Подорожник

Ратиславское княжество, Заречье 550 г. от Золотого Рассвета, месяц червень

Хлопала по воде скрученная рубаха. Руки у Чири уже устали, спина ныла, и больше всего хотелось опрокинуть горшок с щелоком да с гиканьем прыгнуть в Звеню, спрятаться в темных водах от удушливой жары и назойливого гнуса. Вместо этого девушка потерлась щекой о плечо, сгоняя наглого комара, вытерла со лба щиплющий глаза пот, размахнулась и снова ударила рубахой о воду. — Слыхали? Не вопрос — заклинание, к которому прибегали девушки каждый раз, стоило им собраться вместе за работой. Негоже отлынивать от труда, но вот так встать, передохнуть, выказать уважение к чужому рассказу — отчего ж нет? Чири с благодарностью к сплетнице выпрямилась, потянулась, разминая спину. Она бы и сама завязала разговор, да только что за новости она могла принести с мельницы? Жизнь ее была однообразна, даже скучна. Но оседлая фарадалка уже не представляла себе иной. — К деду Милобуду чародей давеча захаживал! — Эт зачем это? — Хворь излечил. Он же, помните, ходил скрюченный, спина как коромысло? — Ага, — поддакнула Сбыслава и села на кривые бревенчатые мостки, опустила ноги в прохладную воду, заболтала ими. Чири посмотрела на подругу с завистью, но повторять не посмела. Что можно светлолицей ратиславской девчонке, то не простят дикой фарадалке. Так же спросят однажды «Слыхали?», когда не будет ее рядом, не будет возможности ни оправдаться, ни огрызнуться. Прополощут ее как белье, да только не в чистой водице, а в придорожной грязи. А ей это никак нельзя. Только не теперь. — А сегодня смотрю — на яблоню полез, да так ловко! — Так кислые же еще, — удивилась Сбыслава. — Так ему не есть, ему силушку молодецкую показывать! — ответила чернобровая девица и заливисто рассмеялась. Как же ее зовут? Чири нахмурилась и наклонилась к воде, начав медленно споласкивать рубаху. Она никогда не была рассеянной, ни в свои десять, когда Милош увел ее за собой из лисецкой лавки, ни теперь, в семнадцать годков, что она снова встречала на мельнице. Милош приходил к ней потом, когда Башня была заложена. Звал с собой, хотел исполнить обещание, данное в пожранном тьмой и огнем городе. Жить в тепле, есть сытно, наряжаться как княжна. О чем еще могла мечтать фарадальская девчонка, последняя из табора? Ждана пригласила нежданного гостя в дом, угостила блинами и ни одного худого слова не сказала. Но Чири видела, как она всю ночь ворочалась на лавке, вздыхала надрывно и что-то безмолвно оплакивала. Чири смотрела и думала. А наутро помогла собрать гостинцев для Дарины, всучила их бессовестно хорошо отдохнувшему Милошу и сделала шаг назад, к застывшей истуканом Ждане. — Куда мне в Башню к чародеям? — рассудила девочка. — Сил у меня крохи, только чтоб самой не помереть. А здесь я пригожусь. Милош не стал ни спорить, ни уговаривать. То ли так впечатлился ее скупыми речами, то ли был рад скинуть с себя бремя давних обещаний. Только напоследок сказал, что Чири всегда сможет найти приют в Совиной Башне. Фарадалка у берегов Звени шумно выдохнула и зачерпнула воды, умыть лицо, пока деревенские подружки болтали. В ушах противно звенело, силы слишком быстро покидали Чири и постоянно хотелось спать. Такова ее плата за наивность и дурость. Чири вздохнула, собираясь с духом. Окажись рядом тот чародей, смог бы он разглядеть, что происходит? Или Чири, аккуратная, пугливая, и возможно только потому до сих пор живая, научилась делать это незаметно? Фарадалка умывала лицо, шею, руки. И тянула из девушек силу. По капле, по крохе, по едва ощутимой крупице. Ей некуда было торопиться. Работы было еще много, а разговоров — и того больше. — И чем же дед Милобуд ему заплатил? У него ж ни гроша за душой, — фыркнула с берега баба, чинившая дырявую корзину. Что толку стирать белье, коль на обратном пути оно все равно всё вывалится? Чернобровая, имени которой Чири так и не вспомнила, выпрямилась, руки в боки и выдержала эффектную паузу. — А ничем! Повисло недоуменное молчание, и только старые мостки жалобно скрипели. Чародеи берут плату за работу, справедливую, но немалую. Златоборск оберегал выходцев из новой Совиной Башни, но довольствием не баловал. Помереть с голоду чародеи не могли, но на всё прочее — извольте зарабатывать сами, на ратиславскую казну слишком много свалилось. — Эт как так? — первой пришла в себя баба. — А вот так! — гордая, будто сама исцелила немощного старика и не медяка за это не взяла, воскликнула чернобровая. — Дед Милобуд говорит, пришел к нему, значится, к ночи, уже немного оставалось до первых петухов. Стучит, кричит, мол, страждущие да болезные есть? Дед Милобуд послушал — чисто про него хлопец брешет! Ну и открыл. Зосия. Ну точно, девку звали Зосией, ее семья семь зим назад ушла из сгоревшего Совина искать спокойной жизни на востоке. Мать-ратиславка настояла, а отца тогда не стало, некому было отговорить. Чири покосилась на девушку, вещающую с мостков не хуже заправского скомороха. Ведь тоже чужачка. Даже враг. А ходит под ручку с ратиславскими девицами, будто они с детства под одни кустики бегали. Фарадалка потянулась к силе Зосии, укрепила нить и начала тянуть, аккуратно, по капле. От нее не убудет. А если что — подружки поддержат, вон как их много. Сбыслава болтала в воде тронутыми солнцем ножками, и мостки покачивались ей в такт. — И чаво дальше, ну! — не оценила баба очередную эффектную паузу. Зосия вздрогнула, будто очнувшись от наваждения, мимолетным жестом потерла переносицу и снова лучезарно улыбнулась. — А дальше чародей поглядел на него, закрыл дверь — и как начнет колдовать! Три дня и три ночи он… — Брехня! — довольно скалясь, припечатала баба, борясь с колющей руки лозой. — Чтоб Милобуд аж три дня не бегал к дружку своему, за беленькой? Да ни в жисть не поверю! И рассмеялась громогласно, победно. Зосия сжала руки в кулаки, открыла рот. Но не произнесла ни звука, только хватала им воздух. Чири запоздало спохватилась и отвязала нить от своего запястья. Вот же леший, никогда раньше она не теряла так контроль. Сколько она вытянула? Заподозрят ли ее, случись что сейчас с Зосией? Фарадалка горько хмыкнула себе под нос. Она как уголек, подкинутый в мешок с отборным зерном. Хочешь не хочешь, а взгляд будет притягивать, мозолить. Ей не стать незаметной, ей не стать своей. Так стоит ли пытаться? — Как выглядел тот чародей? Девушки покосились на нее с неодобрением. Грубый, будто простуженный голос фарадалки всегда звучал для них пугающе. Им нравилось, когда Чири молчала. Но Зосия вдруг улыбнулась, приняв вопрос за поддержку. — Дед Милобуд мало что запомнил. Одет хорошо, кафтан знатный. То ли светлый, то ли темный. — Да под этим делом оно всё одно, — засмеялась одна из девушек и характерно щелкнула себя пальцами по шее. Шутку сдержанно поддержали, и Чири заставила себя улыбнуться вместе со всеми, как бы ни была разочарована. По такому описанию она ничего не могла понять. Скрип-скрип-скрип. Болтают тонкие ножки, тревожат водную гладь. — Одно он точно запомнил, серьга у чародея была. Зеленая, в левом ухе. Или в правом… Чири вскинула голову, сердце забилось зверем. — И с лицом у него было что-то неладное. Скрип-скрип-треск. Девушки резко смолкли, замерли. Сбыслава испуганно вцепилась в мостки ладонями. А через мгновенье над Звеней пронесся дружный девичий вопль, заглушая противный скрип прогнившего дерева, и смолк, подавившись темной водой.