложить в отдельную кучку. Оно въелось в мою удачу, в мою способность создавать, в мою печаль, мою влюблённость... Да, влюблённость, и страхи тоже. Оно высасывало меня, запирало здесь моими же собственными силами. И что самое идиотское — не потому, что ему так было зачем-то нужно. Случайности не нужно вообще ничего.       Очевидно теперь, почему Шурф не смог прочесть те буквы, из которых сложилось странное слово «букирабуки» — порождение моего изобретательного подсознания, и более ничего. Почему я изобрёл для себя именно такое слово?.. Ответ будто бы крутился где-то в подкорке, но поймать его я не мог, сколько ни пытался. Казалось: ну вот же, вот — но нет, снова сплошная пустота в голове. Словно кто-то выхватил кружку с камрой у меня из-под самого носа. Или удочку с наживкой резко дёрнули в сторону. Ладно, пойму потом.       И ещё неудивительно, что в библиотеке Ордена не нашлось нужных книг. Да и Джуффин... Джуффин... Что-то меня смутило. Я снова попытался ухватить мысль за хвост, расслабиться, попасть в то особое состояние, в котором лично мне так легко вспомнить полузабытое... Но нет. Что бы мне ни померещилось, оно опять ускользнуло.       А хотя какая, собственно, разница? Это конец. Смерть в этом Мире неизбежна, ведь её тоже придумал я сам. Слишком невовремя вспомнил про Агату, как сам же с ней покончил. Столь же невовремя начал надеялся, что не придётся убивать и вторую, похожую на неё сновидицу. Сейчас мне стало кристально ясно, что дело в этом. Да, точно, кристально. А в чём же ещё? Я словно прозрел, с глаз слетела незаметная прежде пелена. Это ведь я притащил с собой мысли о смерти! Ну конечно, я виновник всего! Вот только Джуффин... Но мысль снова оставила меня прежде, чем я её осознал.       Да нет, ну при чём тут Джуффин! Просто в какой-то момент я по дурости поверил, что эта сила меня убьёт, что я захлебнусь в красном клубящемся тумане. А теперь именно так и будет. Ловушка, в которую попадали все Вершители Мира Стержня вплоть до Мёнина. Я сам поверил в собственную смерть! Теперь она полакомится и мной. Вернее, даже полакомиться не сможет, ей ведь всё равно. А, вот, точно, Джуффин, что-то говорил про меня и смерть: ты для смерти... Что? Не помню. И Тень Мёнина повторяла какую-то такую чепуху. Ты, мол, слишком живой, всё время чего-то хочешь или боишься, твои ощущения перехлестывают через край, их аромат... их аромат... как магнитом... Там был ещё какой-то бред. Странно: уж что я обычно запоминаю, так это дурацкие, совершенно неважные чужие формулировки. А тут забыл. Но разницы-то всё так же никакой.       Я перекинул ноги через борт амобилера. Умереть на суше или в воде — тоже ведь разницы нет? А всё же страшно. Я представил, как в нос и горло польётся вода, как обожжёт носоглотку, безуспешно задёргается диафрагма... Меня пробрала самая настоящая дрожь. Вот о чём говорил Лойсо перед смертью. «Всё равно пугает» — преуменьшение века! Не просто пугает, а от одной только мысли сердце пускается галопом. Не представляю, как ему хватило смелости — или безумия — осознанно лишиться жизни, главного сокровища любого живущего существа. И уж тем более не представляю — как это трижды умудрился сделать Шурф. О дьявол, Шурф...       Нет, утопиться мне слабо. Но вот доплыть до Правого Берега — да, почему-то мне хотелось окунуться в реку. Может, испугаться и найти силы барахтаться дальше? Теперь я, пожалуй, готов побарахтаться ещё!       Я не думая прыгнул в воду. Дыхание перехватило; меня словно хлестнуло плетью по щекам и животу. Тело само устремилось вверх даже быстрее, чем полностью намокла одежда. В такие моменты как никогда ясно и ярко понимаешь, что ты сухопутный. И жить, жить, ты хочешь жить!       Но всё же одежда намокла. Я попытался выпутаться из лоохи, сбросить его — чёртова булавка всё никак не желала расстёгиваться, и тогда я решил содрать долбанную тряпку через голову, но умудрился запутаться только сильнее. Спокойно, Макс, приказал я себе, у тебя ещё есть в лёгких воздух, ты не утонешь прямо сейчас! Где-то здесь неподалёку ждёт амобилер...       Я поднял голову и с трудом отыскал между складок перекрученной ткани какую-то щёлку. От пятна солнца меня отделял тёмно-серый слой воды. Волны, рябь — я оттягивал лоохи в сторону и крутил башкой, пытаясь отыскать амобилер, с которого так по-идиотски спрыгнул. Он же только что был тут, тут, чтоб его чёрт побрал! В конце концов чёрная тень мелькнула метрах в сорока от меня. Когда нас успело так разнести?! Я снова дёрнул лоохи, попытался порвать — слишком прочно, попытался содрать сапоги — но они набухли и как будто нарочно приклеились намертво.       Тёмная Сторона... Как назло, попасть туда не получалось. Хумгат! Но я только терял силы, бесполезно, не было для меня больше никакого Коридора между Мирами, даже поддельного. Ничего не получалось. Мне чудовищно хотелось вдохнуть — так, как никогда в жизни! Ну почему, я же надолго могу задержать дыхание, не прошло ведь и минуты! Я чувствовал где-то под горлом бешеный стук сердца и никак не мог перебороть искушение вдохнуть. Плыл вверх, загребал и руками, и ногами, извивался всем телом — и вроде бы немного приближался к солнцу, но почему-то поверхность всё равно отдалялась опять и опять.       Глазам стало горячо. А всё остальное уже свело от холода. Как бестолково, нелепо... Шурф всё-таки ошибся. Никакая сила меня не бережёт. Говорю же, у неё нет ни понимания, ни цели. Я просто умру. Умру, как последний идиот. Я держался, сколько мог, и даже дольше. Ладно, ещё одна попытка, вверх, Макс! Я нашёл в лоохи щель, проверил, где солнце — оказалось совсем не там, где мне мерещилось — и заставил дёргающееся тело двигаться туда. Вот бы уцепиться за плавник какого-нибудь дельфина, вот бы сейчас баллон с кислородом или хотя бы длинную бамбуковую трубку!       Вдруг совершенно неожиданно, будто кисточкой кто-то нарисовал, прямо в толще воды появился спасательный круг. Я рванулся к нему — терять нечего, осталось только или умереть, или доплыть. Круг медленно перевернулся, встал, словно колесо, и тоже двинулся мне навстречу. И только когда пальцы уже почти сжались на его резиновом боку, я дёрнулся назад.       По спине пробежал холод. За один кратчайший миг я представил, как рука сереет, истончается и рассыпается прахом. Круг не собирался меня спасать — да что ему вообще было делать под водой?! Я судорожно развернулся и устремился от него прочь, назад и к поверхности. И я плыл, пытался, туда, вперёд, к одной-единственной точке солнца, не спуская с неё глаз — пока рот не распахнулся сам по себе, и я, вопреки собственной воле, не сделал вдох.       И мои лёгкие вдруг наполнились воздухом.       «Успокойся, — сказало мне что-то, — барахтанье ни к чему, оно только мешает. Твоя одежда слишком потяжелела, так что спокойно опускайся вниз и дойди до берега по дну. Всё это крайне несвоевременно, и можно было подумать получше, прежде чем прыгать осенью в реку в лоохи. Тебе, вообще говоря, пока что нечего делать под водой, мы оба видели, что из этого получается. Однако раз уж ты тут, просто повторяй за мной. Не переживай, тут есть чем дышать — рыбы же дышат».       Судорожно вдыхая и выдыхая, я дал себе окончательно погрузиться. И, как это ни странно, не утонуть. Понятия не имею, как у меня получалось дышать. Что-то словно потянуло меня за полу, я перевернулся, и ноги тут же нащупали мягкое дно. Лоохи всё ещё было обмотано вокруг рук и головы — но я откуда-то понял, за какой угол взяться, чтобы его размотать. А вот и булавка, и расстёгивается она легко и просто... Впрочем, теперь уже было и не нужно. Я быстро пошёл в сторону берега, а берег, сказало мне что-то, вон там. Спасательный круг следовал за мной, словно на привязи.       Совсем скоро моя голова очутилась над водой. Дома на берегу снова изменились. Нечёткие, размытые, будто под исцарапанной плёнкой, все знакомые, хоть я и не поручился бы, где какой видел в Ехо. Только далёкий силуэт Дома у Моста оставался неизменным.       Я выбрался на мелководье и вскарабкался по крутому склону на набережную, не обращая внимания на боль в ссадинах. И прежде всего лёг, раскинув руки. Оранжевый резиновый круг валялся на мели. Что-то напомнило: «Ты ведь уже сушил одежду при помощи магии. И согревался тоже».       — Где ты? — спросил я в никуда.       «Здесь», — последовал ответ.       — Но ведь тебя не может быть. Я остался тут один.       «Всё верно, — подтвердил он серьёзно. — Ты абсолютно один, Макс».       — Разве так может быть?       Я, конечно, уже понимал, что может. Мне остро вспомнилось — другая, настоящая жизнь, и я должен был и хотел пересечь пустыню, потому что близился конец света, но мало что смыслил в том чуде, чьими своевольными руками мне довелось тогда стать. Жизнь, в которой я придумал загадку и сам же забыл к ней ответ. А он, как обычно, мне помогал, оберегал меня — пока не оказалось, что я абсолютно один.       Есть в моей жизни такие вещи, вспоминать о которых я ненавижу. Мои жизни, моё прошлое, моё ненастоящее настоящее. И в последние несколько дней у меня таки получалось откладывать эти мысли. Но теперь — куда уж откладывать ещё дальше? Я вздохнул.       Итак, в какую бы жизнь меня ни заносило, рано или поздно оказывалось, что он идёт рядом. Чаще даже впереди. Должен сказать, стоять за его спиной и твёрдо знать, что он сметёт любую опасность, — это удовольствие, от которого сложно отказаться. Вот я и не отказываюсь. Нет, я постоянно его очаровываю, а он неизменно становится на мою сторону. Я ведь здорово умею быть обворожительным, влюблять в себя. Давно подозревал, что даже смерть не освобождает от моих чар, а теперь знаю это точно.       Вот немного отвратительной правды обо мне. Любитель освобождать, который освобождает лишь до тех пор, пока ему это выгодно. Впрочем, мне всегда было известно, что в мире нет справедливости. Точнее, есть и даже имеет приятное свойство восстанавливаться сама по себе — покуда существует Вершитель, который того желает. Но у меня не осталось сил желать справедливости. И вот я в очередной раз его привязал, не оставив даже видимости выбора. Использовал абсолютно всё, чтобы насадить на булавку и пришпилить к себе — добром или злом, честно или тайно, хоть чудом, хоть страхом расплаты за безответственность, хоть дружбой, хоть с недавних пор сексом. Говорил, что сам в ответе за свою жизнь, но в глубине души знал другое. Между прочим, тот раз, когда мы с ним друг друга чуть не убили, изрядно меня припугнул! К счастью, он быстро учится. Это вообще одна из его неизменных черт.       Что ж, теперь мне оставалось всего лишь воспользоваться им опять. Я почти уверен, что букирабуки сгинет как страшный сон. Он ведь хранит меня от всех бед, потому что я так хочу... Хотел.       — Покажись, пожалуйста, — шёпотом попросил я.       Передо мной возникло белоснежное пятно. Чуть в стороне от той точки, куда я смотрел, на краю поля зрения. Я перевёл взгляд влево, вправо — оно двигалось вместе с моими зрачками, и посмотреть на него в упор не получалось.       — Теперь ты останешься таким? — спросил я.       И сам знал, что вопрос бестолковый, а задал я его просто ради того, чтобы задать. Каким захочу, таким он и будет; раз уж я признаюсь себе в самом мерзком, что во мне есть, пора вспомнить и об этом. Человеком, полукровкой-эльфом, да хоть джинном. Кем только я его не видел! Воплощение бывает любым — в этом ли Мире, в другом, третьем, прямо сейчас, раньше, позже, какая разница, благо маги, как недавно напомнила мне леди Сотофа, не страдают такой ерундой, чтобы жить за раз всего одну-единственную жизнь. А вот сама идея его — как раз одна-единственная. И неизменная.       Да, Шурф Лонли-Локли исчез, пропал во времени: он-человек когда-то родился, значит, вовсе не сложно отыскать в вечности такие её отрывки, когда его ещё не существовало — собственно, гораздо сложнее наоборот. Но идея — не какой-то там человек. Она, разумеется, никуда не делась. Я даже не пытаюсь вспомнить те времена, когда не было самой идеи, прежде всего потому, что чертовски не хочу о них вспоминать. Это было бы признание уже не в малодушии, а в тоске, одиночестве и страхе. Страхе перед самой жизнью — такой, какая досталась.       Повторю, есть вещи, вспоминать о которых я ненавижу. К примеру, мне столько сотен тысяч лет, что об этом я предпочитаю не думать. И, пока возможно, успешно своё предпочтение воплощаю. Разве что кроме таких вот моментов, когда правда в буквальном смысле стоит перед глазами, и это белое пятно и не сотрёшь, и даже не посмотришь на него прямо. Неужели все эти тысячелетия я бы прожил без него? Нет уж, баста, не настолько я отчаянный храбрец! Нет, придумать его было слишком просто. Лучше даже сказать, это было неизбежно. Тем более для меня, только и умеющего, что придумывать.       Где-то в обитаемой Вселенной проживают мои родичи, древние одинокие твари, которые держат Миры. Бодрые и деятельные, они трудятся не покладая рук (допустим ради упрощения, что руки у них имеются), исполняют свой долг перед Вселенной, возможно, даже ходят где-нибудь в Хумгате в офис или на завод с 8.00 по Миру Утреннего Недосыпа до 17.00 по Миру Сдохших Лошадей. Всё это, конечно, просто метафора. И тем не менее. Есть я, лентяй, который только спит да видит сны. И не может, как они. Быть таким же порядочным творцом и вседержителем наяву, со всеми вытекающими последствиями, рутиной, обыденностью, предсказуемым воздаянием — не может. И надо-то мне не так уж много, но совершенно иного: чуда и быть нужным, вот и всё. Никаких мне Граалей не требуется, ни абсолютного знания, ни философских камней. Будь я чуть лучше приспособлен к жизни, может, и захотел бы — но проблема в том, что этой-то приспособленности мне и не перепало. В самом начале я пытался измениться, подстроиться, смириться со своей судьбой... Не могу передать, какие страдания мне причиняла постоянная погружённость в жизнь. И что было делать, если я не собирался окончательно с нею прощаться?       Только взять судьбу в свои руки. Довольно быстро — по меркам мне подобных — я сообразил, что необходима какая-то прослойка между мной и жизнью. Некто в ней разбирающийся, деятельный, могущественный. С одной стороны, похожий на меня, а с другой — полная противоположность. Любознательный и неравнодушный к чуду, но при этом практичный, способный устранить все насущные проблемы одной левой. А главное — идеальный друг, повсюду меня сопровождающий. Настолько идеальный, что, само собой, таких не бывает. Вот его никогда и не было — пока не понадобился лентяю мне. Формы с тех пор он принимал самые разные, носил какие угодно имена или не носил вовсе, но идея его изменению не подлежит и подеваться никуда не могла. Он — мой друг-хранитель, мой друг-опекун. Мой оберег. Мой личный способ не расстаться с жизнью.       Обычно я об этом не думал и надеялся, что и остальные не обратят внимания. А Лойсо вот раскусил меня без труда, сразу, как только объявился. Как он тогда сказал? Что-то такое, не помню точно, о том, что я уже выбрал другого защитника. Знал бы он, как давно это случилось...       Вот почему спрашивать, останется он таким или нет, было глупостью. Тем не менее он не оставил вопрос без ответа.       «Если ты захочешь».       Я не хотел. И всё же он никак не изменился.       — Я могу умереть, да?       «Разумеется, Макс».       — Из-за букирабуки, этой древней штуковины... Ты понимаешь, о чём я.       «Вполне. Да, ты можешь умереть, по-настоящему, реально, навсегда, если эти слова помогут тебе проникнуться. Почему ты вообще в этом усомнился?»       — Не знаю. Просто понадеялся, что это — просто идиотское наваждение. Зря, конечно. А что написал Лойсо? Ты ведь успел прочитать? Можешь мне рассказать?       «Могу. И мог тогда, когда он это написал. До тех пор ведь лично у меня не возникало трудностей с тем, чтобы озвучивать тебе что бы то ни было. Просто Джуффин принёс с собой неудачу. Кости Смерти — которых, естественно, не существовало до тех пор, пока ты о них не услышал — появились именно у него на поясе, после того как Лойсо их уничтожил. И это Джуффин сказал тебе не заставлять меня читать ту надпись. Очевидная ерунда. Ему фатально не повезло, когда он случайно взялся за букирабуки — ты помнишь ту карту в ящике. И было бы странно полагать, будто это невезение с тех пор не усугубилось. Твоя болезнь частично его подчинила, сделала своим инструментом, между прочим, не очень-то и послушным, что делает ему честь. Не вини его, он и так оставался от тебя в стороне, сколько мог. Ты и сам понимаешь, как сложно бывает удержаться от помощи тому, кто тебе небезразличен».       — Ещё бы я не понимал. Рванул ведь за тобой на Холоми.       «Вот видишь».       — Да, понимаю. И даже не сержусь на Джуффина. А что всё-таки написал Лойсо?       «Совет исключительно практичный. Подчинить себе мою волю и приказать мне найти силы закончить всё с наилучшим для тебя исходом. Мне даже нечего добавить в смысле формулировки».       — И для этого обязательно нужно подчинять твою волю? — с досадой спросил я. — А если я тебя убью? Это заклинание всё-таки не просто так называется смертным! Ты и сам помнишь, порой даже у меня срабатывает так, как должно.       «Порой, — сухо согласился он. — Скажи, ты испытываешь желание меня убить?»       — Таких дурацких вопросов ты-то мог бы и не задавать! Но всё же... Знаешь, лучше объясни, как мне разобраться самому. Не хочу рисковать.       «Тем не менее придётся. Самому тебе сейчас не справиться, просто поверь мне на слово».       — И всё-таки мне этот способ не нравится.       «Послушай-ка, Макс. Неужели ты думаешь, что я до сих пор не вытащил тебя отсюда лишь потому, что недостаточно хотел? Надеюсь, это не пришло тебе в голову... Как бы там ни было, причина в том, что у меня самого нет таких сил, и тебе это известно. Ты выбрал не лучшее время капризничать и, к тому же, успел наделать дел. Поверь мне на слово, твоё мышление уже не первый день, мягко выражаясь, несколько замутнено. Соберись и давай наконец заканчивай».       — Ладно, — вздохнул я. — Допустим, что ты не ошибаешься.       «Временами ошибаюсь. Более того, положись ты на моё ошибочное предположение о том, что защищён от случайностей, это могло бы стоить тебе жизни. Но сейчас я прав, а тебе хватит тянуть время».       Я прищёлкнул пальцами левой руки. Вообще-то мой Смертный Шар не трогает ни сновидцев, ни мертвецов, но я даже не сомневался, что сейчас сработает. Не просто же так он — любимое из моих наваждений, и даже идея его материальнее и прочнее, чем многие так называемые живые люди. Зелёный шарик подлетел к белому пятну, завис, словно бы в размышлениях, и аккуратно всосался внутрь.       У меня в голове снова прозвучал этот не поддающийся определению голос, не то человека, не то какого-то мифического существа, не то всё сразу:       «Я всегда с тобой, Макс».       — Ладно. — Я прикрыл глаза. — В таком случае найди силы...       Закончить всё с наилучшим для меня исходом? Не сомневаюсь, что для меня так бы и случилось. А для него?.. Извини, Макс, дорогуша. Момент не самый подходящий, но когда тебя это останавливало? Ты ведь понимаешь, что ему не место на булавке? Конечно, понимаю. Не место.       — ...найди силы сделать так, как хочется лично тебе, — закончил я. — И освободись от... всей моей власти.       И будь что будет. Именно так: что захочешь, полная свобода. Ужасно не вовремя, конечно (но сильно сомневаюсь, что наберусь решимости ещё хоть когда-нибудь залепить в тебя Смертным Шаром). Зато ужасно правильно. На всякий случай я спросил себя: доволен? И осознал, что да, вполне доволен, удовлетворён и опустошён одновременно. Не так уж и плохо! Совсем не плохо, если подумать.       Однако мне всё-таки придётся увидеть, что эта полная свобода значит. Позволив себе помедлить ещё какую-то секунду, я открыл глаза.       Шурф, в тёмно-синем лоохи и тюрбане, стоял надо мной и улыбался. А у него за спиной примостились дома Правого Берега — совершенно обычные, такие же, как и всегда. Точно, вот он, тот самый пейзаж, такой, каким был и должен быть. Теперь уже никаких сомнений.       Шурф подал мне руку и помог подняться на ноги; одежда вмиг стала сухой и чистой.       «Узнаю...» — успел подумать я, мысленно усмехаясь. А потом он обхватил мой затылок и прижался ко рту губами раньше, чем я хотя бы обрёл равновесие. Я в недоумении таращился в его смеющиеся серые глаза. Он на миг прикрыл их, целовал меня ещё секунду и отступил на полшага назад.       — Не бойся, — произнёс он мягко. — По большому счёту я просто кое-что повторю. Хотя раз уж ты предлагаешь сделать так, как мне хочется, можем устроиться и поудобнее.       Он по-турецки уселся на мостовую и похлопал перед собой, выжидательно глядя на меня. Я растерянно шлёпнулся, куда он показывал.       — Предлагаю, говоришь... А что, мои Смертные Шары тоже протухли?       — Не так-то ты и хотел меня подчинять, м? — ухмыльнулся Шурф. — Всё-таки ты знатный балбес. Но для дела хватит, а это главное.       Подвинувшись так, чтобы сидеть у меня за спиной, он погрузил правую руку прямо мне в бок. Я ойкнул, и Шурф тут же отреагировал:       — Потерпи немного. Не больно ведь?       — Нет... Скорее, щекотно.       У меня внутри будто крутились микроскопические ветерки. Шурф, видимо, ничуть не обеспокоенный тем, что его рука находилась ни много ни мало внутри моего тела, неторопливо провёл ею сначала вниз, затем вверх, и так несколько раз, будто пылесосил шубу. Щекотка послушно перемещалась следом за его пальцами, а я терялся в выборе, что предпринять: то ли хорошенечко встряхнуться, будто Друппи после купания, то ли протереть на всякий случай глаза. В конце концов, внутри меня ещё ни разу не щекотали!       — Да не крути ты головой, — недовольно попросил Шурф. — Вот так.       И принялся за эту многострадальную часть тела. Никогда бы не подумал, что выражение «прочистить мозги» можно применить настолько буквально. Скосив глаза к переносице, я рассматривал кожу у Шурфа на запястье. Какое-никакое успокоительное зрелище для моих потрёпанных нервов... А всё же хорошо, нервозно усмехнулся я про себя, что мозги у меня в голове, а не в заднице — анатомически, я имею в виду. Некоторые шутки про умелые ручки должны оставаться шутками.       Наконец Шурф извлёк ладонь: прямо над ней собрался небольшой, плотный, бешено вращающийся красный шарик — будто сгустившийся туман или спрей. На свободной, левой руке откуда ни возьмись засияла Перчатка, и Шурф аккуратно принялся водить вокруг собранного сияющими пальцами. На миг я засомневался: а ну как не сработает? Ведь букирабуки однажды уже уничтожило Перчатки — в тот же самый раз, когда Джуффин так неудачно схватился за карту. Перчатки попросту постарели и истлели вместе с телом Шурфа. Так будет ли это оружие, уже получившее представление о том, что такое смерть, действовать сейчас?       Будет, уверенно ответило мне что-то. Я хотел бы пафосно провозгласить, мол, сам Мир — но это был лишь мой собственный разум. Откуда-то я знал твёрже некуда, что в том числе и благодаря той гибели Мир столь прочно вызубрил, что такое левая Перчатка Смерти. Она рассыпалась пылью, распалась, можно сказать, на атомы — но никуда при этом не пропала. Её поглотило букирабуки, но оно ведь и само находилось в Мире.       Почему-то именно в этот момент, когда мне подумалось: «букирабуки поглотило Перчатку», — Шурф перевёл на меня взгляд и прищурился так выразительно, будто собирался сказать что-то важное. В последний момент, однако, передумал. А красный шарик начал словно бы нехотя таять, и я мысленно пожал плечами. Оружие сработало — так было бы о чём переживать.       Шар крутился у Шурфа над ладонью с гигантской скоростью, а вокруг обвивалась невидимая, но ощутимая мощь, да такая, что стой я на своих двоих, сбило бы в тот же миг! И столкнулся я с ней не впервые, ведь явно уже знал откуда-то это холодное чужеземное чувство... А впрочем, странно было бы, не покажись мне сила Шурфа знакомой, ведь так?       А он по-прежнему перемещал пальцы размеренно и строго, по чёткой, идеально ровной окружности, причём, казалось, никакого труда ему это не доставляло. Совсем недавно я задумывался, сколько бы потребовалось Золушек, чтобы отделить букирабуки от меня. Так вот: верный ответ исчисляется не в Золушках, а в Шурфах Лонли-Локли. И требуется он всего один.       Покончив с тем, что извлёк из меня, он поднялся, поднял руки, будто бог, насылающий проклятье, начал что-то читать — и над камнями мостовой, над серым Хуроном, над крышами домов, даже над самими облаками поднялся алый туман. Оранжевый спасательный круг немного помедлил и тоже взорвался красным облаком. С оглушительным свистом вся эта краска летела к Шурфу и завивалась вокруг его рук гигантским ураганом, а я сидел в самом центре, в оке бури, и впервые за ужасно долгое, как мне казалось, время видел цвета, чувствовал запахи и скорость собственных мыслей, и ощущал, как зверски успел изголодаться. Оказывается, слона бы я сейчас проглотил, даже предварительно не жаря. Можно и не солить. Главное, чтобы не убегал, хотя и в таком случае догоню и повергну в трепет любых пещерных охотников.       Но пока что я, задрав голову, глядел, как исчезает вихрящийся багрянец. А сила, которая сводила с ним счёты, кончаться не собиралась. Напротив, её стало больше, она ловила и обволакивала слетающиеся алые языки, и там, где они соприкасались, не оставалось ничего. Земля тряслась и пылила, трещали дома, Хурон высокими волнами выплёскивался на набережную. Нас с Шурфом вымочило, но ему сейчас и дела не было до подобных пустяков. Он напряжённо водил руками у себя над головой, словно толкал саму небесную твердь. Я, наверное, не слишком сильно удивлюсь, если когда-нибудь увижу, как где-то творится Мир. Но тут я понял, как его можно уничтожить.       Я сидел с открытым ртом, стряхивая с глаз речную воду, и словно в трансе следил, как текут и текут, и как обретают свою гибель алые воздушные потоки. Вокруг нас бушевала стихия, и тут хочется добавить: «которой не было ни конца ни края» — да только конец им как раз и был. Шурф, обрывки его голоса, яростный ветер, пыль, вода, ураган и затянутое многослойным багрянцем небо.       Наконец на горизонте небо просветлело. Последние струи цвета пожара устремились к худым рукам Шурфа и сгинули. Ветер, обалдевший от счастья, совершил вокруг него ещё несколько кругов и кинулся в радостную голубую высь. Однако остатки силы ещё крутились высоко у меня над головой. И вопреки моим ожиданиям они не рассеялись вместе с ветром. Шурф напряжённо развёл руки в стороны, будто пытался разорвать пополам необъятных размеров жевательную резинку.       — Нет, если разделить, то уже не хватит! — проговорил он с азартом. — Тогда по-другому.       Он снова свёл ладони, и между ними остался небольшой смерч, клубок чистого могущества.       — Ну-ка встань! Сделаю кое-что.       Я послушно поднялся — и Шурф вдруг запульнул этот клубок прямо мне в лоб, и я от неожиданности зажмурился. Наверное, мог бы ещё и подскочить — просто соображаю и двигаюсь для таких акробатических трюков слишком медленно. Когда я задался вопросом, а не летит ли мне, случаем, в голову какая-то неведомая хрень, всё уже было сделано, и Шурф с довольным видом пытался отдышаться. Впрочем, никакого вреда эта так называемая хрень мне, само собой, не причинила. Я только и почувствовал, как через меня пролетела приятная, успокаивающая сила — но почему-то насквозь и куда-то дальше. Словно бы коснулась на бегу. Однако когда я обернулся, позади ничего не обнаружил.       — Шурф, а... — сделал я попытку выяснить что-то о загадочном феномене, с которым в прямом смысле столкнулся, но не вышло.       — Тс-с! Подожди.       Пару-тройку секунд мой друг ещё стоял с закрытыми глазами и сосредоточенным лицом — а потом пустился бегом по пустой мокрой набережной и со смехом сбросил с головы тюрбан. Самое большое чудо — что до сих пор тот как-то умудрялся на ней держаться.       Я пошёл вслед за Шурфом, который, раскинув руки, нёсся куда-то вперёд. Мне чудилось, что его вот-вот подхватит ветер и он полетит.       — Макс! — Он вдруг в одно мгновенье оказался рядом.       — Всё закончилось?.. — спросил я, не решаясь в это поверить.       — Наоборот... Ничего не закончилось! Мы будем жить...       — И не только мы?       — И не только мы.       — Значит, закончилось, — улыбнулся я, не решаясь взять его за руку. — Я ничего не понял.       — Это бесстыдное преувеличение. Хотя бы что-то ты просто обязан понять.       — Ладно, допустим, я понял, кто тут самый великий Магистр. Такое и захочешь — мимо не пропустишь! Я бы и не подумал, что ты вот настолько могущественный. Когда в следующий раз меня впрягут в какую-нибудь нечеловеческую работёнку, пожалуй, посоветую им одного перспективного бывшего коллегу. Бесплатный сервиз из кружек лучшему работнику года тебе обеспечен, о наградах и почётных грамотах уже молчу. Главное только — торжественные рукопожатия устраивать с осторожностью, написать, что ли, всем на лбу крупными красными буквами «Товарищ! Дважды проверь, где Перчатки»... Подожди, а где Перчатки?       — Да если б я знал, — обрадовал меня Шурф. — Между прочим, она была всего одна, левая. Появилась, когда мне понадобилась, а как только я перестал в ней нуждаться, куда-то исчезла.       — Куда? — ужаснулся я.       Он пожал плечами:       — Это уж тебе лучше знать, чем мне. Я хочу искупаться, Макс, ты ведь не возражаешь?       — Я? Нет, знаешь, многократно пытался впасть в слабоумие, но так до конца и не получилось. Возражать самому сильному магу по версии журнала «Форбс» дураков нет.       — Да ты что, не узнал, что ли? — засмеялся он. И добавил, разглядывая мою недоумённую физиономию: — Это же сила из кристаллов Ордена Ледяной Руки. Помнишь, как она внезапно куда-то пропала? Ну, сообразил? Это я её забрал. Ты сам, между прочим, и приказал мне это сделать. Как ты впечатлился, однако!       И он прямо с берега широким прыжком сиганул в воду, оставив меня предаваться изумлению и запоздалому осознанию.              Ни для кого не секрет, что я не изменяю убеждению «не мой парень — это лучше, чем мёртвый парень». Но, знаете вы о том или нет, есть и ещё один принцип, которому я стараюсь следовать. Честно стараюсь, хоть выходит и не всегда, о чём я сожалею, потому что принцип этот для меня естественнее дыхания: «не мой парень — это лучше, чем парень по принуждению».       Нет, всё можно понять: интуиция меня обычно не подводит. А тут нешуточная, смертельная опасность. Может, когда я плюхнулся Шурфу на стол, то и не отдавал себе отчёта, от чего он должен меня спасти — да и вообще, что спасать меня принципиально требуется. Но интуитивно чувствовал, что держаться к нему необходимо как можно ближе. То есть совсем без тормозов. По максимуму. Дружить — отлично, переспать — просто замечательно! Думаю, если б можно было Шурфа проглотить, словно некую чудодейственную пилюлю, или залезть в него, как в костюм барашка с молнией на спине, я бы и этим не побрезговал. Когда речь заходит о безопасности моей собственной шкуры, вся привередливость резко куда-то улетучивается. В страхе за свою жизнь я бы не задумываясь жрал младенцев и душил умилительных котяток — знай я наверняка, что именно таков дурацкий, но единственный способ выжить. Что уж там говорить о том, чтобы забраться Шурфу в штаны! Даже если столь плебейской одежды он отродясь не носил. Да и тот сон длиною в три с лишним года, в котором Шурф сам сделал ко мне первый шаг и влюбил до мозга костей, я уверен, был не чем иным, как вывертом моего собственного организма, чем-то вроде работы иммунной системы. Мол, ещё не понял, дорогой хозяин, что вляпался — ну и чёрт с тобой, главное, травку целебную пожуй, а полезность её можешь не осознавать.       А теперь опасность успешно миновала. Ура.       Я шёл, отставая от Шурфа на полшага, и не торопился брать его за руку — хотя соблазн был, конечно. Отвернувшись, я ухмыльнулся. Когда ещё прикоснёшься к Великому Чуду в лице Великого Магистра, являющего собой воплощение Великой Мокрости? Он только что вылез из реки и сушиться не спешил; со слипшегося, потяжелевшего от воды тёмно-синего лоохи стекали ручьи, и это его, надо понимать, вполне устраивало. Вероятно, потому что кроме меня его всё равно никто не видел. Вокруг так и не появилось ни единой живой души.       Однако в таком восхитительном настроении, как сейчас, я видел своего лучшего друга разве что на Тёмной Стороне. Даже не знаю, почему мне не удавалось разделить его восторг. Вроде бы всё хорошо? Да, лучше некуда, я буду жить, и Шурф тоже. Но это он брёл вдоль Хурона, словно пьяный от счастья, оставляя за собой мокрый след на тротуаре и слабый запах речной воды, а я равнодушно тащился чуть в стороне. Может быть, просто в глубине души ещё не поверил, что и вправду всё хорошо?       — А всё-таки странная у меня судьба, Макс! — хрипловато заметил Шурф, приподняв брови. — Я снова получил, что хотел. Но до чего необычным способом!       — Да уж.       Я заставил себя улыбнуться. Он прав, такими путями могущество ещё, наверное, никто не обретал. И раз уж это представляется ему забавным, то кто я такой, чтобы портить веселье. Он смотрел на меня, такой искренний, искренне счастливый. В его глазах светилось упоение, а улыбка сияла, словно небольшое солнце. Тёмные волосы прилипли к блестящему от воды лбу. Шурф практически слепил мне глаза. Если бы я не любил его с того самого сна, то пропал бы теперь. Я сложил руки за спиной.       — Давно хотел попробовать, как ты, — улыбнулся он надменно и ребячливо, так необычно, но в то же время исключительно по-своему.       — Вот как?       — А ты думал! Ужас, катастрофа, неведомая опасность, непойми что творится — а посреди всего этого ты, крутой, как Лойсо Пондохва из городских слухов.       — И как? Понравилось?       — Крутизна подобного уровня — ещё как. В этом предчувствия меня не обманули. Теперь я уверен, что магия двести тридцать пятой ступени вполне реальна, и это одно из самых восхитительных открытий, что мне доводилось делать. Но, признаюсь тебе, предварительно пришлось изрядно понервничать.       — Верь мне, не тебе одному.       — Как считаешь, — Шурф взглянул на меня с хитрецой и вдруг, легко развернувшись на носках, замер прямо передо мной, — мы заслужили передышку?       Я чуть не врезался в него по инерции — и в груди легонько кольнуло от того, как просто было бы к нему прикоснуться. Можно было бы даже на случайность списать, столкнулись и столкнулись, чего тут. Даже жаль, что я так неудачно ловко успел затормозить. Тормоз я всё-таки порядочный. И процедуру торможения проделываю когда надо и не надо, как в физическом смысле, так и в мыслительном.       Ну теперь-то уже поздно было за него хвататься и делать вид, что это не я, оно само. Но и отойти я, правда, тоже не отходил. Медлил, понимая, как глупо это выглядит, и надеялся, что Шурф спишет всё на какую-нибудь мою рассеянность. А какие всё-таки внимательные у него глаза! Растянув губы в улыбке, я шагнул назад.       Шурф тронул меня за плечо:       — Ты чего на меня смотришь, как будто в первый раз увидел?       Ну да. В каком-то смысле именно так. Я вдруг понял, почему не чувствовал радости. Вообще-то париться о тех проблемах, которые ещё не наступили, мне не слишком-то свойственно. Но теперь, когда я недвусмысленно освободил Шурфа от всей своей власти — что делать, если влипну опять? Сложить ручки и сдаться? Или придумать нового, так, что ли? И всё по второму кругу? Размышлять об этом и дальше совершенно не хотелось — словно от моих чересчур навязчивых мыслей Шурф мог исчезнуть. Я посмотрел на солнце и против воли улыбнулся.       — Да так. Просто вспомнил ту загадку и задумался, что бы ты ответил сейчас, — сочинил я на ходу.       — Загадку про юношей, которые с размахом подошли к вопросу ублажения? Сейчас я бы мог дать тебе все ответы сразу, и мы насчитали бы человек пять или больше кандидатов в счастливчики. Но мне в голову пришло кое-что поинтереснее. Один факт, который, возможно, и тебе доставит некое удовольствие. Ты когда-нибудь слышал про Великого Магистра Ордена Большой Загадки? Он существовал и распался задолго до Смутных Времён.       Я сделал вид, что заинтересовался:       — Представь, как-то меня эта радость минула. Но ты меня уже заинтриговал, продолжай. Уж больно Великий Магистр название выбрал... загадочное. Что там с этим незаурядным господином?       — О, совершенно всё. Начиная с того, что этот, как ты выразился, незаурядный господин был незаурядной леди по имени Яо Фикирати. И это практически единственный известный истории случай, когда орден основала женщина.       — Начало уже неплохое, — оценил я.       — Дальше — лучше. Леди Фикирати родилась в Альчиле, но переехала в столицу, когда ей исполнилось сто пятьдесят один. И сразу открыла две важные для себя вещи. Во-первых, её, как она писала в дневниках, «некоторые врождённые способности» в непосредственной близости от Стержня превратились в такую мощь, какой позавидовал бы и мой покойный предшественник. А во-вторых, столичные жители использовали дарованную им силу, по её мнению, бездарно и тошнотворно скучно. В общем, поболтавшись некоторое время в Ехо и понахватавшись по верхам каких-то знаний, которых при её талантах могло хватить примерно чтобы весь Мир поставить с ног на голову, она объявила о создании собственного Ордена. И пообещала, что каждый, кто туда вступит, утроит свою силу, причём в отличие от большинства традиционных орденов, сразу. Желающие, как ты можешь догадаться, нашлись. Вот только что нужно сделать, чтобы стать членом Ордена, никто не знал. Это предлагалось угадать.       — Так, — кивнул я заинтригованно. — Примерно понимаю, откуда взялось название.       — Ты забегаешь вперёд. Тогда его прозвали просто Орденом Загадки. Так вот, спустя какое-то время обнаружилось, что в этом Ордене состоит примерно дюжина человек, исключительно мужчины, в основном юноши, весьма приятной наружности. Никто из них, тем не менее, даже самым близким не спешил докладывать, что они сделали, чтобы присоединиться к леди Фикирати.       — Но сила-то хотя бы у них выросла?       — Как и было обещано. В общем, несколько молодых друзей пораскинули мозгами и стали набиваться леди в постель. А она не спешила отказывать, наоборот, назначила каждому место и время встречи... Однако в нужный момент сэры обнаружили, что собрались все вместе в одном полутёмном романтично обставленном помещении.       Я со смешком закрыл лицо рукой.       — Да, ты понял всё правильно. Далее леди Фикирати попросила сэров её развлечь, но объяснила, что сама, к сожалению, принять участие в забаве не может, потому что в противном случае ритуал вступления, он же — обретения силы, пройдёт неправильно... Как ты понимаешь, эта была полная чушь. В общем, те из юношей, что решились остаться, попытались в меру своей сообразительности повеселить леди, которая с заметным удовольствием наблюдала за их попытками. Не побоюсь предположить, в какой-то момент там можно было полюбоваться и зрелищем из твоей загадки...       — Знал, что женщины — коварные существа, но чтобы настолько!       — Не так уж она была и коварна. В конце концов, тех, кто ей понравился, она и вправду принимала в свой Орден и одаривала силой — как позднее вскрылось, просто делилась своей собственной. Однако вернёмся к тем друзьям. Были среди них двое: сэр Малки и сэр Трумми. Первый не отличался большим умом, зато второй отличался большим мужским достоинством. В дневнике леди Фикирати говорится, что о размере его естества в узких кругах столицы ходили прямо-таки легенды. Так вот, однажды несколько подружек напоили нашего не блещущего сообразительностью сэра до состояния беспамятства, желая выведать, что же требуется для вступления в столь многообещающий Орден. Не удивлюсь, если ими двигало желание протолкнуть туда же своих братьев или любовников. И сэр Малки в конце концов не удержался и пожаловался подружкам на трудности проникновения... не хихикай так, Макс, в Орден, разумеется. Видишь ли, при всей многолетней дружбе сэр Трумми открылся ему с ранее неизведанной стороны. Не то чтобы он не подозревал, чем именно его приятель прославился среди столичных красавиц, но теперь воспринял эту информацию, надо полагать, как-то по-настоящему глубоко.       — Наверное, близко к сердцу. — Я сам не заметил, как засмеялся.       — Довольно близко, — задумчиво согласился Шурф. — В общем, тогда-то народная молва и породила название в том виде, в котором оно дошло до нас.       — А я бы назвал его Орденом Большой Отгадки, — усмехнулся я. — Твоя правда, Шурф, верю, что больше всех развлеклась леди Фикирати. Бог ты мой, какие интересные у людей бывают развлечения...       Он мягко положил руки мне на талию:       — Ну, теперь ты немного расслабился?       Уткнувшись ему в плечо, я молча вздохнул.       — В чём дело, Макс? Мне тебя отпустить? Я думал тебя развеселить, а ты грустишь.       — Прости, дружище, я просто должен тебе кое-что рассказать. Дело, понимаешь, в том, что ты в меня на самом деле не влюблён. И никогда не был.       — Вот как? — с некоторым удивлением переспросил Шурф.       — А тебе ничего не казалось странным? Как я сходил по тебе с ума, фактически боялся остаться без твоей компании? С какой скоростью мы друг в друга втрескались? Как сильно? Что Безумному Рыбнику было страшно даже подумать о том, чтобы причинить мне боль, хотя он никогда меня прежде не видел? Что он почти сразу меня захотел, хотя не должен был, ты сам говорил? Так вот, всё это было моё стремление любым способом привязать тебя к себе. Знаешь, когда я свалился к тебе на стол... Букирабуки ведь уже было со мной. И где-то в глубине души, наверное, я чувствовал, что мне нужен кто-то, кто от него защитит. И выбрал тебя. Я это не обдумывал, просто заявился к тебе. И сам себе послал сон, в котором в тебя влюбился. Я обещал тебе про него рассказать, но не успел, ты умер раньше. А если бы успел, ты бы, наверное, и сам обо всём догадался.       Шурф некоторое время сосредоточенно меня изучал.       — И что ты теперь собираешься делать? — осведомился он.       — А что тут делать? Я уже говорил тебе, что умею ничего не хотеть от тех, кто мне нравится.       — То есть я тебе всё-таки нравлюсь, — наклонил он голову с улыбкой.       Я замялся.       — Ну... Это не имеет такого уж значения.       — Но с чего тебе в голову взбрело, что ты мне — нет? — спросил он снисходительно. — Склонен ты всё-таки излишне усложнять и мыслить катастрофами. Кстати, по поводу Безумного Рыбника можешь не переживать, всё проще, чем ты вообразил. Не могу поверить, что ты до сих пор не догадался, откуда взялась та сила в его времени.       — Вот теперь догадался, — распахнул я глаза. — Так это тоже ты, получается, устроил? А я всю голову сломал, кто это такой меня успокаивает и зачем...       — Как видишь, всё действительно закончилось хорошо. Теперь-то я это точно знаю. И могу сообщить тогдашнему тебе, пусть и не словами. Этот Мир меня явно любит, но не до такой степени, чтобы таскать записки из одного времени в другое.       — Так что, и по полу Безумный Рыбник тоже из-за тебя катался, чуть волосы себе не выдрал? — сурово осведомился я.       Шурф посмотрел на меня с усмешкой:       — Безумный Рыбник, Макс, и есть я. И поверь, уж лучше было тогдашнему мне сразу недвусмысленно усвоить, что вредить тебе — большая ошибка, чем эту ошибку допустить. И прежде чем ты спросишь: да, я-подросток поделился с тобой своей силой тоже благодаря моему вмешательству. И чем пытаться одним и тем же выражением лица продемонстрировать мне одновременно сочувствие и осуждение, задумайся о том, был ли у меня выбор. Твоё счастье, что я хороший медиум.       — Да уж, моё счастье. Так вот чего ты сидел такой задумчивый. И до этого запульнул мне в лоб этим клубком...       — Клубком? Интересные у тебя представления о великой магии.       — Не обращай внимания.       — Вижу, лицо у тебя всё ещё кислое. Ну да, ты же, наверное, до сих пор страдаешь из-за того, что я в тебя якобы не влюблён. Ладно, разберёмся с этим окончательно. Обрати внимание, что в твоей версии всего один недостаток — зато такой, что в другой ситуации я бы задумался о твоём здравомыслии. Но тут и задумываться не надо, и так понятно, твоей голове ещё нужно время оправиться. Не можешь же ты полагать, что не влюбись я в тебя, то и помогать бы не стал.       Я что-то невразумительно промычал.       — Э-э-э... Да нет, но... Так просто было надёжнее...       Шурф нахмурился:       — Это когда я заставил тебя усомниться в своей надёжности?       Я почесал в затылке. Потом почесал ещё раз, но ничего не изменилось. По всему выходило, что никогда.       — Но почему мы тогда друг в друга влюбились? — спросил я растерянно.       — С людьми иногда такое случается, Макс. И ни один учёный до сих пор не составил полный свод всех причин почему. Это серьёзное упущение для науки, согласен, но пока приходится довольствоваться общим пониманием.       — Но... Ладно, но... В смысле... Тогда что теперь? — Я вдруг ощутил лёгкую дрожь.       — Ну, если твой Смертный Шар сработал и всё так, как я хочу, то теперь ты меня поцелуешь, — улыбнулся Шурф весьма бессовестной улыбкой.       Зажмурившись от смеха, я наконец-то обнял его в ответ. И что меня так развеселило? Сам не знаю.       — Это что, любовь победила смерть, что ли? Так это уже не «Убик», а «Пятый элемент» какой-то...       — Какой-какой элемент?       — Кино про одну рыжую девицу и крутого парня, который её спас, а потом, э-э, у них случился бурный роман, — пояснил я.       Шурф высокомерно приподнял бровь:       — Ладно. Меня устраивает.       — Хорошо, — выдохнул я. — Потому что я в тебя влюблён куда сильнее, чем в каких-то кино.       «Вообще-то это называется «люблю», — додумал я про себя. — И просто не могу больше потерять. Просто не могу. Бывают во вселенной вещи, которые попросту невозможны».       Не тратя больше времени на болтовню, я прижался к его губам. Они были тёплыми, и мягкими, и ещё даже закрыв глаза я чувствовал, как Шурф улыбался их самыми уголками. Я коснулся языком его зубов, проник глубже и неторопливо, со вкусом облизал его язык. На этот раз я точно знал, что имею в виду.              — До одного я только дотюкать не могу...       — М-м?       Шурф чуть приподнял голову, которая до того покоилась на моём голом животе. Когда он успел так измениться? Уж вот мычание подобного рода ему абсолютно не свойственно! Или мне так только казалось?       — Почему здесь никого нет, кроме нас? Я понимаю, конечно, что Мир не настоящий и местные колоритные персонажи были наваждениями, за редкими исключениями в виде тебя или Джуффина... Кстати, а настоящий-то Мир где? И как туда попасть? И откуда именно, потому что в этом я тоже не то чтобы до конца разобрался. Вот, например, была же здесь куча народу, пусть и наваждений. Куда подевались?       Шурф с изучающим видом подпёр щёку рукой:       — В следующий раз, когда решишь засыпать своего собеседника вопросами, постарайся использовать какую-нибудь другую формулировку. Я-то уже достаточно к тебе привык и не удивляюсь, но кому другому может почудиться, что «до одного» говорится всего об одном вопросе.       — Из этого вышел бы охрененно полезный совет, дружище, который я бы прямо сейчас и применил — будь здесь хоть кто-нибудь кроме нас. Уж не заикаюсь о Джуффине или Сотофе, но хоть бы говорящая коза!       А лучше всего Лойсо, добавил я про себя. Шурф, конечно, сказал, что жить будем не только мы, но тревога нет-нет, да поднимала голову. А вот показался бы Лойсо на пару секунд — мне бы и переживать было не о чем.       — Не волнуйся, Макс, — отмахнулся Шурф непривычно легкомысленно. — Ты по ним сильно соскучился?       — Не то чтобы я именно соскучился... Но по одному верному признаку понимаю, что ожидать их появления не следует.       — И по какому именно, позволь узнать?       Я хмыкнул:       — Ты лежишь голышом на набережной.       Шурф перевернулся и закинул руки за голову:       — Ну, так потому что всё как я хочу.       — Неужели ты всю жизнь мечтал заняться любовью в публичных местах?       — В совершенно не публичных местах.       — Вот мне и интересно, чего они такие непубличные.       — А почему нет? Ты ведь сам уже всё объяснил. Говоришь ведь, что не соскучился... Ладно, я уже понял, что нужно растолковать тебе ещё одну очевидную вещь. Подумай, Макс, мы находимся в тебе самом.       — Во мне?!       Я сел и выпучился на Шурфа. Несчастные мои брови от удивления уползли, наверное, на другой берег.       — Как ты только этого не почувствовал... Мир, в котором мы оказались, сотворён из тебя в самом что ни на есть буквальном смысле. Это ты, а мы — внутри.       Обычно когда говоришь с Шурфом, небольшие кирпичики истины встают строго на свои места, туда, где им и положено быть. Но этот кирпич с размаху шмякнулся мне на макушку и отплясывал на ней джигу.       — М-да. Задумался я об этом Мире и ка-ак ничего не понял. А потом спросил тебя и ка-ак тоже ничего не понял... Я что, внутри самого себя, что ли? Нет, всякое бывает, конечно. Но почему тогда этот Мир мне не подчиняется, раз он и есть я сам? Почему я чуть не утонул? Хотя ладно, тут ясно: когда я прыгнул в воду, букирабуки ещё существовало.       — Оно подтолкнуло тебя ко многим сумасбродным поступкам, — не стал спорить Шурф. — Но, боюсь, в том, что Мир не подчиняется тебе в полной мере, есть доля и моей вины. Ты, конечно, и сам себя далеко не всегда слушаешься, но и привычка к порядку мешает тебе менять это место по собственному усмотрению. Я-то ведь тоже настоящий.       С этими словами Шурф пристально посмотрел мне в глаза и подмигнул.       — Не сходится, — буркнул я, отводя глаза. — Когда я пытался прогуляться по воде, а она не давала, тебя не было.       — Да какая разница! — с нетерпением отмахнулся Шурф. — Не предполагал, что скажу что-то подобное, но ты слишком много думаешь. Мы с тобой вдвоём в уникальном, удивительном месте, неужели тебе тут не нравится?       — Нравится, но...       — Знаешь, мне ни разу прежде не выпадало возможности лежать с кем-то рядом и в то же время — внутри него.       «Ну, это как раз легко устроить», — подумал я растерянно.       — Ну хотя бы ясно, почему мне становилось легче, когда кто-то умирал, — пожал плечами я. — И Куруш говорил, что оставаться дома будет проще... Тут, правда, наш умник ошибся. С учётом того, сколько времени я провожу в Мохнатом доме, пожалуй, улицы я помню лучше. Хотя какая разница? Без тебя-то даже Правый Берег чёрт-те во что превратился.       — Ну хватит уже думать, Макс! — Он вскочил, сгрёб одежду, наклонившись, и повесил её себе на локоть. — Лучше проверим, работает ли тут у тебя Тёмный Путь. И если да, то сильно ли этот Мир...       Он осёкся — будто опасаясь сболтнуть что-то лишнее. И прежде чем я успел его на этом поймать, протянул мне ладонь:       — Давай руку.              Мы оказались по бёдра в прохладной прозрачной воде. Стояли в широком ручье, заросшем по бокам изумительно длинными золотисто-зелёными травами, длинными настолько, что сначала почудилось, будто мы уменьшились до размера фей. Стебли образовали нечто вроде коридора, и что там, за ними, было не разглядеть. Светлые травяные кончики свисали прямо у нас над головой. Но нет, мы остались вполне своего роста: разноцветный песок на дне оказался крупным, но всё же обычным.       Я сделал пару медленных шагов. Тонкие ленточки водорослей щекотали ноги, рыбёшки длиной с мой ноготь деловитыми стайками сновали вокруг, и их спинки поблескивали под беззаботным солнцем. Ладно, отметил я, рыбы есть, и на том спасибо.       Шурф широко улыбался и щурился на солнце.       — Где мы? — спросил я.       Он покосился на меня, улыбка чуть потускнела.       — В Ташере, — пожал он плечами после недолгой паузы.       — А что, тут бывает Ташер?       — Может, и где-то ещё. Это так важно?       — Да нет.       Я уже понял, что говорить ему хотелось не обо всём, — ну так пусть. Засунув руку куда-то в складки его тёмно-синего лоохи, я подождал — это были крайне напряжённые секунды! — и вытащил огромный горячий мясной пирог на деревянной доске. Ладно хоть не из печки вместе с противнем.       Мы устроили пикник на берегу, на полянке, где цвели сиреневые ромашки и голубые в белую крапинку колокольчики. Шурф накинул скабу, улёгся на спину и, подложив скрученное лоохи себе под голову, глядел на небо. Я оставил его на прогалине одного. Он проводил меня задумчивым и не слишком радостным взглядом.       А я вернулся к ручью и брёл босиком по воде, пока ноги совсем не перестали ощущать ни тепло, ни прохладу. Остались лишь блики на воде, медитативно извивающиеся водоросли, серо-розовые отметины камушков — и то особое зачарованное состояние, что мне и требовалось. Вода стала совсем серебряной, трава качалась, будто под музыку, облака превратились в мрамор. Я привычно не заметил, как провалился на Тёмную Сторону, и ветер растрепал мне чёлку, а стайка рыбок, кружащихся в его потоках, осыпалась на плечи цветными лепестками. Тёмная Сторона осталась немного-не-той.       Так и должно было быть. Это ведь была моя выдумка, всего лишь порождение моего собственного сознания. Даже странно, что получилось так правдоподобно. И уж тем более что она со мной общалась, приветствовала, переживала, отвечала. И так натурально боялась того красного тумана, который чуть её не сожрал. Кстати, а почему он всё-таки на неё покусился? А, ладно, какая разница! Факт тот, что и Тёмной Стороной был сэр Макс. Беседы с самим собой не тянут на признак душевного здоровья... А как там поживает настоящая, задался я вопросом. И что всё-таки с Джуффином, и Сотофой, и Лойсо? И со всеми остальными? Бог мой, как давно я просто не разговаривал с Меламори! И Хумгат — мне обязательно надо в Хумгат. Не сомневаюсь, что теперь, когда букирабуки больше не высасывает из меня силы, я запросто сотворю свою куцую версию, откуда никуда невозможно попасть. Но хорошо бы проведать и то, что на самом деле называют Коридором между Мирами.       Когда я вернулся на поляну, Шурф был полностью одет. Мы какое-то время ещё побродили по лугу, хотя особым энтузиазмом мой друг больше не блистал.       — Эй, в чём дело? — поинтересовался я.       Шурф обнял меня в ответ и долго, как-то неистово целовал, а я пытался понять, что на него нашло. А потом на горизонте вдруг показался какой-то человек. Шурф ласкал мои губы, закрыв глаза и ничего не видя, и я хлопнул его по плечу:       — Смотри, кто-то идёт!       Но смотрел он только на меня. По крайней мере, ещё пару секунд, пока его лицо не приняло равнодушное выражение. Он сделал полшага назад, поправил тюрбан и развернулся.