Fairytales: Our days

Чонин помнил то, как, хмурились брови Хенджина, пока он читал. Как он, втянутый по самые уши в историю, абстрагированный от всего мира, переворачивал страницу за страницей, пока их поддевал ветер и доносился еле слышный шелест; закладки переливались на солнце и колыхались подобно огонькам. Чонину всегда было интересно что для Хенджина в книгах было настолько важным, что он хотел отметить это цветной закладкой для себя, запомнить, перечитать позже. Цитаты? важные моменты? интересные игры слов, которые можно произвести и в своих рассказах? Чонин был уверен, что Хенджин пишет тоже что-то. Эти вещи ведь очень взаимосвязаны. Чем больше человек читает, чем больше он испытывает желание писать. Все пишущие люди — люди читающие. Доказательство тому сестры Бронте и множество других. Наклеивание закладки для Чонина стало действием каким-то зачарованным, очень личным. Ветер поддевал его темные волосы. А уголки губ как-то раз, в тот самый день, когда они вместе поехали на пляж, приподнялись вверх. Хенджин потянулся к кармашку в рюкзаке и наклеил светло-оранжевую закладку. Чонин едва сдержался от удивленного вздоха. Хенджин пробежал по странице взглядом ещё раз и начал листать к прошлым к закладкам. Чонин не знал занятия увлекательней, чем это: Хенджин в полуулыбке перечитывает понравившиеся моменты, листает обратно к ним, пребывая в некоторой эйфории. — Я где-то слышал, что все читающие люди пишут. — Думаешь я писатель? — С легкой усмешкой спрашивает Хенджин и приподнимается. Чонин пожимает плечами. — Не знаю, просто хотелось узнать насколько это правда. Хенджин косит взгляд на стеллаж с книгами и опускает взгляд. — Ладно, да, я и правда пишу. Но не романы, а песни. В тот день на пляже Хенджин поднял на него взгляд и Чонин растерялся. Первым отвел, струсил. Хенджин плавно перевел взгляд на книгу, но глаза уже не бегали по строчкам. Казалось, что он задумался о чем-то. О чем-то, что на этот раз к сюжету книги никакого отношения не имеет. Чонин под пеклом солнца натянул на глаза панаму и лег на плед. В один день ты встречаешься с человеком взглядом и между вами будто натягивается красная нить, необъяснимая связь. Этот человек кажется роднее и ближе всех остальных в этом мире. Нить натягивается и кажется нет пути назад. Чем обернется эта связь — никому не известно. В комнате Хенджина через жалюзи просачивалось солнце. Оно плавно легло на стену, оставив стеллаж с книгами в стороне. — Напиши как-нибудь о счастливой любви, — вздыхает Чонин и проводит по помятой черной обложке тетради Хвана. — А она существует? — Усмехается Хенджин. Опершись лбом о колено Чонина, он оставляет пару поцелуев и ложится рядом. Тянется к темным волосам и те податливо, под его касания падают на виски. Чонин аккуратно поворачивается на бок и оборачивает руки вокруг талии. — Чонин-а, — протягивает Хенджин, то ли с укором, то ли опять умиляется с него. Одним уверенным и мягким движением рук, Чонин, оказывается в его объятиях, согревающих, как никогда уютных. Чонин думает «существует ли?», но так ни к чему и не приходит. Он чувствует касания по спине, мягкие, нежные, и то как длинные пальцы зарываются в волосы. И Чонину кажется, что все, что Хенджин делает — он делает специально. Давит на все зажимы, видит насквозь и не закрывает на это глаза. Получается Чонин был настолько очевиден? Хенджин все знает? — Мне нравится наблюдать за тем как ты читаешь и любопытно до сих пор какие моменты ты помечаешь закладками. — Чонин… — Хенджин приглаживает темные волосы на затылке и целует в лоб. Когда-то они уже говорили об этом. И Хенджин яростно спорил, доказывал, что Чонину не нужно его идеализировать. Говорил, что его жизнь не может крутиться вокруг него. И Чонин пытался. Пытался поменять мышление, переписать сценарий и стать кем-то более достойным Хенджина. Но вот так сложилось. Все расставания Чонин переживал очень трудно от того как легко привязывался к людям. Он растворялся в каждом партнере, а после оставался как без рук. Ни интересов, ни мечты, ни хобби. Любовь была его единственным спасением и стержнем. Даже, если с каждым разом этот стержень с треском надламывался, Чонин продолжал за него держаться. Он и подумать не мог насколько это страшно — спасти себя самому. — Я думаю, что любовь для какого-то может быть чем-то сложным, а для кого-то чем-то легким. И я думаю нам обоим тяжело. Хенджин медленно моргал, его дыхание выровнялось, но подходящую позу для сна тот найти никак не мог. Чонин кладет руку поперек талии, дает понять, что тоже не спит. Потому что если Хенджин не мог уснуть, значит его можно было отвлечь разговорами. Хван как-то рассказывал, что перед сном всегда становится более сентиментальным. — Прием, — шепчет Чонин и замечает как уголки губ Хенджина поднимаются вверх, — это консультационный центр Хенджина? — Да, вас что-то беспокоит? — Хван открывает глаза и переворачивается на бок. — Почему не существует счастливой любви? Хенджин проводит по руке и переплетает с ней пальцы. Для Чонина оба эти момента: когда Хенджин размышляет над чем-то и когда читает — всегда словно под завесой тайны и моменты особого очарования Хенджином. Перед ним не тот Хван Хенджин, который видится со своими друзьями, коллегами по работе и улыбается бариста в кофейне за углом. Перед ним совершенно другой он. И создается впечатление будто можно коснуться души, будто это и правда возможно, будто это не что-то эфемерное и незримое. — Может и есть, но это совсем необъективно с какой стороны ни посмотри. Влюбляясь, я никогда не надеюсь на хороший исход. Возможно, потому что я не люблю все просчитывать. — Возможно. — Но ты, Чонин. Ты возводишь любовь в абсолют и любишь отчаянно. — Возможно, я не знаю как по-другому. Хенджин заводит руки за шею Чонина, пока руки обхватывают за талию. — Знаешь, Джинни, пиши, что хочешь. Это ведь твои чувства. Если для тебя ее не существует, я не буду навязывать. — Но для тебя существует? — Да. — Это мне в тебе и нравится, Чонин. Очередная боль или самая сильная любовь, Чонину пока не суждено было узнать. Но эта красная ниточка на запястье не петляла и сидела плотно, потому что оба любили. По-своему.