Fairytales: Our days

Машина неслась по шоссе, перед глазами бегали огни ночного Сеула, рокот шин убаюкивал. Хенджин высовывает руку из приоткрытого окна. Сквозь пальцы проходил вечерний воздух, лохматил светлые волосы. Он берет за запястье руку Чонина, что лежала совсем рядом. Чонин оборачивается к нему в полуулыбке. — Чувствуешь как проходит жизнь? — Хенджин скользит по тыльной стороне его ладони и равняет с ней пальцы. — Если ехать медленно, это так не чувствуется. Чонин льнет к его плечу и переплетает пальцы. Хенджин целует в лоб. — Если ехать медленно, можно заметить много всего другого, — говорит на это Чонин. Хенджин привык действовать сгоряча. Сломя голову бежать вперёд, посмотреть что же будет. Торопил Рождество и после ждал лето. Чонин же действует медленно, обдумывая каждое действие. Черепашка — так зовёт его в шутку Хенджин, но чаще, все же — лисенок. «Хоть у тебя и от лиса, только форма глаз. Ни толики хитрости, как же так можно» Во многом они с Хенджином различались. Проявление любви, стиль жизни, взгляды, планы. Слова, действия. Чонин давал время. Хенджин больше действовал и писал на холсте большими мазками. Все началось в один осенний день в фото ателье. Незнакомец, зашедший за своим заказом, рассматривал одну из картин Хенджина. Написанную буквально позавчера. Хенджин писал всю ночь, просто как сумасшедший. Это была одна из тех картин, после которой опускается приятное осознание правильности происходящего — он на своём месте. Парень рассматривал картину, чуть склонив голову набок. Бросив на него взгляд, Хенджин заметил мазок фиолетовой краски, что тянулся по кисти. И упустил тот момент, когда начал его разглядывать почти так же как и незнакомец его картину. — Это из «Близость», да? Нравится фильм? — Думаю он хорошо показывает обратную сторону любви. Вы тоже пишете? — Бывает. Но не так как вы, — отвечает Чонин и после его губы трогает улыбка. — А как я? Чонин неопределенно ведёт плечами и поднимает на него взгляд. — Устраиваете выставки? — Да. Будет в следующем году, — Хенджин делает шаг навстречу. — Так как же, как я? — Страстно. Это видно. В вас так много чувств. Вы пишете не отрываясь, в порыве вдохновения, — говорит Чонин, не сводя глаз. Губы складываются в полуулыбку и шёпотом он добавляет: — Это впечатляет. — Я впечатляю? — Я не привык спешить. Но должен признать, что да. Впечатляете. Чонин смотрит растерянно. Смущал и разговор вдруг перешедший на шепот и любовь с первого взгляда, о которой он был лишь наслышан и всерьез не воспринимал. Хенджин убирает пушинку с темных волос и складывает руки обратно на груди крест-накрест. — Что насчет поспешить со мной, опередить время? Чонин удивлённо поднял брови. Но так ничего и не сказал. И не возразил. Они знали тогда друг друга от силы полчаса. И Хенджину этого было вполне достаточно. Чонину катастрофически мало. Но оба полюбили. В помещении залитом солнцем, в маленькой студии Хенджина со стеллажом до потолка с выглядывающими бумагами, норовящими разлететься по всей комнате в один очень ветреный день, посередине стояли они вдвоём. До выставки остались пара месяцев. И картин с их встречи стало намного больше. — Как же тогда ты пишешь? — А? — Без чувств? — Без вдохновения. Мне просто подарили масло, я и попробовал. И честно, мне не очень понравилось, — с неловким смешком на щеках появляются ямочки, а глаза сужаются до щелочек. И для Хенджина мир впервые остановился. Его омывает теплая волна и очень хорошее предчувствие. В один момент Чонин — единственный человек в его небольшом мирке, красивее всех людей на свете и роднее всех на свете. Хенджин уже знал, что проведёт с ним оставшуюся жизнь. Он касается одними губами сначала одной, потом другой ямочки, прося разрешения. К тому времени, они встречались уже восемь месяцев. — Что насчет акварели? Давай порисуем как-нибудь вместе, — спрашивает Хенджин и проводит кончиком носа по пунцовой щеке, положив ладони на плечи. Ресницы, подсвеченные солнцем дрожали, челка пушилась. — Только, если станешь моим вдохновением. Руки Чонина прижимали к себе за талию и глаза смотрели с искренностью и глубоко спрятанным страхом. Чонин поначалу многого боялся. Оттого и предпочитал двигаться медленно. Отчасти из-за так необходимого чувства безопасности, чувства, что он ситуацию полностью контролирует и в любой момент может остановиться и обдумать все. Но. Таких людей как Чонин — все планирующих, продумывающих все до мелочей, ничего так не вдохновляло, не очаровывало, как потеря этого самого контроля. И это стало возможно только с Хенджином. Чонина потрясало до глубины души как умело Хенджин мог достучаться до его сердца. Сердца привыкшего к излишней серьёзности, холодности, раздираемого противоречиями, стремящегося к идеалу. Его сердцу внезапно открылся мир чувств, который начиная с детства был под запретом. И только перед Хенджином, он смог избавиться от всех масок и предрассудков. Они много разговаривали. Хенджин настаивал, задавал вопросы, пользовался самым действенным способом — просил поцеловать. Казалось бы, что может быть проще этого, но Чонин за это время стал до того сентиментальным, что таким простым это все уже не казалось. Хенджин умел такими просьбами, жестами доносить самое важное до Чонина, то что он все время стеснялся спросить. — Поцелуй меня. Чонин прикрыл глаза, оставил касание в уголке губ и накрыл его губы своими, поцеловал. В первый раз, в старенькой студии Хвана, окна которой выходили на солнечную сторону. С каждым поцелуем Хенджин отвечал на вопросы и страхи Чонина. Они были как еще одно я люблю тебя и я все также счастлив с тобой. Эта студия им обоим так полюбилась, что переезд представлялся сложной пыткой. Столько воспоминаний, столько разговоров, совместных вечеров. И кто знал, что последний вечер в студии наступит так скоро. Они решили провести его вдвоём, вспоминая все, чему здесь суждено было начаться и закончиться и за что они благодарны этому месту. Хенджин водил по спине и перебирал тёмные пряди. Чонин завел руку за талию, пододвинулся ближе и поцеловал в ложбинку между ключицами. По коже пробежались мурашки. Хенджин протиснул колено меж согнутых ног. Простыни не надолго прекратили свое шуршание, так похожее на шелест осенних листьев под ногами. Хенджин бросил взгляд из-под полуопущенных ресниц и Чонин уже знал, что за этим последует. — Поцелуй меня. Был ли в этом какой-то особый смысл или ритуал Чонин не знал. Может, в Хенджине говорила элементарная жадность. И своего эффекта он добился. Чонин теперь слышал очень многое на затворках сознания его голосом. Такие только их мелочи, только их шутки и разговоры оседают глубоко в памяти и отпечатываются на сердце. Чонин никого так не полюбит. И ни перед кем так не откроется как перед Хенджином. Время для них обоих то замедлялось, то бежало со скоростью света. Сложно было поверить в то, что близилась уже их третья годовщина. Хенджин не обманывал, не старался произвести впечатление, спрашивая, согласен ли он опередить время. И Чонин задумался об этом только сейчас, когда пришлось переехать из студии. Он все не находил себе покоя, мучился от вопроса: «приходят ли такие концы друг за другом и сколько их еще будет?» Они вышли из такси, не проехав и половины пути, просто потому что оба были очарованы вечером и свободным временем впервые за долгое время. Они шли по безлюдному району, держась за руки, топча под подошвой мокрые бордовые кленовые листья. Чонин чуть отставал, на что Хенджин обратил внимание и обернулся. — Раньше я не любил смотреть на небо, — произносит Чонин, запрокинув голову к звёздам. — Небо, звезды, космос, вселенная. Бесконечность. Это пугает. Но кому-то ведь нравится… — Не верь, если пугает. Кого бесконечность сделала счастливей? — говорит Хенджин и тоже поднимает взгляд на звезды. На удивление, их было так много. На темно-синее небо словно опрокинули пузырек с блестками. Завораживающее зрелище, которое Хенджину приносит лишь какую-то детскую радость, удивление. И никогда он прежде не думал о бесконечности. Но сейчас, здесь с Чонином, проскользнуло в мыслях, что не очень-то она ему нужна, вечность. Зачем вечность, когда есть такие моменты, как этот. Момент от которого сквозило романтикой осеннего вечера и тем, что так любил Хенджин — рассуждениями Чонина вслух. Когда тот не стеснялся и не закрывался в себе, не тонул в тревоге. Хенджин целует в лоб. Чонин кладет голову на его плечо. — Но я бы хотел верить. Конец это слишком грустно. Хенджин улыбается. Трогательно, с утешением, как только он и умел. Он заключает Чонина в объятия и целует в висок. — Всё становится более ценным, если у этого есть конец.

And so it is

Just like you said

It would be